Артисты труппы

Артисты, занятые в спектаклях МХТ

Театральные впечатления Павла Руднева

Павел Руднев, Новый Мир, 27.04.2005
Пафосное посвящение cоветскому театру и режиссеру Всеволоду Мейерхольду, обозначенное в рекламной продукции мхатовской премьеры, — едва ли жест сколь-нибудь серьезный. Не подношениями, не гекатомбами, не плетением венков в память эпохи заняты создатели спектакля, но бесцеремонным и жестоким забиванием гвоздей в гробовые доски — уходи, легенда, уходи, отлетай, навязчивый призрак, да поскорей. Вооружившись памятью о советском театре, МХТ устраивает очередные (к великому сожалению, не последние) похороны советского стиля жизни — так было бы сказать вернее.

Кирилл Серебренников, режиссер без отраслевого образования, лидер нового театра и яростный отрицатель старого, начавший карьеру с чистого листа, не имеющий преемственности и «рукопожатий» с великими, варвар-первооткрыватель, дикарь-самородок, — он, разумеется, никакого образа советского театра в личной культурной памяти не носит. Кирилл едва ли мог столичный советский театр знать по возрасту и по своему провинциальному прошлому и в книги театроведческие не вгрызался, ибо, по собственному признанию, испытывает аллергию на книжную пыль. Посвящая собственный продукт советскому театру, режиссер всего лишь выстраивает личные отношения с призрачным мифом всеобщей культурной памяти.

Понять и принять спектакль помогает только отсылка к Мейерхольду. Сделанный Мастером в 1924 году «Лес» хоронил эпоху Островского и максимально отвечал задачам революционного времени: смеясь и издеваясь, расставаться с прошлым. Купеческо-помещичью среду Мейерхольд разукрашивал в краски цирка, буффонады и фарса, страдания героев прошлого выражал через физиологические акты и аттракционную режиссуру. Интрига Островского была не более чем интригой какой-нибудь французской комедии, которую Мейерхольд осваивал с помощью вневременной бурной театральности и социальных масок, искажающих в зеркале пародии облики и типажи прошлого. Это был один из самых долгоживущих спектаклей Мейерхольда — на этом роскошном, разукрашенном пепелище сгорала эпоха, «гробы повапленные». И, видать, многих сумел согреть этот костер.

Между премьерой мейерхольдовского «Леса» и революцией как крушением старой жизни прошло семь лет. Между премьерой «Леса» Серебренникова и крушением советской старой жизни — четырнадцать. И уж не так мучит советская жизнь Серебренникова, как мучила косность старой России застрельщика театральной революции Мейерхольда. Что-то другое и что-то глубоко личное пытается продемонстрировать нам своей феерией Кирилл Серебренников, застрельщик нового театра и человек, рожденный стать лидером русской сцены начала XXI века.


Коллизия «Леса» разворачивается в брежневский застой, на лесной даче партийной вдовы Гурмыжской (Наталья Тенякова). Просторная крупногабаритная студия «окнами в поле». Зеркальный паркет, привычный к дорогой мастике. Хрустальные люстры с оправленными в золото брюликами. Латвийская радиола с подсветкой. Финские фотообои. Фортепиано в зале. Занавеси вместо дверных проемов. Разжиревшая обслуга ходит в телесного цвета гольфах, тапках и крахмальных передниках. Приживалки (Серебренников меняет пол Бодаева и Милонова) обряжены как секретарши директоров заводов — немыслимые халы на головах, пиджаки и юбки из толстого сукна, широченные бедра, лаковые толстые туфли на каблуках, толстые и широкие галстуки, броши величиной с ладонь. Встреча Счастливцева и Несчастливцева (Авангард Леонтьев и Дмитрий Назаров) в станционном буфете — с толстыми пивными кружками, окнами в разводах штукатурки и дребезжащими лампами дневного света. Финальное свадебное застолье в виде столовского банкета. Все узнаваемое — и все такое далекое.

Мейерхольду хватало фразы у Островского «Я не мордва некрещеная…», чтобы вывести на сцену целый мордовский хор, сопровождавший в Театре им. Мейерхольда купеческую братию. Серебренникову хватает этого «напоминания», чтобы хор мальчиков и девочек в белых рубашках и блузках повсюду сопровождал Восмибратова и его сына Петра (Александр Мохов и Олег Мазуров). Здесь прием более чем оправдан: очень точно ухвачена любовь партийной элиты к стайкам чистеньких, беленьких младшеклассников (ритуал на Мавзолее!) и вообще какая-то особо нежная любовь советского человека к хоровой музыке. Хоровая музыка как воплощенный и зримый идеал официального советского искусства, квинтэссенция коллективизма и принципа «молодым везде у нас дорога». Дети поют вокализы и «Беловежскую пущу», сопровождая тему российско-белорусских отношений коллективным шевелением искусственными веточками.

Более того: любовь стареющей Гурмыжской к резвому гимназисту Буланову (Юрий Чурсин) объясняется той же (буквально: педофилической) страстью к аккуратненьким белым сорочкам, выглаженным брючкам и ангельским голоскам. Буланов очень быстро осознает «магическую силу искусства» — в минуты отдыха барыни он шустренько, мальчишечкой встает рядом с фортепиано и тонкоголосо заводит все ту же «Пущу». Ручки по швам, работает только корпус, услужливо в такт мелодии прогибающийся к слушательнице, упругие губки, в движениях которых заложена вся старательность хорошо воспитанного мальчика. Комсомольское счастье ждет такого Буланова в будущем, но повезло парнишке еще больше — попал и в постель к вдове, и обеими руками в ее кошелек. Но Серебренников покажет Буланова и в одиночестве, «самого по себе», — ту же ненавистную «Пущу», занимаясь утренней гимнастикой, молодой человек будет искажать вкривь и вкось, пропевая ее и в пародийно рбоковой манере, и в джазовой. Он знает одно: барыне — нравится; значит, должно понравиться и мне. Юрий Чурсин увлекательно играет в подбор интонаций, в имиджевую мимикрию, в умение «подходить» под цвет обоев. Цинизм их отношений режиссер усиливает обилием лилий в доме Гурмыжской — порочная властная дамочка, видно по всему, обожает белые цветы, аллегорию святости и невинности, — именно то, чего ей так не хватает.

Многие поспешили обвинить Кирилла Серебренникова в плагиате у Кристофа Марталера и Алвиса Херманиса. Наивно было бы полагать, что Серебренников, не раз доказавший свою способность изобретать и обживать собственные художественные миры, занимается нечестным промыслом. Век постмодернизма и интернет-технологий и вовсе отменил понятие заимствования как плагиата. И «Прекрасная мельничиха» Марталера, и «Ревизор» Херманиса были спектаклями про то же самое — о том, как эпоха тормозит развитие человека, о застое, сковавшем кровотоки живых организмов. Не заимствует Серебренников чужие авторские миры, а находится с ними в сотрудничестве, обозначая с помощью цитат некие художественные идеи. Он действует здесь буквально как ученый, приводя высказывания именитых коллег как подтверждение своих и без того аргументированных слов. Иначе бы не были столь явны приметы «заимствований» — жирная обслуга из латвийского «Ревизора» (см. «Театральные впечатления» в «Новом мире», 2004, № 3), антураж роскошной гэдээровской мебели из глянцевых импортных журналов и неоновая надпись «Не удавиться ли мне?», повторяющие пародию на сникший немецкий дух в «Die Schцne Mьllerin» Кристофа Марталера.

Многие также поспешили назвать «Лес» крупной политической акцией — в театре с федеральным финансированием тысячный зал заставляют буквально бесноваться от действительно талантливой и тонкой, но принципиально не эстрадной пародии на Путина. Президент России, по мнению авторов спектакля, — это окрепший Буланов, получивший ключи от кладовых и власть от удовлетворенной вдовы. Гимназист умеет мгновенно преобразиться, в мгновение ока изменить свой характер. На столовском банкете, окруженный толпой детей, Буланов произносит свою финальную речь в микрофон, с характерной постановкой рук и отрывистой манерой разговаривать. По мановению руки детский октябрятский хор запевает «Беловежскую пущу», обозначая мир будущих покорных двойников-булановых, готовых исполнить волю Гурмыжской, которая (воля) совпадает здесь с государственными культурными инициативами.

Но не единой пародией жив сей фрагмент, не Путина конкретно пытается прищучить режиссер Кирилл Серебренников, он слишком умен для ремесла такого. Когда режиссер выводит в финале под руку Буланова, прикинувшегося Путиным, и Гурмыжскую, прикинувшуюся Аллой Пугачевой в парике, с голыми коленками и в желтеньком девичьем платье цельного кроя, Серебренников сознательно смешивает времена, приравнивая брежневский застой к путинскому безвременью. Банкет по высшему разряду в горкомовской столовой, Путин и Пугачева под руку, толстозадые секретарши в начесах, суетливые горничные в гольфиках — это мир уродов без времени и места, мир, одинаковый во все времена, душащий и косный, мир эстетического безразличия. Серебренников в финале выводит летку-енку как буквальную цитату из спектакля Александра Лыкова в петербургском театре «Особняк» (2002): «Я? не я? она? и я?», где финской мелодией и соответствующими танцевальными движениями обозначался мир цирка, дьявольская клоунада, те правила игры, по которым нас заставляет играть буржуазное общество. Лыков делал спектакль-покаяние об актере, глубоко раскаивающемся в том, что был вынужден пойти по одной дороге с миром уродов.

И в этом смысле Серебренников никак не искажает исконного, островского смысла пьесы «Лес»: это спектакль о торжестве богемного стиля жизни, об артистической среде как способе не участвовать в уродстве повседневного и неизменчивого существования. Нищие актеры Счастливцев и Несчастливцев, стяжатели и нестяжатели, бездари и гении, художники без места прописки, — прекрасны без прикрас, без утайки чисты и открыты, бескорыстны и виртуозны. Для них девушка Аксюша — что ангел с крылышками, небо — все в звездах, а лес — чистая поэзия без материальной заинтересованности. Для них любая коммерческая разборка превращается в сценический аттракцион и репетицию, отработку разученных ранее приемов. Они говорят, цитируя великих (Несчастливцев приходит в дом Гурмыжской с поэмой Бродского «Гость»), и совершают красивые поступки, опираясь на мировой театральный опыт. Артистизм, «живая душа», актерское сердце — вот неразменный козырь, предъявив который миру можно существовать в нем, но не равняясь на него.

Рисуя круг Гурмыжской, круг провинциальной королевы пенсионного возраста, уродливую духовную глухомань, Серебренников, кажется, живо вспоминает свою юность — ростовский театральный мир, «в детство обратный билет», мир, где художником пренебрегали и выставляли за порог, где гнали и не верили в будущность эксперимента. Где любое начинание очень просто было загасить — у власти были все средства и навыки по такой «работе с молодежью». Где очень часто приходила мысль: «А не удавиться ли мне?» — и где перед тобой стояла реальная опасность спиться и потеряться. «Лес» с нами, «лес» рядом, и только самый наивный человек способен поверить в то, что к актерам и художникам теперь в обществе совсем иное отношение, чем в стародавней пьесе Островского. Чистеньких, воспитанных пионеров всегда предпочтут компании вольных, расхристанных художников.
Пресса
Пессимистическая комедия, Вадим Рутковский, CoolConnections.ru, 23.03.2021
Юрий Чурсин снова сыграет в МХТ, Татьяна Власова, Театрал, 22.08.2020
Актёр Юрий Чурсин: «Не хочу усугублять фобии зрителя», Ирина Стропова, обозреватель «Добрый вечер», 9.08.2013
Юрий Чурсин: Красота — ориентир, от которого я строю все остальное, Александр Смольяков, Театральная афиша, 05.2012
Цена вопроса, Ольга Фукс, Вечерняя Москва, 28.05.2007
Казус Катуриана, Алена Карась, Российская газета, 15.05.2007
Расскажи нам о зеленом поросенке, Олег Зинцов, Ведомости, 15.05.2007
Дети на сцене играли в гестапо, Марина Давыдова, Известия, 14.05.2007
Кирилл Серебренников приглашает на казнь, Алла Шендерова, Коммерсант, 12.05.2007
Актер внутреннего театра, Екатерина Васенина, Новая газета, 19.04.2007
Актер внутреннего театра, Екатерина Васенина, Новая газета, 19.04.2007
Клиент всегда прав, Ирина Алпатова, Культура, 11.01.2007
Клиент всегда прав, Ирина Алпатова, Культура, 11.01.2007
Шекспир на Пенсильванщине, Ольга Фукс, Вечерняя Москва, 10.01.2007
Шекспир на пенсильванщине, Ольга Фукс, Вечерняя Москва, 10.01.2007
В МХАТе только девушки, Марина Райкина, Московский комсомолец, 31.10.2006
Неожиданная «Жертва», Валерий Кичин, Российская газета, 23.10.2006
Театральные впечатления Павла Руднева, Павел Руднев, Новый Мир, 27.04.2005
Кому свадьба, кому правда, Анна Гордеева, Время новостей, 27.12.2004
«Лес» стал пущей, Роман Должанский, Коммерсант, 27.12.2004