Письма

[1922–1942]

Письма

[1922]

1.

Москва, 14/IХ 1922 г.

Милый, дорогой Владимир Иванович!

Сейчас начнется прощальный обед в театре, и затем мы уедем. На целый год!

Милый Владимир Иванович, умоляю Вас, сохраните ко мне Вашу необыкновенную снисходительность, Вашу несравненную доброту. И когда я вернусь, не казните меня равнодушием, недоверием. Верьте моей неизменной невыразимой любви к Вам и преданности. Сохраните, пожалуйста, за мной мою должность Вашего секретаря. Возьмите к себе на этот год Федичку, он справится с этим и будет Вам приятен. Сам он мечтает об этом и всей душой хочет быть у Вас секретарем, помимо всех других обязанностей. А через год – возьмите меня обратно, ради Бога. Это так ужасно, что мы с Вами не увидимся в дороге и я не услышу Вас, не увижу Вашей улыбки. Быть может, Вы улыбнулись бы мне ласково, и я бы на целый год унесла бы воспоминание о Вашей ласковой улыбке.

Пожалуйста, очень Вас прошу, если Вы когда-нибудь напишете Бертенсону или Подгорному, напишите для меня одну строчку: “Просьбу Ольги Серг. я исполню”. И я буду жадно ждать дня возвращения.

Милый Владимир Иванович, верьте, верьте мне, моей любви и преданности. Мои слова так однообразны, но это единст венное выражение моего чувства к Вам. Благодарю Вас за все, что Вы сделали для меня, что Вы сделали из меня.

До свидания, дорогой, милый Владимир Иванович.

Ольга Бокшанская.

P.S. В отдельном конверте я оставляю Вам копии писем Ваших к В.М.Волькенштейну 1, а также копию письма к Вам от Бертенсона и Подгорного, – последнее по просьбе Серг. Львовича, беспокоившегося, что Вы эти письма за границей не получили. Пьесу “Арлекинада” не взял пока автор, и я оставила ее на Вашем столе.

Мой сердечный привет и искренние пожелания Екатерине Николаевне. Будьте счастливы и радостны, милый Владимир Иванович. Не забудьте меня совсем-совсем. Сохраните обо мне хоть крошечку доброго воспоминания в своей душе.

ОБ

2.

Прага, 23/Х 1922

Многоуважаемый и милый Владимир Иванович!

Если бы Вы только захотели мне поверить и понять, как часто я хотела написать Вам и какими страшными усилиями воли я себя удерживала от этого желания. Я боюсь думать, что Вы решили так: я закружилась заграницей и позабыла Вас, мое нежное чувство к Вам, театру и Москву. Это не так, милый и бесконечно дорогой Владимир Иванович. Не было часа в каждом прожитом мною дне, когда бы я не думала о Вас с такой горячей любовью, с такой безнадежной тоской, с такой непередаваемой жаждой видеть Вас.

Ваше письмо ко мне, что мне передал в Берлине Леонидов 1, я перечитываю постоянно и с жадностью ищу в этих коротких строчках уверенность в том, что я снова буду работать у Вас, именно и только у Вас. Я смотрю с надеждой на каждую черточку Вашего лица на той фотографии, что всегда стоит на моем столе, и опять ищу этой уверенности в Вашем добром ко мне расположении, в Вашем согласии снова взять меня к Вам на службу.

Верите ли, милый, милый Владимир Иванович, я прихожу к себе и жалуюсь Вашей карточке на все обиды и огорчения моей жизни и знаю, так хорошо знаю, что не посмело бы быть никаких обид, если бы Вы были здесь, и не могло бы быть у меня никаких огорчений, если бы Вы были здесь, если бы я постоянно видела Вас.

Я не писала Вам потому, что писать Вам официальные, внешние письма я не могу, не умею, а если бы я писала Вам от души, я написала бы Вам письмо отчаянное, безнадежное, дикое и сумбурное.

Я не хочу Вам сплетничать, но я думаю, что о многих неприятностях у нас Вы знаете из писем других.

В Берлине было очень гадко, все были злы, недовольны, придирались, обижали друг друга, нас с Рипси, собирались на какие-то беседы, где развивались сплетни и интриги.

Атмосфера была тяжела до ужаса, безнадежности. Наконец было устроено общее собрание, на котором К.С. предложил всем недовольным высказаться. Недовольство было двух родов: денежное и на “Контору”. Новый эпитет, которым окрестили Подгорного, Бертенсона, Рипси и меня. На собрании недовольные материальным положением отказались говорить о своих претензиях, прося, чтобы дирекция выслушала каждого в отдельности. Недовольные же “Конторой” прикусили язычки, когда К.С. сказал много хорошего по нашему адресу, и бормотали что-то неясное об “официальном, канцелярском нашем тоне и отношении”, причем каждый говорил: “Да я лично ни на что не жалуюсь, только я вот слышал, что есть недовольство”... Словом, бурного выступления против нас, что я ждала и хотела безумно, не было. Это потому досадно, что и после заседания этого берлинского, продолжается какая-то подпольная работа против нас, продолжаются уколы и шпильки.

Я не могу пожаловаться про себя, я могу счесть по пальцам своих недругов, и для этого с избытком хватит пальцев на одной только руке, но противно работать среди людей, которые так мелочно, так по-мещански стараются уколоть одного из моих друзей – Рипси, Бертенсона, Подгорного.

Как мелки, как ужасающе грубы, как неделикатны и нечутки эти люди. И как злы, бездарно злы.

Неужели все они получают хоть маломальское удовлетворение, кольнув, обидев, оскорбив одного из нас? В Берлине мне было невыносимо тяжко. Так много пришлось работать еще в Москве и, без отдыха, началась большая работа в Берлине в условиях ужасных, походных, бивуачных.

Денег было действительно мало, и нам, получавшим прожиточный минимум, приходилось круто. А тут и семейные всякие мои дела и осложнения, и необходимость помогать папе и маме 2, и то, что из-за безумной работы я почти их не видела!

Все это меня угнетало, мучило так, что я совсем потерялась, перестала улыбаться, шутить, была усталая, рассеянная, нервная, чувствительная к каждому слову.

И подумайте, милый Владимир Иванович, до какой нелепости дошли наши, – мне поставили в вину, что я мало улыбаюсь. В Москве, видите ли, я всегда улыбалась, и было приятно видеть всегда радостное и оживленное лицо, здесь я вдруг не улыбаюсь, не радую.

В Праге постепенно я как будто немного отошла, начинаю находить себя, но, конечно, обиды и огорчения еще очень живы, и трудно найти тот прежний тон.

Я рада одному: я стала опять спокойнее и равнодушнее к мелочам жизни и меня не так легко возмутить мелочами жизни. Бог с ними, с этими мелкими людьми, с этой серой пылью. Пусть развлекаются, как хотят.

Кажется, я скоро буду улыбаться, хотя настоящая моя улыбка запрятана глубоко, и улыбнусь я ею только в Москве, если я увижу Вас таким, каким я хочу Вас видеть, таким милым, милым Владимиром Ивановичем, за которого я душу свою положу. Не забывайте меня, пожалуйста, не отнимайте у меня Вашей доброты и снисходительности.

Мой сердечный, нежный привет Екатерине Николаевне.

Ольга Бокшанская

3.

1922, октябрь, 29. Прага

Милый Владимир Иванович,

вчера меня ужасно огорчил Сергей Львович, прочтя Вашу телеграмму 1. Видя мое огорчение, он пытался меня утешить уверениями, что Ваше недовольство относится к нему, а не ко мне, но все же я чувствую, что Вы мной недовольны и, может быть, перестали верить мне, милый Владимир Иванович; не то что я не могу писать – нет, но, правда, было время, что я могла бы писать только о том невыразимом чувстве обиды, которое не оставляло меня в Берлине. То, как себя держали многие из поехавших, можно было назвать самой неприкры той травлей и желанием побольше уязвить и обидеть. И было непонятно, где же все те люди, которые казались такими чудесными, милыми, из-за которых не хотелось расставаться с театром, не хотелось иметь ни знакомых, ни друзей театра.

Я все время жалуюсь Вам, милый Владимир Иванович, на прежние свои тяжести. Простите меня. Теперь гораздо легче и жить, и работать.

Сегодня трудно пишется письмо: во-первых, в комнате, тут же за моим столом, идут нескончаемые разговоры, во-вторых, Сергей Львович, диктуя свое письмо к Вам, сказал очень много из наших общих мыслей. Он только не сказал, что банкеты – это ужасно скучная вещь. Я тосковала безумно, хотя устроилась много лучше других, т.к. сидела в компании своих, а не среди абсолютно незнакомых людей. Единственно, когда мне стало приятно, было вот что: Н.Г.Александров, сидевший против меня, сказал: “Сейчас я обрадую Ольгу Серг., я знаю, за кого она чокнется со мной с радостью, – за единственного, необыкновенного Владимира Ивановича”. Это было так хорошо, что он так сказал. Милый, дорогой Владимир Иванович, неужели Вы нам ничего не напишете. Ваше письмо, как реликвию, ношу я постоянно с собой, перечитываю, разгадываю загадку первых строк 2 и Вас стараюсь узнать, хоть предчувствием! Неужели Вы привыкнете к кому-нибудь другому и откажетесь от меня. Страшно думать о таком непоправимом горе для меня.

Вы только раз были жестоки ко мне, и это было ужасно. Неужели я опять узнаю Вашу жестокость, Ваше безжалостное равнодушие. Милый Владимир Иванович, я очень скоро напишу Вам лучше, полнее и больше. И постараюсь не писать такие каракули таким скверным пером.

Будьте здоровы, милый Владимир Иванович, будьте счастливы и благополучны.

Ольга Бокшанская.

Милый Владимир Иванович, не откажите передать Б.Л.Изралевскому полученное для него театром письмо.

4.

Загреб 12/XI 1922

Милый, без конца милый и дорогой Владимир Иванович!

Ваше письмо к Бертенсону полно негодования на меня, и мне это ужасно больно 1.

Я немного надеюсь, что, получив мои письма из Праги, Вы простите мне мое молчание. Но надежда на это слабая, и настроение мое она не поднимает.

Я не хочу ни оправдываться, ни обвинять кого-либо, но я должна сказать, что в письмах из Берлина я не принимала никакого участия. Даже не я их переписывала. В Берлине у меня было столько дела и столько огорчений, что страшно вспомнить. Не говоря о том, что я нашла своих родителей в бедственном положении и выбивалась из сил, чтобы помочь им, я встретила со стороны некоторых наших такую вражду, такую ненависть, такую злобу, что проклинала тот день и час, когда решила ехать с театром. И из-за того, что мы вчетвером (Рипси, Подгорный, Бертенсон и я) старались дружно работать и поддерживать друг друга, мы сразу оказались совсем отрезанными от большой части труппы, получили – по их мнению, обидное – наименование “конторы” и стали претерпевать всяческие гонения и шпильки. Я Вам писала об этом, милый Владимир Иванович, простите, что снова пишу. Это то, что меня глубоко волнует и оскорбляет. У меня так много хорошего, радостного отношения к жизни, к людям, особенно к тем, кто причастен к МХТ. Вы, вероятно, помните, что ни один человек в Москве (кроме злополучной встречи с каким-то важным человеком из Рабкрина 2, – не помню его фамилии) не мог бы упрекнуть меня в дерзком тоне, в грубом обращении, в злом слове. Наоборот, я помню, все мои друзья любили меня дразнить моей постоянной улыбкой и любезностью. А тут вдруг я оказалась так дурна, так злобна и нелюбезна. И кто же это говорит? Люди, известные своим недобрым характером: Н.Н.Литовцева, Шевченко, Булгаков, Лазарев. И эти несколько лиц создают вокруг наших имен целый ряд рассказов о том, как мы зазнались, как мы бесцеремонны и дерзки, перестают здороваться, требуют от нас услуг таких, что можно требовать разве от своей горничной. Когда не было больше сил терпеть, об этой травле сказали К.С., который с большим вниманием и заботой относится к нам, и он на общем собрании сказал, что мы – как он нас назвал, милые барышни наши, – поехали с театром исполнять всякую работу для Х.т., а не для услуг артистам.

Кроме того, много решала в Берлине материальная сторона дела. Денег было мало, дороговизна росла. Нам было так же трудно, как и другим, мы получали актерский минимум, 900 марок в день, и отдельно за выхода по 350 за спектакль. Эти разовые возмущали наших молодых артистов. Кроме того, кажется, они все считали, что мы пользуемся негласными выдачами, благодаря близости к дирекции.

Все-таки как много гадости в человеческой мелкой душе! С тех пор как Н.А.Подгорный стал заведующим финансовой частью, его считают нечистым в отношении денег и того понять не хотят, что он-то и денег не видит – они у меня, – ни отчетности не ведет. Ведет ее Румянцев, который уж наверно не покроет никакой неправильности. Отвратительно работать в такой атмосфере недовольства и подозрений.

До Праги дотянули гастроли, находясь все время в нервном возбужденном состоянии, нарываясь ежедневно на уколы и выпады озлобленных людей. Когда объявили пражские оклады, – опять началось недовольство. Кто-то, кто жил в Праге, говорил, мол, что это гроши, опять скудное существование. Немного успокоились, получив от дирекции марки на оплату берлинских комнат.

В Праге оказалось, что даже получающие минимум (90 крон в день) могут, живя прекрасно, сделать сбережения в кронах. В Праге, конечно, покупать ничего не рекомендовалось, а сберечь кроны до Берлина и там купить себе что-либо. В то время за 100 крон давали 11–12 тыс. германских марок, теперь дают уже 30 000. Первую неделю все ходили гордо и радостно, экономили, высчитывали, смешили постоянными расчетами: вот лучше не есть мороженого, это стоит 5 крон = 600 марок, готовы были от всего отказаться. Москвин говорил, что лучше удавится, но теплой воды требовать не будет для умыванья, это стоит 2 кроны 50 геллеров, что составляет 300 марок. Было много курьезного. Потом молодежь вдруг сорвалась, как они объясняют, от тоски. Уж не знаю, тоска ли это, или просто бесшабашность, но разгул пошел большой. Пили каждый день, вернее, каждую ночь, до утра, скандалили, ругались грубо в ресторанах, в барах, возвращались по гостиницам в ужасном виде. Был даже скандал ночью на улице, когда Фаина Вас. била Бакшеева палкой по лицу. Конечно, все они были в совершенно диком состоянии.

Владимир Иванович, милый, простите, что пишу Вам про такие грязные истории, но они так характерны для иллюстрации нашей жизни. Я пишу это только Вам и нигде, никогда не позволю себе хоть намеком сказать о таких непристойностях в среде МХТ. От К.С. это все старались скрывать. Даже то, что он сам замечал, как актеры приезжали на спектакль в нетрезвом виде, – волновало его безумно. Что же стало бы с ним, если б он узнал все гадости.

Для такой жизни, конечно, нашего оклада не хватало. Про сбережения все кутящие забыли, все экономии пошли на пиво и вино. Начались разговоры, что платят мало.

Но уже надо было уезжать в Загреб.

Здесь жизнь дешевле, кроме того, все получили даровые квартиры. Поэтому решено было платить меньше, т.е. 60 чешских крон, получающим минимум, или, переводя на здешнюю валюту, 120 динар в день.

Вы легко поймете, сколько может оставаться даже от минимума, если я Вам напишу следующую выкладку из своей жизни. Квартира не стоит мне (как и всем) ничего. Утром кофе с булочкой, с маслом, с чаевыми должно обходиться 12–15 динар. Я никогда не пью утреннего кофе, во-первых, потому, что каждое утро просыпаю и адски тороплюсь, во-вторых, потому, что начало занятий у нас в 11 ч., а в 1 ч. уже обед, ибо с 2-х часов репетиции и надо вернуться из ресторана к сроку. Прекрасный обед из 3-х блюд с вином и ужин в том же ресторане (жаркое и сладкое) тоже с вином со всеми чаевыми, хлебом обходится 31–32 динар. Если спросить кофе, какой-нибудь второй салат, второе сладкое – надо истратить на 6–8 динар больше. Стало быть, считая широко, обед и ужин обходятся 36–40 динар. В пять часов пью кофе с булочкой, с пирожным – динар 7–8. Стало быть, день обходится максимум 60 динар, а 60 остаются на мелкие расходы и сбережения. Правда, как Вы видите, я кутежей не считаю, пьянства не признаю, пью стакан вина днем, стакан вечером. А наша кутящая компания уж так привыкла к ночным [нрзб.] в пивных и барах, что отказаться от этого не может, и опять идут недовольства окладом. Тон взяли требовательный, говорят, что будут требовать отчета и прибавки.

Пока эти разговоры идут так, потихоньку, в каких-то интимных беседах. Пускают слухи, что очистится какой-то диви денд, который разделят пайщики, а молодежь останется с носом.

Вот Вам, милый Владимир Иванович, наши настроения.

Интереса к Западу пока ни у кого не заметно. Старики больше интересуются музеями, примечательными зданиями и парками, чем молодые. Про себя скажу, что вижу достопримечательностей очень мало, так как работы очень много и по секретарству, и по кассе, и вообще К.С. хочет, чтобы контора как можно меньше отсутствовала из театра.

Еще в Праге бывали свободные часы; когда прошли все премьеры, у нас занятия были только с 11 до 2–3 ч. дня, а потом с 3 до 6 можно было немного побродить. Но и это было только в последние дни. Вообще со дня приезда в города – до конца всех премьер и последние дни перед отъездом – сущая мука. Здесь же наряду с обычными репетициями перед всеми премьерами идут репетиции с дублерами “Федора” и “Трех сестер”. Поэтому уходить из театра нельзя. Прихожу к 11 ч., занимаюсь до 1 ч., ухожу обедать, возвращаюсь в 2 ч., занимаюсь или бываю на репетиции (ведь я выхожу боярыней в “Федоре” и какой-то старушкой в “Дне”) до 5–6 ч., если есть время, захожу в кафе напротив театра выпить чашку кофе, а затем обратно в театр или выходить в пьесе, или заниматься. После спектакля, часов около 111/2–12 идем ужинать, часа к 11/2–2 попадаю домой, немного читаю и бай-бай. Сплю меньше, чем хотелось бы, поэтому всегда немного развинчена, глаза побаливают. Вот она, наша жизнь. Все нервы забирают события мелкой, отвратительно узкой жизни поездочно-театральной. Стараюсь не принимать все эти гадости близко к сердцу и приучила себя совсем равнодушно относиться к колкостям. Но кого мне безумно жаль и кому хочется помочь и облегчить работу и жизнь, это Подгорному. Он с таким жаром взялся за работу по поездке, он так много сделал и делает для театра, и все-таки на него сыплются все нападки. И все стараются уколоть его, как можно больнее уколоть. Ни в каких тяжелых московских условиях он бы не был доведен до такого состояния души, в каком он сейчас. Это сплошной комок нервов, человек, доведенный до последней степени отчаяния. Всего этого не было бы, если бы Вы были здесь. Вы никогда не допустили бы этого дурного тона, что привился нашей молодежи и средним актерам. Да при Вас никто не смеет вести себя так мещански-грубо.

Милый, дорогой Владимир Иванович, Вы написали, что мы оторвались от Вас. Может быть, оттого, что мы постоянно ду маем о Вас, постоянно говорим и вспоминаем Вас, нам кажется, что это не страшно, что мы редко пишем. Времени для всех дел так мало, работа происходит в атмосфере, дергающей нервы, напряженной до крайности. И как о чем-то единственно радостном, единственно прекрасном, бесконечно дорогом и близком, и милом сердцу мы вспоминаем о Вашем уютном кабинете в Камергерском, о Вас – изумительном волшебнике и чародее. И кажется, что если можно было бы сейчас, тогда, когда мы все измучены, отчаялись, изверились и разочаровались, постучать в Вашу заповедную дверь, отошло бы от нас все печальное и злое, мы видели бы только Вас, слышали бы только Вас – все было бы чудесно. Милый, чудесный, изумительный Владимир Иванович, зачем Вас нет здесь? Как прекрасна была бы наша поездка, если бы не было разлуки с Вами.

Из-за того, что работы много и из-за занятости в “Федоре” и “Дне” на сцене с начала до конца, мне очень редко удается бывать в зрительном зале. Вечер уходит на расчеты, подсчеты, писанье на машинке, писанье рукой. Даже во время “Федора” и “Дна” в свободных картинах я занимаюсь у себя в конторе, а не сижу в уборных. Трудно говорить о впечатлениях от спектаклей, если участвуешь в них или смотришь из кулис. Но после Вашего письма я заявила Серг. Львовичу, что я по вечерам в дни чеховских пьес буду уходить в зрительный зал, и пусть он не стоит над моей душой, если у него работа не очень срочная. Со стороны сцены почти всегда кажется, что спектакль идет недостаточно нервно, что актеры не так сильно заразились ролью, как должно. Судя же по приему, публика этого не находит и реагирует вызовами, аплодисментами.

Чехов не трогает ни публику, ни актеров. Только в Загребе и чеховские пьесы идут при напряженном внимании. Такое отношение, конечно, передается актерам, и здесь “Вишневый сад” и “Три сестры” идут живее, нервнее. Вообще же эти пьесы, особенно “Три сестры”, проходят вяло. “Федор” импонирует, занимает обрядовая сторона, костюмы, декорации, утварь, поражает Москвин. “Дно” любят везде, особенно первые три акта. Народная сцена идет живо, вызывает аплодисменты. Вчера первый выход Качалова (в “Трех сестрах”), его первый выход вообще в Загребе сопровождался аплодисментами 3.

Ждем интересного спектакля: “Федор” с К.С. и Качаловым 4. На репетициях К.С. необыкновенно хорош. Думается, что это будет громадный козырь, – его участие в “Федоре”. Качалов пока неинтересен, он и не играет, так, бормочет роль, проверяет мизансцены. Может быть, в занятиях с К.С. он показывает себя, но я там не присутствую.

Кто очень мрачен во всей поездке, – это Л.М.Леонидов. Помните, как он хорош был с нами, особенно с Рипсимэ? Теперь совсем не то. В Берлине он избегал даже встречаться с нами. Теперь он стал милее к нам, но чуть-чуть. Позиция его, если не сказать больше, странная. Он определенно и в Берлине и здесь является вдохновителем молодежи в деле недовольства и подозрений. И хотя сам состоит членом финансовой комиссии, однако всю вину в деле распределения окладов с себя складывает на Подгорного и всячески подстрекает к бунту, как всегда, впал в крайности: целый день сидит над записной книжкой, что-то вычисляет, пишет цифры, складывает, делит, множит. У многих из стариков создалось такое впечатление, что он еще не решил, поедет ли он в Америку или нет. Поэтому в Европе ему хочется захватить от дела как можно больше. А так как ему неловко было бы сказать, что ему не хватает, то он и подстрекает “голытьбу” жаловаться на недостаток денег. Но вместе с тем в самые последние дни опять какой-то поворот с его стороны, опять разговоры, что молодежь разнуздалась и пора прекратить это безобразие.

Милый Владимир Иванович, мне надо идти гримироваться к “Дну” – сегодня первый спектакль. А Бертенсону я обещала, что в 8 ч. вечера он получит от меня готовый конверт с письмом для Вас, который он и отправит в Москву через Берлин.

Вы спрашиваете наш адрес. Мы его и сами не знаем, т.к. Париж очень возможен, но окончательно не решен. Поэтому до конца декабря адрес вернейший – берлинский Леонидова 5. Предполагается, что отплывем мы в Америку 27/XII на “Majestic”.

Вот уже четвертый спектакль, как нас забрасывают из зрительного зала цветами. Каждый вечер я приношу домой алые гвоздики, белые хризантемы и с нежностью кладу их около Вашего портрета. Чувствуете ли Вы тот горячий привет, ту неизменную, верную любовь, которые я шлю Вам, которые умоляю Вас принять. Только, пожалуйста, не отталкивайте меня, не забывайте меня, будьте добры ко мне.

Искренний привет и нежный поцелуй шлю дорогой нашей Екатерине Николаевне.

Ольга Бокшанская.

Забегала за мной Рипси и просит поклониться Вам от нее низко, от души.

Милый Владимир Иванович, скажите Федичке, Юстинову и всем, кто помнит меня, что я люблю их и шлю привет.

5.

Берлин, 25 ноября 1922 г.

Милый, дорогой, изумительный Владимир Иванович!

Позвольте писать Вам на пишущей машинке, мне это несравненно легче, а главное, при том малом количестве свободного времени, что мне дают, я успеваю написать Вам втрое больше. Да к тому же я думаю – Вам нелегко разбирать мои каракули, я ведь стала писать еще хуже, т.к. постоянно болят глаза.

22-го вечером приехали мы из Загреба в Берлин и на следующий же день, зайдя к совершенно разболевшемуся Леонидову, я получила Ваше письмо. И хотя Вы не очень добры ко мне в ваших строках, я обрадовалась ужасно, безумно, и взволновалась... Не знала, за который листок взяться... Начала читать отрывок письма, начатого с месяц назад, прочитала первые строчки, и стало вдруг на душе так тревожно, так страшно и волнительно... Так ясно представилось, как Вы гуляете между 5 и 7 часами по двору, как я слежу за этой Вашей прогулкой и рада, если есть случай подойти к Вам и спросить Вас о чем-нибудь. У меня задрожали руки, запрыгали Ваши строчки перед глазами, захотелось остро и сильно увидеть и услышать Вас. Нет, безумные мы все люди, что расстались с Вами. Без Вас все не то, весь тон не тот, все чувства, переживания, слова. Зачем, зачем Вас нет здесь! Вы пишете, что знаете все о нас и в наших письмах ждете только подтверждения Вашим мыслям. Нет, Вы не можете знать, даже Вы не могли бы предугадать, что стало со всеми с тех пор, как они не видят Вас, как вышли из-под Вашего непосредственного влияния. Милый Владимир Иванович, неужели наконец придет тот день, когда мы снова будем в Москве и я буду видеть Вас каждый день... может быть, Вы даже возьмете меня к себе обратно на должность, несмотря на то, что Федичка очень хорошо исполняет свои обязанности.

Я задолжала Вам много сообщений о наших делах. Это потому, что последние дни в Загребе были страшно заняты и сумбур ны, а к тому же из Загреба все равно нельзя было бы отправить письма, оттуда в Россию письма не принимаются. Пришлось бы посылать в Берлин. А так как мы все равно ехали сюда, то и письмо я отложила. Очень надеялась, что удастся писать в поезде, но почему-то в первый день поездки, как только выехали из Загреба, нас так укачало, что почти все были больны. Мне тоже было плохо. Даже страшно – если так укачивает в тряском поезде, что же будет на пароходе по пути в Америку. А следующий день пути, после Праги, куда мы приехали рано утром, весь ушел на подсчеты казенных денег, частных сбережений, сданных мне для обмена на другую валюту, на писанье (на машинке, в вагоне) ведомостей и на раздачу авансов всем едущим в германских марках. Тяжело было всем этим заниматься особенно потому, что ночью едва ли удалось поспать и два часа, да еще на голых досках III класса.

В Загребе у нас была такая горячка в последние дни потому, что шли “премьеры”, т.е., вернее, вводили новых исполнителей. 14-го в “Вишневом саду” Гаева играл Качалов. И в Берлине, и в Праге мы так много слышали об его замечательном исполнении, столько было сравнений его со Станиславским не в пользу последнего, даже пресса открыто заявляла о несравненном обаянии Качалова в этой роли, что мне было страшно интересно посмотреть Вас. Ивановича. Я добросовестно высидела весь спектакль в зрительном зале и – Боже мой – как грустно стало на душе. Это было хуже, чем пустое место, провал в пьесе, это было так нехорошо, что портило весь спектакль, что даже странно показалось: неужели Качалов потерял то свое обаяние, которое спасает его и при неудающихся ролях. Не понимаю, как кто-нибудь мог решиться сравнивать его и Станиславского в этой роли. Может быть, я пристрастна, но даже М.П.Лилина, сидевшая в одной ложе со мной, нашла, что это никакая игра, что просто довольно молодой еще человек надел седой парик, ходит по сцене и не играет, а говорит слова. А Марья Петровна никак не хотела бы сказать нехорошо об исполнении Качалова.

Следующей “премьерой” были “Три сестры” (16-го) с Кореневой – Ириной. Она волновалась сверхъестественно, что было заметно и в публику, но играла хорошо, очень хорошо. Истерика III акта была великолепно проведена, да и вся роль сделана хорошо... В тот день как раз пришло известие, что “Три сестры” в Париже не пойдут, и она бедная – после спектакля об этом узнала – проплакала всю ночь. А ведь когда она гото вилась к выступлению в Загребе, то это считалось как бы генеральной для Парижа. В Ирине была она и молода, и красива, гораздо интереснее Крыжановской. Крыжановская от нас ушла и в Париж не едет.

Наконец подошел и знаменательный день 17 ноября, когда шел “Федор” с Качаловым, Станиславским и Пашенной. Качалов был так неинтересен на репетициях, что все ждали неприятного впечатления. Но на спектакле он был просто хорош, очень хорош и интересен в разработке роли, и хотя никто, конечно, не может сказать, что он выше Москвина, все же надо отдать справедливость, что играл он очень-очень хорошо. То, что пришлось слышать от режиссеров и актеров загребских, показывает, что они в какой то стороне разработки роли считают Качалова даже интереснее, но из разговоров в публике (сколько их пришлось мне вести), все-таки заметно, что Москвин настолько потрясает своим темпераментом, что этой действует заразительнее на публику, чем тонкая работа над словом и жестом. Потряс всех К.С., который в этой роли необыкновенен. Столько силы и яркости в каждом движении, в манере говорить, в фигуре и лице, так молодо и горячо возмущается этот большой, седой, почти грузный и все-таки необыкновенно легкий боярин, – что все невольно поддаются его влиянию. Он захватил всех, увлек весь зрительный зал и всех нас, смотревших из кулис. Пашенная, говорят, хороша, моложе Ольги Леон.; правду Вам сказать, я мало за ней следила, нельзя было оторвать глаз от К.С., и очень интересовал Качалов.

Только когда прошел этот спектакль, стало ясно, насколько нам теперь легче, насколько мы сильнее. И ясна стала та громадная работа, которая была проделана.

Тут прерву свои доклады Вам по театру. Только что телефонировал Бертенсон, что заедет сюда (я пишу в комнате Рипсимэ, которая является и нашей штаб-квартирой) и привезет громадную работу по заполнению анкет для получения французских виз. Со вчерашнего дня мы были в панике, ибо сначала нам в визах отказали, но вот только что он телефонировал, что дело налаживается, но что предстоит громадная работа, срок которой до завтрашнего вечера 1. Вы не можете себе представить, сколько здесь приходится работать, а еще предполагалось вести с собой одну Рипси или только меня. Ни за что не справиться бы. Грустно то, что он приедет, покажет, что надо делать по этим анкетным делам, и тотчас же надо идти в театр “Карусель” (Евелинова 2), где нам предоставлено по мещение для сбора труппы. У меня сегодня раздача жалованья и часа три придется там просидеть, пока не придут все. У нас все ведь хотят ездить барами, все должно быть готово для них, и поэтому, если они приходят за деньгами хотя бы поздно вечером, почти ночью, и выдачи нет, то начинается целый длинный разговор, что “контора” и ничего не делает, что, конечно, нам с Рипси делаются всевозможные поблажки, так как мы любимицы, что мы живем в свое удовольствие... Это противно донельзя. И волнует Ник. Аф., который к нам очень строг, а тут становится еще требовательнее. Но все-таки, несмотря на это, нам с ним работать хорошо, и мы дружно стараемся помогать друг другу. А вот (по секрету Вам скажу и только Вам, чтоб никогда Вы об этом никому не говорили, я знаю, Вам секреты говорить можно) Бертенсону я, да и Рипси, скоро совсем не захотим помогать, потому что он возмутительно отбрыкивается от работы, страшный формалист, канцелярщину старается проводить, но при случае всегда хочет от нас и любезностей и одолжений. А мы решили так: если канцелярское отношение – так и будем делать все, что требуется делать в определенное время, а личных одолжений никаких. Я думаю, он все это прекрасно поймет и вовремя переменится. При этом везде рассказывает, что он скоро свалится, столько у него дела, он должен все делать за всех. А на самом деле – своих дел делать не хочет, а в чужие вмешивается.

Милый Владимир Иванович, не подумайте, что я сплетничаю, я просто пишу то, что думаю, так, будто я сама с собой рассуждаю. Вы знаете, милый, милый Владимир Иванович, что я никогда не сплетничаю, и если я Вам все откровенно говорю, то только потому, что никто, кроме Вас, не умеет так понять и так верно определить все человеческие слова и поступки.

С Л.Д.Леонидовым работается очень приятно. Он очень милый и славный человек, и мы с ним все – друзья и приятели. Бедный, он совсем плох. Из Загреба он ездил в Париж устроить наши гастроли, вероятно, измучился, много нервничал, ведь Париж надо было устроить во что бы то ни стало, хоть разбейся, а Эберто вел себя более чем странно 3. Кроме того, и с визами при разговорах в самом Париже было много осложнений. Вернулся он в Загреб, тут забот невероятно много. Денег в обрез, а в следующие же дни выясняется, что, при громадной стоимости провоза багажа до Парижа, мы уже делаем долг. Все это привело его в такое нервное состояние, что у не го сделались сердечные припадки в ночь перед выездом из Загреба. Не спал он всю ночь, а утром рано надо ехать в Берлин – в третьем классе – день, ночь и опять день. При этом две пересадки. Да и в дороге ни часу отдыха, все время таможенные осмотры, проверка виз, наши почти все народ растерянный, так что по всем мелким даже вопросам приходится ему помогать. Еще до отъезда, встретив его утром, я увидела, что ему нехорошо. А как двинулся поезд, стало ему плохо, он занервничал, думал, что кончается, делал распоряжения, что передать жене. Так в такой тревоге ехал всю дорогу. Хотелось ему помочь, но чем – просто не знали. Дали ему какие-то капли, а потом испугались и больше ничем не лечили, без доктора боялись, а Румянцева позвали к нему 4, так он и пульса у него никак найти не мог. Условия поездки были крайне тяжелые. Для некоторых “стариков” взяли билеты второго класса. Но они странные – как только им билеты второго класса возьмут, так они начинают в гости в III класс ходить, а во II места пустуют. Они же придут в веселую компанию III класса, сидят, сидят, потом лягут и заснут. И бедным третьеклассникам еще на одну лавочку места меньше. Нам с Рипси скамейка досталась часов в 4–5 утра – одна на двоих, я заснула как убитая; думаю, что проспала бы довольно долго, но около 6-ти приехали в Прагу, где надо было переходить на другой вокзал и пересаживаться... так и кончился сон. В Праге на вокзале нам принесли деньги, которые были заказаны по телеграфу. Это были деньги, внесенные нашими артистами (их сбережения). И вот только тронулся поезд, надо было сосчитать, сколько приходится на долю каждого соответственно количеству внесенных им в кассу денег. Считали мы до одури, в глазах рябило от цифр. Потом, как я Вам писала, надо было готовить платежные списки и выдавать деньги. Я так надеялась во время дороги писать Вам письмо, кроме того, давно уже лежит у меня работа по переписке для К.С., – все предположения полетели и сбились. А в Берлине началась такая дикая спешка по получению денег, виз, прописки, по устройству для нас штаб-квартиры (мы надеялись на Лессинг-театр, а он отказал), что с грустью вспомнили мы тихий милый Загреб, где все было вдесятеро ближе и проще, и окунулись в эту суматоху.

А как трогательно провожали нас в Загребе. Шел “Вишневый сад”. Когда окончился спектакль и все (участники спектакля и свободные от него) вышли на сцену, начались дикие овации, на сцену полетели букеты цветов, так что в один момент вся сцена была покрыта ковром из букетов. Бросали цветы из зрительного зала, бросали с колосников... Наши актеры подымали их, подавали актрисам, все стояли с большими букетами, а публика продолжала забрасывать нас хризантемами, гвоздиками, розами. Потом вышли делегации от разных общественных организаций с венками, адресами и речами. Говорили ласковые, сердечные слова, целовались с К.С. и “стариками”. Публика безумствовала, кричала “живио”. К.С. сказал очень хорошо благодарственную речь, после которой восторги публики еще возросли. У нас на сцене плакали не только некоторые дамы, но и Грибунин пролил слезу. Долго стояли так все на сцене, а аплодисменты все не уменьшались. Тогда наши артистки, а за ними и артисты стали бросать цветы из своих букетов в публику. Началась веселая “баталия цветов”... Я долго стояла на сцене, но конца оваций все-таки не дождалась, так как, зная, сколько у меня работы, уж не могла дождаться, когда дадут занавес. Удивительный по трогательности отношения, по вниманию и сердечности был Загреб. Нам было хорошо в Праге, но так, как в Загребе, нас никогда не принимали и, вероятно, не будут принимать.

Сейчас (это я пишу уже вечером, окончив выдачу денег в “Карусели”, – там пришлось пробыть до 6 час. вечера, потом мы зашли поесть, а из ресторана вернулись к Рипсимэ заниматься французскими анкетами) пришла Л.М.Коренева, принесла необходимые при анкетах фотографии. Так как в это время абсолютно невозможно было писать, так как она все время говорила, я стала перечитывать начало моего письма. Тут я заметила, что совсем не упомянула о том сильнейшем впечатлении, какое произвело на Москвина выступление Качалова в “Федоре”. В дни перед представлением и в тот самый день его узнать нельзя было. Он был грустный, ему было очень тяжело. На спектакле он не был, а когда Рипсимэ возвращалась из театра, то встретила его около своего отеля (он жил в том же отеле) в очень грустном настроении. Он возвращался от каких-то знакомых. Не мог там быть дольше, ничего, ни рюмочки не пил, пришел домой, но, видимо, одному ему тоже не хотелось быть. Позвал Рипси к себе посидеть и много говорил ей о том, какой ужас для него то, что он не играл сегодня Федора. Будто кусок сердца у него оторвался, сказал он, взяли кусок самого близкого, самого дорогого. Были нервы и у Вас. Васильевича с входом в роль Шуйского К.С., но так сильно и тяжело переживал только Москвин.

Бертенсон очень хочет Вам написать очередное письмо, боится, что Вы совсем разгневаетесь на нас, что даже субботних отчетов не шлем. Но я все время днем занята текущими делами, а вечером, вероятно, ему неудобно, да и я бы не обрадовалась, если бы и по вечерам он меня занимал, тогда бы я ни минутки свободной не имела бы и уж, наверное, не написала Вам этого письма. Он сегодня говорил, что, вероятно, напишет Вам от руки, не дожидаясь, когда меня освободят театральные дела. Все-таки думаю, что не соберется и в один из ближайших дней я под его диктовку буду писать Вам его ответ.

Мы редко пишем, в Вашем негодовании Вы правы, но – Боже мой – если бы Вы только на минутку представляли себе, какая сумасшедшая, сумбурная у нас жизнь, Вы пожалели бы нас и не сердились бы. У меня каждый вечер болит голова, мысли растеряны, я ничего не помню, начинаю фразы и не кончаю их, говорю не те слова, говорю сущий вздор... Это так не похоже на меня, я так долго могла раньше работать и не очень уставать. А теперь одна мечта – отдохнуть, вздохнуть легче, всей грудью, не думая о чем-то гнетущем, тяжелом, докучном и обидном. Устала, голова болит... – вот постоянный припев, постоянная грустная песенка.

Нет, Вы не узнали бы нас, милый Владимир Иванович, может быть, Вы бы даже отказались от нас, отреклись, сказали бы: мне таких не нужно. Только, если можете быть добрым к нам – Вы можете быть таким добрым и чутким, что готов душу отдать за Вас, – будьте с нами таким и не осуждайте нас, усталых, истрепанных, нервных.

Дорогой, прекрасный, единственный Владимир Иванович! Мысли о Вас – это самое чудесное, что у меня есть, это то, что помогает жить здесь и как-то терпеть, как-то переживать ту массу грустного, что я увидела за эти дни. Есть одна прекрасная надежда, прекрасная мечта – вернуться в Москву, увидеть Вас, не только увидеть – видеть Вас постоянно, быть там, где Вы, постоянно знать, что Вы тут же, близко-близко, если нельзя пойти и постучаться в Вашу заветную дверь сейчас, сию минуту, то надо немного подождать, пока Вы кончите репетицию, заседание, разговор, и снова увидишь Вас, милый, изумительный Владимир Иванович.

Мне надо кончать письмо, нельзя стучать в пансионе так поздно на машинке, надо ехать домой, так как у меня нет выходного ключа и я не попаду позднее домой, а все хочется найти те слова, каким Вы поверите, какие Вас тронут, какие отзовутся так в Вашей душе, что вы почувствуете всю нежную мою любовь.

Я постараюсь хоть несколько строк написать Вам еще из Берлина, милый Владимир Иванович. Но не сердитесь, если следующее мое письмо будет очень коротким, ведь так мало у меня времени теперь, а будет еще меньше в спешке последних дней.

Чтобы не стучать и не тревожить машинкой соседей, последний в этом письме привет дописываю рукой.

Будьте здоровы и счастливы, милый, дорогой, милый, милый, Владимир Иванович. Пусть будет жизнь Ваша прекрасна. Ваша жизнь не должна быть иной.

Искренний привет дорогой Екатерине Николаевне.

Всем, кто помнит меня в театре, низкий поклон, пожелания всех благ и радостей. –

Все мечтаю написать Федичке и Дм. Ив. Юстинову, и никак не могу – работа одолела. Парижский адрес, вероятно, Вам известен: Théâtre de Champes-Elysées – Théâtre Artistique de Moscou.

Еще раз до свидания, милый и добрый Владимир Иванович. Не сердитесь на меня, не вспоминайте меня с неудовольствием, помяните меня добрым словом, пожалуйста.

Ваша Ольга Бокшанская

6.

Берлин 29/ХI 1922

Милый, дорогой Владимир Иванович!

Сегодня через 1/4–1/2 часа уезжаю я на вокзал – в Париж. Радости при этом в душе – никакой. Усталость ли это, нежелание чувствовать себя еще дальше от Москвы – не знаю.

Дни берлинские прошли в невероятной сутолоке, в ужасной занятости, в отчаянии, большом, до слез отчаянии от невозможности урвать для себя, для своих дел хоть несколько часов. Я отдыхала только в ауто*, при поездках в разные концы города. Усядешься поуютнее в каретке и чувствуешь, что несколько минут пройдут спокойно, никто не встревожит.

Вчера был прощальный концерт. Переполненный зал, нарядная эмиграция, аплодисменты и цветы.

После концерта вся знать МХТ была на вечере у М.Б.Коган. Думаю, что едва ли кто-нибудь спал сегодня ночью, поэтому сейчас, вероятно, заснут в вагоне все крепким сном. До границы мы едем хорошо – во II классе. Каждый имеет спальное место.

Милый, милый Владимир Иванович, следующее письмо придет уже из Парижа.

Шлю Вам свой прощальный привет из Берлина, из города, где Москва, кажется не безумно далекой. Будьте здоровы, милый, бесстрашный Владимир Иванович, и счастливы. Надо ехать, пора.

Привет нежный, нежный привет.

Ваша Ольга Бокшанская

7.

Париж, 3 декабря 1922 г.

Милый Владимир Иванович!

30-го вечером приехали мы в Париж даже не вечером, а в 1 час ночи. Хотя ехали мы очень хорошо, ночь (из Берлина мы выехали в 10 часов вечера 29-го) во втором классе, причем каждый имел спальное место, затем в 8 часов утра в Кельне пересели в третий класс, но проехали в нем недолго, до Льежа, а там опять пересели во второй класс, так как в том поезде, что нам нужен был, не было третьего класса. Итак, хотя ехали мы замечательно комфортабельно, однако приехали все усталые и даже, по-моему, никто не почувствовал остро, что он в Париже. На вокзале была устроена встреча представителями здешних театров – не всех, – была съемка фотографическая К.С., были русские, но подробно сказать Вам об этом не могу, потому что должна была спешно на вокзале раздавать деньги (франки, которых до Парижа у нас было очень мало, и получили мы для раздачи труппе деньги только на вокзале). О встрече столь многолюдной я узнала только из газет. К.С. уже посещали и посещают интервьюеры, во многих газетах помещены статьи (в следующем письме укажу, в каких, теперь знаю только по разговорам). Эберто устраивает завтра, накануне наших гастролей, суаре, посвященное Худ. театру с участием Антуана, своим и ряда других театральных деятелей. Присут ствует вся наша труппа в параде (вечерние туалеты, фраки, смокинги обязательны) – представление нас публике. К.С. делал визиты и везде встретил необыкновенное внимание и интерес. До сих пор никто не может мне сказать, как идет продажа. Говорят, на первый спектакль хорошо, на остальные слабее. Но точно никто мне еще не ответил. У нас ужасное настроение потому, что до сих пор не приехали костюмы и декорации из Загреба. А сегодня уже 3-е. Может случиться, что все спектакли придется отодвинуть, начать гастроли на 2–3 дня позднее. Но это неприятно донельзя.

Простите, милый Владимир Иванович, что я пишу на таких листочках, но все еще запаковано, вся канцелярия, развернуться пока негде, помещение получим только сегодня к вечеру или с завтрашнего утра, пишу на краю гримировального стола в одной из свободных уборных, и в моей дорожной канцелярии есть только блокнот с такими листочками.

Если б Вы только могли знать, что сделала Ваша телеграмма на имя К.С. и Бертенсона с выражением упреков по адресу конторы (т.е. по-моему). Теперь конец хорошему отношению ко мне К.С., раз и Вы мною недовольны. И то, что на следующий день пришла в телеграмме Ваша благодарность за письмо из Загреба, нисколько не помогло. Остался осадок, отложилось твердое впечатление, что никуда не годна я, моя работа. И весь тот каторжный труд, который приходится нести, пошел насмарку в смысле его оценки. Пусть находят Булгаковы и Лазаревы, что я работаю недостаточно хорошо, но если это находите Вы, то что может решить К.С.? Что правы все, кто жалуется на контору. Камнем легла на меня, на мою жизнь, на мою душу эта поездка. Нет радости, нет никакого удовлетворения, руки опускаются, сил нет работать в такой атмосфере. А ведь я могу много и долго и толково работать, сидеть дни и ночи, – только бы чувствовать Ваше доброе отношение.

Париж всех наших свел с ума. Все хотят все осмотреть, все видеть... Но свободных дней было немного – 1 и 2 декабря, когда не было репетиций. Сегодня репетиции весь день начиная с 10 часов утра. Бертенсон попросил К.С., чтобы меня отпустили от сегодняшней репетиции, т.к. нет совсем времени для выплаты жалованья, подведения счетов и всех вообще расходов. А Бертенсону хочется написать Вам большое письмо, что тоже зависит от того, буду я свободна или нет. Я за эти два дня все-таки кое-что повидала, правда, потому, что ездила в банк по делам размена долларов. Видела Площадь Согласия, Оперу, рю де ла Пэ, Вандомскую колонну, посмотрел на решетки Лувра.

С деньгами у нас вышла пренеприятная история, которую я Вам опишу подробно в следующем письме – это долго рассказывать, а я хочу сейчас закончить письмо и отправить его, т.к. потом, уже через несколько минут, завалят меня работой. По настоянию Москвина и Леонидова (Л.М.), вопреки категорическим, почти исступленным возражениям Л.Д.Леонидова и Н.А.Подгорного, жалованье назначили по 1 франку на доллар, т.е. получающие минимум зарабатывают 60 франков в день. При том что сейчас у нас нет никакого запасного капитала, наоборот, по отправке багажа у нас есть долг, что мы 5 дней сидим в Париже без выступлений, стало быть, без заработка, что здесь у нас нет гарантий, а причитающиеся нам проценты выразятся в очень гадательной сумме, а главное при том, что здесь минимум выражается в 40–50 франках, а не в 60-ти, то, что потребовали Москвин и Леонидов, а за ними и К.С., – безумие. И выходит так: театр тратит свой американский аванс, меняет доллары, а все делают сбережения, живут не только хорошо, а припеваючи, как никогда не жили, будут к концу парижской жизни покупать ботинки, белье, духи... А в Америку поедем без денег, с долгом, да еще там надо оплатить неделю до начала гастролей. Все дебаты относительно того, сколько платить франков или сантимов за доллар, шли до Парижа, и всем казалось, что платить по 80 сантимов на доллар, как советовал Леонидов, или даже 90 сант., что он предложил, сдаваясь на доводы Леонида Мироновича, будет нехорошо, будет выжиманье актеров. Когда приехали сюда и увидели, во что обходится здесь день, то первый Леон. Мир. пришел с заявлением, что надо сократить жалованье. Но К.С. нашел, что это подорвет доверие к правлению, что это ошибка правления, которую надо как-нибудь исправить дополнительным спектаклем или концертом, и Л.М.Леонидов повернул свой разговор так, что вышло, что он не при чем в деле назначения минимума, что это ошибка Подгорного. А все были свидетели, что это он, из-за своей страсти к популярности у молодых, и сам решил вопрос прожиточного минимума, и Москвину доказал о необходимости принятия его предложения. И хотя такое решение выгодно и Подгорному, который в этом случае получил больше жалованья, и Л.Д.Леонидову, который получит большую сумму процентов, однако они были вне себя от отчаяния, что так безалаберно и легкомысленно поступает правле ние, когда театр в очень критическом положении. И теперь Ник. Аф. ходит сам не свой, потому что видит, что беззаботно тратятся деньги, принадлежащие театру – пайщикам, потому что знает, что все обвинения падут на него, который с пеной у рта доказывал необходимость экономии. А его горячность в деле защиты интересов пайщиков называют желанием выжимать из актеров. К.С. в разговоре с Подгорным даже сказал ему, что он вызывает антагонизм среди актеров... А тот же К.С. на заседании в Берлине, на общем собрании говорил, что поездка эта для стариков, чтобы дать им возможность заработать на остаток дней, и поэтому молодежь не смеет подымать разговора о том, что их эксплуатируют. Вчера после разговора с К.С. у Ник. Аф. было такое ужасное состояние, что он хотел идти к К.С. с просьбой освободить его от административной работы, потому что он не может видеть и даже принимать участие в том, что так легко выбрасываются деньги, по праву принадлежащие создателям театра, и выбрасываются на что? – на то, чтобы люди, пробывшие в театре несколько лет, получали бы массу благ житейских. Когда создавалась поездка, когда говорили об участии в ней молодежи, то говорилось о том, что молодежь должна быть обеспечена едой, квартирой, какими-то небольшими радостями. А теперь люди приходят ко мне получать жалованье и буквально балдеют, получая по несколько сот франков на несколько дней. А ботинки самые лучшие здесь стоят 100–120 франков. Несколько дней сбережений, и пара ботинок уже у тебя. Не могу – меня это так глубоко волнует, что хотела написать Вам об этом два слова, а пишу и пишу, без конца.

Надо отправлять письмо, надо приниматься за срочную денежную работу. До следующего письма, милый, дорогой Владимир Иванович, до свиданья. Будьте здоровы, веселы, пусть солнце светит Вам так радостно, как никому.

Ваша Ольга Бокшанская

8.

Париж, 5 декабря 1922 г.

Милый Владимир Иванович!

Сейчас идет вторая картина “Федора” – начался наш парижский сезон. И, как никогда, остро почувствовалось нам, что это ужасно, что Вас нет здесь. Парижу должны были бы Вы показать Художественный театр, а Вы так далеко...

Это чудо – что спектакль сегодня состоялся. До 6-ти часов вечера было больше шансов за то, что придется сделать отмену, может быть, устроить в виде компенсации какой-то импровизированный концерт. Дима с декорациями приехал в Париж вчера вечером 1. В тот же вечер багаж получить было невозможно. Сегодня с 7 часов утра все были на ногах по делу получения и доставки багажа. Еще вчера ночью, когда мы все ужинали в кабачке напротив театра, обсуждался вопрос – ставить ли “Федора” без картины сада, ставить ли “Дно”, дать ли концерт или объехать ночью все редакции и поместить извещение о том, что спектакли отодвигаются. Принято было решение работать дико, с нечеловеческой силой, но дать спектакль, правда, без сада, т.к. повесить декорацию этой картины было бы физически невозможно в течение 3–4 часов. И нельзя было бы отменить премьеру, – вчера на суаре, после необыкновенно теплых, восторженных приветствий Эберто, Антуана и директора театра “Ле вье коломбье” (кажется, его фамилия Копо), К.С. выступил с ответной речью на французском языке, имевшей громадный успех, причем сказал “по секрету”, что декорации уже на одном из парижских вокзалов и что мы сделаем все невозможное – мы завтра откроем гастроли. Дрожим мы все за спектакль безумно, т.к. все не выверено, может быть много накладок. Боже, Боже, помоги нам в сегодняшний вечер!

Работали сегодня все страшно много. Мы все принимали участие в приеме багажа – Подгорный развязывал корзины, Рипси и я разносили костюмы по уборным, одевали актрис, актеры гримировали сотрудников, Леонидов и Бертенсон потратили весь день на то, чтобы достать багаж вовремя – и сейчас уже в полном параде, во фраках (по нашему настоянию) подбадривают нас, заглядывают в публику. Костюмы пришли в театр около шести часов веч., декорации еще позднее, а в половине девятого (вместо назначенных восьми), дали занавес.

Только бы все прошло благополучно! Страдает одна Коренева, плачет, горюет, говорит о приметах – ведь выпустили “Сад”, и ей почти нечего делать, не в чем себя показать, только сцена последней картины 2. А в ее гримировальном ящике разбилось во время переезда зеркало – вот она и приписывает все свои огорчения этому несчастью.

Милый Владимир Иванович, сбылась Ваша мечта: театр в Париже, – и Вас нет с нами, Вас нет с нами! Мы так часто, так много говорим о Вас, все, все напоминает нам о Вас. Сегодня зашел ко мне в контору Ершов и, узнав, что я буду писать Вам вечером, просил послать Вам его сердечный привет, он сказал то же, что говорю и я – он часто-часто вспоминает Вас с громадной нежностью, с невыразимой тоской, что Вы не с нами.

Если все будет благополучно, по-моему, спектакль пройдет с успехом, т.к. даже после первой картины, которая прошла без сучка, без задоринки были громкие аплодисменты. Я приложу к моему письму наш парижский репертуар. В завтрашнем “Федоре” играют К.С., Качалов и Пашенная. В “Дне” соблюдается строгая очередь дублеров – новых не ввели, все прежние: К.С. и Подгорный, Александров и Лазарев, Успенская и Литовцева 3. В “Федоре” тоже будет соблюдаться правильная очередь.

В Берлине мы распрощались с Крыжановской, и в Берлине же был решен вопрос о принятии к нам брата Москвина – Тарханова. Он уже числился у нас, но с нами не поехал и приедет дополнительно. Едет и его жена Скульская; с ней нет договорных обязательств, но думается, что она окажется полезной и примет участие в работе.

Еще не решен вопрос поездки в Америку Раевской и Лилиной. Раевская не хочет расставаться с театром, а вести ее через океан страшно донельзя. А она говорит, что скорее умрет от тоски, чем от переезда.

М.П.Лилина с нами в Париж не поехала, приедет потом, к “Вишневому саду” (кажется, 13-го идет он). Сейчас она занята устройством сына в какой-либо санаторий для туберкулезных, занята и устройством жизни Киры и внучки.

До сих пор не знаю ничего о сборах, если успею узнать об этом еще сегодня вечером, припишу в конце этого письма. Пока живем на деньги, взятые в долг под американский аванс. Денег платят, как я писала, довольно много, так что с этой стороны никто пожаловаться не может. Я мало вижу наших эти дни, не знаю ничьих настроений. Я целый день в театре, работаю по текущим делам и готовлю кассу к отчету за Европу, а наши все бродят по Парижу, наслаждаются городом.

Вчера пришло Ваше письмо к К.С., переправленное из Берлина 4. Когда я его передавала К.С., я чувствовала, что там есть строки недовольства нами и утешалась только тем, что письмо это написано давно, когда наши письма еще не дошли до Вас. Так и оказалось. Я спросила потом Бертенсона, что Вы пишете К.С., и он ответил мне – конечно, “обкладывает” нас. И тоже прибавил то же утешение – письмо написано давно, письма наши уже дошли, и Вы нас хоть немного простили.

Сегодня нашли еще лишний случай вспомнить Вас и только по недостатку времени не пишем Вам об этом подробно: сегодня юбилей оперетки “Дочь м-м Анго”5. Это где-то вычитал Серг. Льв. Но в подробностях он не знает – отпразднуют ли это, поставят ли где-нибудь оперетку? Знаю, что есть большая статья и воспоминания о первом представлении, об истории постановки этой пьесы.

Только что кончилась вторая картина, пришла Рипси и сказала, что опять были большие аплодисменты. Только бы успех. Я хочу немногого – чтобы был громадный успех.

Пишу во время шестой картины. Спектакль, кажется, имеет успех. Все идет благополучно в смысле постановки. За сценой ряд художников стоят с альбомами, ахают при виде каждого костюма и грима и спешно делают зарисовки. Теперь страшен только “Собор”6. И завтрашняя пресса. Зал полон, я спрашивала Бертенсона. Но, конечно, в смысле денег – до полного сбора далеко, потому что выдана масса бесплатных билетов.

Надо заканчивать письмо, одевать мой тяжелый головной убор и идти на сцену переживать последнюю картину. Милый Владимир Иванович, если б Вы знали, как это неловко – выходить, когда нет образа, нет интереса, есть одна обязанность. И я думаю, я могла бы найти интерес и в этом выходе, надо только немного подумать, кого, как, где изображаешь, но нет времени, голова забита делами, деньгами, счетами, разговорами и треволнениями.

До свидания, милый Владимир Иванович. Как бы я была счастлива, если б сегодня я видела бы Вас здесь. Если даже будет большой успех – для меня он все равно будет омрачен тем, что вы не выходите на аплодисменты, что Вы не с нами.

Желаю Вам здоровья и удачи.

Да, все время помню, что хотела Вам написать что-то, и не могу вспомнить, что именно. Вчера получила я полное удовлетворение. Во время суаре в театре выступил журналист Левинсон, говоривший об истории возникновения Художественного театра и о постановках и исканиях театра. Говорил он на французском языке. И так свято охранил и выделил он Вашу громадную, первую роль в создании театра, что это было почти трогательно. Это понятно, что мы вспоминаем Вас на каждом шагу нашей жизни, но что посторонний человек, приветство вавший театр и Станиславского, так крепко помнил и так много говорил об отсутствующем, может быть, не думая даже, что об этом станет известно Вам, это показалось мне чудесным, прекрасным в своей тонкости и внимании.

Теперь уж определенно надо идти. Пусть будет Ваша жизнь легкой и прекрасной, милый Владимир Иванович. Вероятно, это почти невозможно, и все-таки я хочу для Вас этого.

Ваша Ольга Бокшанская

9.

Париж, 9 декабря 1922 г.

Милый Владимир Иванович!

Сегодня Бертенсон готовит Вам пакет с вырезками из парижских газет, который завтра утром отвезет в Берлин и затем пришлет Вам Л.Д.Леонидов. Он уезжает туда на несколько дней.

Мы уже показали две премьеры, остался непоказанным только “Вишневый сад”. Несмотря на прекрасные рецензии, сборы у нас слабые. Сегодня Леонидов обещает сдать мне рапортичку получений за спектакли. Если она у меня будет, я пошлю Вам в следующем письме весь отчет по сборам.

Мне очень хотелось вместе с рецензиями послать Вам несколько строк, но чувствую, что так устала, что мысли путаются и напишу какой-то сумбур. Работы у нас безумно много, кончается Европа, надо привести к одному знаменателю все валюты, все счета, все подотчетные. Работа по переезду тоже есть – переговоры с “Уайт Стар Лейн”, распределение кают, выяснение багажного вопроса.

Сегодня решается вопрос о постановке дополнительно “Трех сестер”. Эберто предложил 22-го и 23-го сыграть “Три сестры” или дать 24-го концерт. Я пишу какие-то несколько странные предложения с его стороны, но точно я их не знаю, а слышала в спешке наших дней какие-то разговоры об этом. Знаю, что сейчас надо дать ему ответ. К.С. с дирекцией решают этот вопрос. Тогда сочельник мы будем в Париже, чему я больше рада, чем провести этот день в Шербурге. “Уайт Стар Лейн” предоставила нам прекрасные каюты и даже дала возможность в некоторых четырехместных каютах поселить двух только лиц.

Не знаю, удастся ли нам завоевать Нью-Йорк, но Париж завоевать трудно. После загребских оваций здешние аплодисменты кажутся спешными, без большого подъема.

За кулисы приходят много русских, которые безумно рады видеть МХТ. Но разговоров любопытных много, и тут-то видно, на каких различных языках мы говорим со всеми.

Кончился “Сад” “Федора”, который сегодня идет в Париже первый раз. Надо одевать кокошник и собираться на выход в следующей картине. Нелепая записка вышла, милый Владимир Иванович, но простите меня по доброте сердца – устала ужасно, плохо голова работает. Постараюсь следующее письмо сделать толковее.

Если Вам это может быть приято, скажу Вам, что в день первого “Федора” К.С. получил прелестные розы, которые отдал нам. И вот на столе моей очаровательной комнаты около Вашего портрета, который всегда стоит на почетном месте, распускаются изумительные розы, красоты необычайной, свежие, прекрасные. Мне это кажется страшно милым сердцу, что хоть перед Вашим портретом могу я поставить такие чудесные цветы.

Всего хорошего, милый Владимир Иванович, будьте здоровы, будьте добры ко мне, не выбрасывайте меня из своей памяти совсем, окончательно.

Ваша Бокшанская

10.

Париж, 12 декабря 1922 года

Милый Владимир Иванович!

Только что я хотела начать Вам письмо, как пришел Серг. Львович и просил уступить ему первую страничку 1. Но так как все время, пока он диктовал, в комнате был настоящий клуб, – разговоры, шум, гам, – то писали мы эту страницу страшно долго, и теперь скоро мне придется идти участвовать в народной сцене III акта “Дна”. А мне хотелось рассказать Вам очередные инциденты в нашей труппе. Во-первых, дело Тарасова – Коренева в “Вишневом саду”. Так как Варю в Париже играет Марья Петровна Лилина, Аню дали сыграть в первом спектакле Кореневой. К.С. при этом руководствовался не только тем, что рядом с Тарасовой М.П. покажется очень старой, но и тем, что Коренева является прежней исполнительницей Ани, имеет право на эту роль, и так как Тарасова играла Аню во всех городах, то в Париже первый спектакль надо отдать Кореневой. Конечно, Лидочка была счастлива, но оказалось, что Тарасова тоже не отличается ангельским характером. Она устроила К.С. большую сцену, притом поставила вопрос ребром: “Нужна ли она в Америке и что она будет там играть”. Кроме того, заявила, что от роли Ани она вовсе отказывается и дублировать не будет. Разговор вообще сводился к тому, что, мол, с ней никак не считаются, что все делается в угоду Кореневой, что, видимо, в поездке ей делать нечего и лучше всего ей уехать в Берлин. К.С. безумно рассердился на нее, расстроился ужасно. Нам он говорил, что считает себя абсолютно правым, у Кореневой первого спектакля не отнимет, к тому же находит, что Тарасова слишком много думает о себе, в то время как она еще совсем неопытна, испорчена как актриса группой 2 да еще к тому же дерзкая девчонка, как он сказал. Дальнейший ход дел мне неизвестен, так как настроения Тарасовой я не знаю, в дирекции же тоже неизвестно, что она думает предпринять. Вчера во время “Дна” было заседание дирекции. Но ни к чему определенному не пришли. Есть предложение дать Тарасовой в Америке первый спектакль “Вишневого сада” в виде компенсации за то, что в Париже первый спектакль сыграет Коренева.

Но нет ничего странного, что так поступает артистка, служащая у нас так недавно, если и “старики” ведут себя нехорошо. “Старики” – это Л.М.Леонидов. Он все время ведет себя вызывающе, будто хочет вызвать скандал. Ходит мрачный, кричит на всех при малейшей возможности придраться к чему бы то ни было. В Париже, как я Вам писала, первые два “Федора” прошли без сцены “сада”. Он обратился к Лужскому и к Подгорному с заявлением, что он просит передать К.С., что за 20 лет службы в театре с ним могли бы быть деликатнее и не заставлять играть в Париже выходную роль Мстиславского, которая вся сводится к выходу во второй картине в толпе Шуйских и к выходу в финале “Собора” со словами “Полки тебя, боярин, в поле ждут”. Говорилось это все с криком и воплем, и я сама была свидетельница, как он положительно орал на В.В.Лужского, когда тот ему сказал, что К.С. не соглашается освободить его от этой роли, особенно потому, что, начиная с 3-го спектакля “Федора, “Сад” пойдет, а бу дет выпущена предпоследняя картина “У Годунова”. Это ему тоже не понравилось. Тогда он заявил, что не может играть Мстиславского один, без дублера, что он требует себе дублера для этой роли. А кого ж ввести, когда в “Федоре” заняты все решительно? Ведет он себя в смысле несдержанности и крика совершенно невыносимо. С ним страшно заговорить, всегда будет к чему придраться, чтобы поднять шум. Теперь, когда начались репетиции “Вишневого сада”, он прислал сказать, что он болен и, может быть, не будет играть Лопахина. Спешно вводят Бакшеева на случай, если он действительно не придет завтра на спектакль. Бакшеев, конечно, страшно трусит. Всего репетиций “Вишневого сада” было две, да еще завтра днем до спектакля К.С. назначил занятия с Бакшеевым. Они будут проходить вдвоем. И вот каждый день К.С. и все приходят и спрашивают с тревогой: “Ну что, есть вести от Леонидова?” Так и живем в ожидании всяких выходок и неприятностей.

Вы знаете, как я относилась, как все мы относились к Леониду Мироновичу. И мне безумно обидно и больно, что в этом человеке пришлось так страшно ошибиться. Он всегда был нервный и несдержанный, но я считала, что он справедливый человек, что он неспособен на дурной поступок, на явную несправедливость. Я бы могла сказать очень много дурного о его поведении, да не хочется Вас расстраивать. Не хочу тоже, чтобы Вы подумали, что я занимаюсь пересудами и сплетнями. Если дело касается личной жизни наших, то, право, мне все равно – пусть делают, что хотят. Но если нехороши по отношению к театру, то тут уж простить нельзя.

Дела наши материальные очень плачевны, сборы маленькие, последние два “Дна” – вчера и сегодня – не окупают вечернего расхода. Сбор в нашу пользу тысячи три с лишним, а день нам стоит не меньше четырех тысяч шестисот только на жалованье и на сотрудников (в “На дне”, “Федор” с сотрудниками стоит дороже). Правда, премьеры окупают нам сразу несколько дней. Пока очень трудно выяснить, сыграем ли мы в Париже в убыток или выкрутимся без убытков. Да, трудно расшевелить Париж. Говорят, что и цены дороги – ни один француз не согласен заплатить за место (первое) пятьдесят франков. А на одних русских не наживешься.

10-го утром уехал Л.Д.Леонидов дня на четыре в Берлин, забирает Юлию Карловну и с ней приедет, чтобы отправиться в Америку. Без него мы не любим оставаться. С ним всегда лег че и как-то спокойнее. Он удивительный человек – все уладит, все устроит.

20-го наш последний спектакль. Эберто попросил дать 24-го “Три сестры”, но это невозможно, так как декорации должны уйти из Парижа не позднее 22-го. Тогда он попросил дать 24-го концерт, на что мы согласились. Пойдет “Провинциалка” и сцены из “Карамазовых” – “Бесенок”, “На чистом воздухе” и “Кошмар”. Материальный условия – 50% со сбора; сбор же считается не чистый, а минус 25% городского налога. При полном сборе это все же может дать тысяч 15–17. Но будет ли полный сбор – вот вопрос. Итак, мы кончаем 20-го, и всех волнует вопрос, когда мы уедем в Шербург. Всем бы хотелось подольше пожить здесь. А это почти невозможно, так как стоит много денег. В Шербурге же нам предложен полный пансион за 25 фр. С персоны. Дирекция и предполагала оплатить всем полный пансион и дать еще на мелкие расходы по 10 франков на человека. В Париже же до 25-го оставить только тех, кто занят в концерте, всех же свободных отправить 21 или 22-го. Но многие из свободных в концерте хотят просить, чтобы их все же оставили в Париже и платили те же 35 франков. Согласны доплачивать из сбережений, только бы побродить по Парижу в эти свободные дни 21, 22, 23 и 24. Я их очень понимаю и, если меня не оставят по делам концерта, сама буду просить о том же. Ведь я еще не видела совсем Парижа и могла бы его повидать только в эти свободные дни. Вопрос этот должен решиться в течение ближайших двух дней.

Завтра С.В.Яблоновский и какой-то профессор Гентского университета устраивают экскурсию для всех желающих по старому Парижу с объяснениями и комментариями. Мне ужасно хочется отпроситься, и я сильно надеюсь, что меня отпустят.

Вот и кончился спектакль, уже все давно разгримировались и ушли, пора и нам, очень устали.

Всего хорошего, милый Владимир Иванович, будьте здоровы и благополучны. После “Вишневого сада” опять напишу Вам.

Крепко жму Вашу руку. Пожалуйста, не забывайте меня, как бы хорош Федичка ни был.

Навеки преданная Вам О.Бокшанская

11.

Париж, 16-го декабря 1922 года

Милый, милый Владимир Иванович!

Очень благодарю Вас за Ваше письмо, которое тем особенно мило мне, что в нем нет ни одного упрека ни мне, ни нам всем 1.

Милый Владимир Иванович, я рада бы писать Вам каждый день, и не то что по 10–15 минут, а гораздо дольше, но иногда совсем нет возможности, минутки свободной нет. Ведь Вы видите, как я рада, как только усядусь за письмо к Вам. Сразу начинаю выливать душу и пишу без конца. Теперь часто я просто заявляю, чтобы меня освободили иногда от каких-то дел, которые можно было бы передать исполнить кому-либо, т.к. мне непременно надо написать Вам. Сегодня решила написать Вам много, но пришел Серг. Львович и пришлось писать под его диктовку и во время второй, и во время третьей, и даже в начале четвертой картины “Федора”. Так что на мою долю осталось только начало пятой картины, когда я свободна, и антракт перед Архангельским собором.

Я Вам писала о “кактусе” с Кореневой и Тарасовой. Дело разрешилось следующим образом: премьеру “Вишневого сада” играла Лидия Мих. Второй спектакль предложили сыграть Тарасовой, но она отказалась, мотивируя это тем, что не может без репетиции сыграть с М.П.Лилиной. И второй спектакль сыграла Коренева, но Тарасовой на завтра дана репетиция с М.П., и послезавтра в третий спектакль “Вишн. сада” будет играть Тарасова. Конечно, довод ее был правильный, но, как говорят, ей нельзя было поверить, что она так заботится о целости спектакля. Уж очень предательски блестели у нее слезы на глазах, когда она отказывалась от участия во втором “Вишневом саде”. В Америке в первом спектакле будет играть она. Ей это было объявлено, хотя она и заявила, что теперь ей все равно, пусть и в Америке сыграет в первом представлении Коренева, пусть хоть совсем возьмут у нее роль.

Л.М.Леонидов, несмотря на ужасно нервное настроение, все-таки на премьеру “Вишн. сада” пришел и играл Лопахина. На всякий случай был вызван и Бакшеев, но Л.М. довел спектакль до конца. Он по-прежнему мрачен, почти ни с кем не говорит и смотрит исподлобья. В театре почти не бывает. Во втором спектакле “Вишневого сада” Гаева играл Качалов, Лопахина Бакшеев. Спектакль прошел более вяло. Публики, однако, было много. Вообще, к нашему удивлению, “Вишневый сад” сделал сборы, “Федор” тоже собирает публику, а “Дно” посещается слабее. Это нас удивляет тем более, что во всех городах до сих пор “Дно” делало очень большие сборы, часто проходило при аншлагах.

Я уже пробегала в картине “Святой”2 и теперь сижу, готовая бежать по звонку на последнюю картину. Кокошник тяжел до ужаса. Сегодня, милый Владимир Иванович, больше Вам ничего не напишу, т.к. после спектакля писать уже нельзя: только успеваешь разгримироваться, как надо уходить, а то потушат свет. Мы здесь начинаем в восемь часов вечера, и потому спектакли кончаются в первом часу.

Сергей Львович только что принес две вырезки, которые просит вложить в это письмо. Одна из них для того, чтобы рассмешить Вас, другую он посылает Екатерине Николаевне, помня данное им ей обещание.

Я постараюсь завтра во время “Дна” написать Вам опять. Если не успею, то только потому, что завтра у меня может быть выдача жалованья – в зависимости от того, будет ли работать местная касса (завтра воскресенье) и выдаст ли она нам деньги в счет сборов.

Всего хорошего, милый, любимый Владимир Иванович. Пожалуйста, напишите мне еще, очень Вас прошу. Вы себе представить не можете, какая это для меня радость. Бегу!

Вот разгримировалась и скоро надо уходить. Ужасно хочется успеть завтра еще Вам написать. Мой сердечный привет и пожелания Екатерине Николаевне.

Милый Владимир Иванович, в этой дикой спешке, при этом писании во время спектакля не написала Вам того, с чего хотела начать письмо. Я поздравляю Вас с днем Вашего рождения и шлю Вам тысячи нежных слов и пожеланий. И нынче, как и в прошлом году, я не в Москве в этот милый день.

Перед Вашим портретом на моем столе расцветают чудесные, темно-алые розы.

Ваша О.Бокшанская

12.

Шербург, 27/XII 1922

Милый, дорогой Владимир Иванович,

мы проводили последние часы у берегов Европы. Недавно мы приехали сюда на поезде из Парижа и, как оказалось, войдя в таможню со стороны вокзала, вышли из таможни в другую дверь прямо на пристань. Сейчас мы сидим на небольшом пароходе, который должен вскорости подвезти нас к “Majestic’у”. Недавно в море была сильная буря, но сейчас, как уверяют “White Star Line’щики”, море спокойно. Пока едем благополучно.

Что-то будет в океане?

Я очень жалею, что мне не удалось написать Вам из Парижа перед отъездом, я закончила свои сообщения Вам телеграммой 24-го. Хотелось написать Вам много, накопилось много тем и рассказов, но пришлось работать безумно много, так, как ни в одном городе.

Н.А.Подгорный просит передать Вам, что, как мы ни старались послать Вам еще из Парижа отчет (финансовый), это нам не удалось никак. Как только наладим жизнь в Америке, пошлем Вам подробный отчет за всю Европу, снабженный комментариями.

Милый, милый Владимир Иванович, едем, уезжаем далеко, так далеко от Вас. Это страшно. Меня это пугает, все-таки в Европе чувствовала я себя не так далеко, не так безнадежно далеко от Вас. Знаете ли Вы наш будущий адрес? “44 street Theatre Moscow Art Theatre New-York USA”. Милый Владимир Иванович, будьте добры ко мне, порадуйте меня письмом.

Париж проводил нас прекрасно. Концерт 24-го имел громадный успех. Прием везде во всех домах “mond’а” и театральных был сверхъестественно радушен – завтраки, обеды, ужины, чаи... Наши “старики” почти не бывали дома.

Милый Владимир Иванович, простите мою мазню. Так хотелось послать Вам прощальный привет из Европы. Посылаю Вам программу нашего концерта и вырезку из “Фигаро”, которая может Вам показаться интересной потому, что это “Фигаро” и главное Rivoire 1.

Напрасно пообещала Вам программу, искала и ни как не найду.

Подгорный низко кланяется, Леонид Давыдович тоже.

Шлю Вам нежный привет. Екатерину Николаевну крепко целую. Не забывайте меня, вспоминайте хоть изредка.

О.Бокшанская.

[Следующее письмо] пришлю из Нью-Йорка. До свиданья, милый, единственный Владимир Иванович.

[1923]

13.

Нью-Йорк, 7 января 1923 г.

Милый Владимир Иванович!

Кто-то мне сказал, что здесь почту за океан – в Европу или в Россию – надо сдавать непременно до понедельника. И вот я решила Вам написать хоть несколько строк, чтобы это письмо ушло к Вам со следующей же почтой. Но времени писать почти нет, так как только что кончилась генеральная “Федора” и скоро в театре погасят свет, так что нам надо уходить. До сегодняшнего дня нас в театр не впускали, так как здесь играла другая труппа. Она вчера вечером дала свой последний спектакль и очистила театр к четырем часам ночи, после чего начались работы по установке наших декораций. Сегодня все ушло на устройство на месте, на платеж денег, на подсчеты расходов на пароходе и в последние дни в Париже. Устраивались и утром, устраиваться продолжали и в три часа, после обеда, причем уж с трех часов до конца генеральной уйти из театра не удалось.

Я Вам послала письмецо с парохода, перед приездом в Нью-Йорк 1. Как я Вам уже писала, доехали все довольно благополучно, никто сильно не страдал; для тех, кто слабо перенес дорогу из Петербурга в Штеттин, самой сильной мерой предохранения от болезни было непрерывное лежание. Здесь все уже как-то утряслись, налаживая свою жизнь. Почти все переменили оставленные для них квартиры и нашли себе по своему вкусу квартирки, кто живет коммуной, кто самостоя тельно. Все это здесь очень легко наладить, так как квартиры есть на любые вкусы и на любые цены. Комфорт здесь большой, в каждой квартире ванная с постоянной горячей водой, обстановка очень милая даже в недорогих апартаментах. Жизнь вообще, в сравнении с нашим заработком, дешева. Особенно дешева здесь еда. К тому же в ресторанах кормят на убой, продукты свежие, прекрасные, не жалеют ни белого хлеба, ни масла. В общем, за два – два с половиной доллара в день вы прекрасно едите, ни в чем себе не отказываете. Правда, нет вина, и без него, после Парижа, скучно и как-то пресной кажется еда. Но и вино здесь можно доставать, только надо его осторожно нести по улице. Если полисмену покажется, что Вы несете вино, он может Вас обыскать и, если найдет, тогда беда – засадят без всякого суда 2.

К.С. очень нервничает, боится за спектакль завтрашнего дня. Сотрудники здесь значительно слабее всех европейских, поэтому народные сцены могут пойти слабо. Сегодня уж нас муштровали, муштровали, но ведь это не артисты, с ними нельзя говорить тем языком, каким говорит К.С.

В день нашего приезда Балиев пригласил всех нас к себе на премьеру новой программы 3. К.С. была сделана встреча с аплодисментами. Потом во время вечера Балиев со сцены передал сидевшему в первом ряду К.С. букет цветов, на что К.С. ответил небольшой речью с выражениями благодарности по адресу американской публики, которая своим участием помогла русским артистам в России в голодный год.

Программа Балиева в смысле содержания вся старая – прежние московские номера: парад оловянных солдатиков, оживленный фарфор, Аннушка, цыганский табор... Но в смысле постановки – куда против Москвы. Пишут у него лучшие художники. На премьере был Леон Бакст, который писал для него, есть судейкинские декорации, Рерих... Костюмы великолепные, чистота рисунка очаровательна. Но прежней прелести нет, нет остроумия неожиданного, блестящего, нет прежнего участия публики в разговорах. Балиев очень неплохо говорит по-английски, конечно, произношение у него смешное, даже нарочито смешное, но слов он знает много.

Завтра после спектакля мы все приглашены к Гесту на ужин, где будет и вся “Летучая мышь”.

Больше писать не могу – надо уходить.

Всю следующую неделю буду писать Вам и в следующий понедельник пошлю Вам более подробное письмо.

Будьте здоровы, милый Владимир Иванович, и не забывайте нас, думающих о Вас беспрестанно, ждущих с Вами встречи как самой большой радости.

Ольга Бокшанская

14.

Нью-Йорк, 13 января 1923 г.

Милый, прекрасный, замечательный Владимир Иванович!

Все эти дни у меня было столько работы, что я не успела заранее подготовить Вам письмо. Сегодня уходит почта в Европу. Если мне везет, то и мое письмо сможет уйти еще сегодня. Это в том случае, если сегодня днем еще раз объедут почтовые ящики и соберут последнюю почту.

С Новым годом, дорогой Владимир Иванович! Сегодня канун старого Нового года. Леонид Давыдович предлагал как-то его отпраздновать, но, думаю, мы так устанем, что едва ли сможем поехать развлекаться. Ведь и вчера, и сегодня мы играем “Федора” по два раза в день. Но лучше расскажу все по порядку, с самого начала недели.

Помнится, я Вам написала спешное письмо в день нашей премьеры, 8 января, – ах, нет, вспомнила, это было 7-го, в день генеральной репетиции, вечером.

День первого представления прошел, конечно, в спешных приготовлениях, в поисках и прилаживании мелочей, которые еще не все были распакованы. Мы – администрация – провели в театре весь день на случай, если что-либо случится. Но никаких осложнений не было и ровно в восемь дали занавес – начались наши американские гастроли. Зал был, конечно, переполнен очень нарядной публикой, сбор был, кажется, более восьми тысяч долларов (правда, при ценах, почти удвоенных против ежедневных). Сейчас в театре нет Леон. Дав. Но как только он придет, я узнаю у него точные данные о сборах всей недели и в конце письма дам Вам их. О репертуаре же скажу, что он составлен следующим образом: первая неделя – “Федор”, вторая – “Дно”, третья – “Вишневый сад”, четвертая – “Три сестры”, пятая – сборный спектакль, вероятно, “Карамазовы” (“Бесенок”, “Кошмар” и “На чистом воздухе”) и “Провин циалка”. Шестая неделя будет объявлена тогда, когда выяснится, что имеет наибольший успех и что надо повторить в первую очередь.

Итак, “Федор” открыл наш американский сезон. Первая картина прошла гладко, сразу было заметно, что спектакль будет удачен. Константин Сергеевич нервничал ужасно, был все время на сцене, останавливал чересчур шумливых и недисциплинированных сотрудников, но, правду сказать, приводил еще в большее волнение наших помощников режиссеров и самих актеров. Кончилась картина. Перед “Примирением” антракта нет, дают только на минутку занавес, чтобы дать актерам собраться на сцене и приготовиться, занять места. Итак, занавес после первой картины пошел книзу, актеры бросились занимать места, рабочие побежали на сцену, чтобы подправить потолок, и вдруг в эту минуту занавес поднялся. Все остолбенели до такой степени, что даже в публике не было смеха, хотя фигуры духовенства, бежавшего к своим местам, подобрав рясы, были очень смешны. Тотчас же занавес пошел опять книзу. К.С. был бледен как полотно, бил себя кулаками по груди, потрясал руками в воздухе, был вне себя.

Дело объяснилось следующим образом: Диме была объяснена система сигналов на занавес следующим образом: лампочка у занавеса загорается – рабочий приготовляется, лампочка тухнет, занавес идет вниз. А произошло следующее: Дима дал свет, рабочий, без всяких приготовлений, просто опустил занавес, Дима свет потушил, рабочий пустил занавес кверху, и, конечно, раньше времени. (Должна Вам объяснить, почему сигналы дает Дима, а не суфлер: здесь нет суфлерской будки ни в одном театре, так что наш Касаткин должен перебегать из кулисы в кулису и подавать, откуда удобнее, особенно, когда играют новые исполнители. Поэтому сигналы даются помощником режиссера.) Настроение от этого случая, Вы понимаете сами, было ужасное. Боялись за полный провал, говорили, что вот так провалил свои гастроли Дягилев тем, что у него в “Спящей красавице” упал павильон, что американская публика не простит этого. К.С. пришел к актерам и сказал им, чтобы утишить нервозность: “Ну, случилось несчастье, не будем говорить об этом, разговорами ничто не исправишь, будем спасать положение изо всех сил”. Москвин вторую картину после этого случая сыграл с таким подъемом, с каким, пожалуй, не играл еще ни разу в поездке. И дальше он играл изумительно. Аплодисментов между картинами было очень мало.

Ну, думалось, кончено, не прошли мы здесь! И вдруг после последней картины начались такие овации, такие дикие крики, к ногам К.С. и исполнителей положили лавровые венки, подавали цветы, публика ревела, била в ладоши, неистовствовала. Мне кажется, что по силе оваций в этот раз был успех наибольший за все время. Но, конечно, точно сравнить нельзя. Во всяком случае, американская публика, которая снимается с места всегда раньше конца, которую никакими силами не удержишь остаться в зале после последнего занавеса, вся сидела на своих местах и без конца вызывала К.С. и исполнителей. Трудно сосчитать, сколько раз приходилось подымать и снова подымать занавес. Мы все были поражены – право, никто не подозревал, что можно так темпераментно приветствовать приезд МХТ в Америку. После спектакля, как я Вам уже писала, все мы были приглашены Гестом на ужин, который давался в одном из здешних ресторанов. Ужин прошел, конечно, оживленно. Приглашены были: МХТ, “Летучая мышь” и очень немного посторонних. (Забыла Вам сказать, что после конца спектакля на сцену пришло много народу приветствовать К.С., причем госпожа Гест, к величайшему конфузу К.С., поцеловала ему руку на сцене. Гест женат на дочери “американского Станиславского”, который теперь уже очень стар и не играет 1. Старик этот имеет один принцип: никогда не ходить на спектакли, которые лансирует* его зять. Принцип этот он проводит в жизнь уже много лет, если не десятилетий, но на этот раз он ему изменил и пришел на “Федора”. И вот после спектакля он долго держал за руку К.С., тряс ее, кланялся ему в пояс, как чудотворной иконе, и все говорил, говорил, тщетно пытаясь передать К.С. всю полноту чувств, его волновавших.) Речей за ужином было немного, если не считать Балиева, который был в ударе и говорил чрезвычайно остроумно, и К.С., сказавшего несколько приветственных слов Гесту и в его лице Америке. Говорил приветственное слово Судьбинин. Остальное было скорее не речи, а тосты, короткие спичи. Конечно, был поднят бокал за Вас – тост, которого я хотела больше всего. И было решено дать Вам в ту же ночь телеграмму. Получили Вы ее? Дальше дело не обошлось и без всяких обид и накладок, так как всем хотелось, чтоб их фетировали** и прославляли и каждого, конечно, в первую очередь. Веселье это продолжалось, как мне говорили, до следующего утра, но я была там только до половины третьего и тотчас же после официального конца ужина уехала. Так началась неделя “Федора”. Дублерство распределилось так: у нас, собственно, есть теперь так называемые: основной состав и второй состав, в котором играют три главные роли Качалов, Пашенная и Станиславский. Так вот основной состав назначен был играть 1-й, второй спектакли, затем утренники в пятницу и субботу, а второй состав играет вечерние спектакли среды, четверга, пятницы и субботы. Полные сборы, овации и цветы продолжались и дальше, Качалова в вечер его первого выхода встретили с аплодисментами, проводили с цветами. А вчерашний дневной спектакль был принят необыкновенно восторженно. На наши утренники по пятницам приходят все здешние актеры, так как только у нас утренники по пятницам и субботам, везде по средам и субботам. Актеры свободны, и вот они заполнили наш театр, а после конца пьесы пришли на сцену с выражением полного восторга. Опять были венки, цветы. На сцене фотографы снимали группы беседующих русских актеров с американскими, а в конце была произведена кинематографическая съемка на фоне Архангельского собора. Играл в пятницу первый состав, и К.С. был на сцене только как режиссер. И вообще утренники по пятницам должны идти в лучшем составе, так как весьма важно, чтобы актеры здешних театров создали о нас необыкновенную репутацию.

Милый Владимир Иванович, вот уж надо отправлять письмо, боюсь, что оно уже опоздало. Но рискну, а следом за этим письмом тотчас же начну следующее, которое отправлю почтой в понедельник. Если же мне не повезет, то оба письма моих придут к Вам одновременно. Будьте здоровы, дорогой Владимир Иванович! Сердечный привет милой, доброй Екатерине Николаевне и всем в театре, кто бы хотел услышать от меня приветственное слово. Я очень, очень жду, что Вы опять будете добры ко мне и напишете мне сюда несколько строк, которые могут привести меня в чудесное настроение на очень долгий срок. Милый Владимир Иванович, не забывайте меня и, пожалуйста, будьте добры ко мне. Если Вы ко мне переменитесь, тогда мне ничего не мило, тогда пусть все идет прахом, не хочу тогда думать ни о чем прекрасном.

Ваша Ольга Бокшанская

15.

Нью-Йорк, 15 января 1923 г.

Итак, милый Владимир Иванович, я продолжаю свое письмо, так поспешно прерванное в субботу утром.

В тот же день, в субботу, вечером прошел последний спектакль “Федора”, опять же при полном сборе.

Кстати, о сборах. Я просила Леон. Дав. дать мне рапортичку о каждом дне, но он мне предложил повременить с отсылкой этих сведений, так как ему хотелось бы поставить Вас в известность о наших материальных делах тогда, когда ему будут даны из кассы точные сведения о прибыли сверх гарантии за истекшую неделю, а также список наших расходов перед началом гастролей. Ведь здесь приходится въезжать в совершенно пустой театр, где нет ни декораций, ни сукон, ни станков – словом, ничего нет. То, что нам дали казенные электрические лампочки – громадная услуга. Обыкновенно же, когда труппа занимает театр, в нем есть одна дежурная лампочка, остальные же надо приобретать самим. Пришлось взять напрокат бархат для Архангельского собора, заказать ступеньки, сделать еще много расходов, которые даже мне пока не известны. Леонидов надеется, что, раз успех очень велик, можно будет уговорить Геста взять и на его счет некоторые из этих расходов. Словом, сегодня или завтра он надеется иметь полную картину наших дел за неделю “Федора” и тогда тотчас же сообщит ее мне для передачи Вам.

Все были страшно рады, что теперь можно отдохнуть на месяц от “Федора”. Хотя, знаете ли, милый Владимир Иванович, это даже легче – играть каждый день одно и то же, а потом отдыхать довольно долго. Уж завели себя на восемь спектаклей, так и валим каждый день. Конечно, легче такой мелочи, как мы, грешные, а премьерам трудновато. Особенно Москвину: он совсем без голоса, в последнем акте хрипит ужасно, отдает все свои нервы, так что после конца с него пот буквально градом льет. Но зато уж играет изумительно. Качалов же говорит, что ему играть Федора вовсе не страшно: вчетверо легче, чем Гамлета, и втрое, чем Бранда. Не знаю, есть люди, которым очень нравится, как играет Качалов, но для меня настоящее мученье, когда он играет. Стоишь на сцене и не можешь найти в себе ни капельки волнующего чувства, злишься на наигрыш, на крик, ничем не оправданное оранье с ударением на каждом слове, на то, что до сих пор он не знает слов и говорит своими словами так хорошо всем известные стихи. Другие исполнители просто теряются, никто не знает, когда же наконец им отвечать, так различно говорит он всякий раз слова. Я боюсь, что Вы будете читать мои рассуждения и скажете: “Ну и обнаглела же она! Так критикует!” Но, право, если бы Вы только могли услышать, как он говорит, Вы бы его тотчас же научили настоящему, правильному. Мне трудно в письме Вам описать, это надо голосом показать. Но если бы Вы знали, как ужасно он кричит, например, вот это: “Когда сам царь стоит перед тобой...” Во-первых – дикий, совершенно сверхъестественный ор. Во-вторых, длинная пауза между каждым словом. И наконец, ударенье на каждом слове. Вот заставьте кого-нибудь по этому рецепту прокричать эту фразу, и Вы увидите, какая будет фальшь. Или скажите с ударением на каждом слове: “Боже, Боже, за что поставил ты меня царем!” – как это делает Качалов.

Но вообще он, кажется, считает, что он великолепно играет эту роль, и, как многим кажется, это одна из причин его частого дурного настроения, что он все-таки что-то вроде дублера, так как везде первый спектакль играет Москвин, которому даны все первые права на эту роль. В этом направлении, т.е. порчи ему настроения, сильно действует Нина Ник., которая все время ноет, что Вас. Ив. затирают в этой поездке, что К.С. не дает ему ходу, что такой артист не может себя показать. Говорят, что Качаловы очень недовольны, так как в прежней поездке, в группе, он занимал то место, которое сейчас занимает К.С., – центр всеобщего внимания на спектаклях и в обществе.

Бедный К.С. очень скучает. Он живет в отеле, где не живет никто из наших, очень часто остается один. Прежде все время была с ним Марья Петровна, да и страны были те, где он был с языком. А теперь – русских мало, английского он не знает, город незнакомый. Вчера – в воскресенье – мы были совершенно свободны, т.к. по воскресеньям у нас спектаклей нет и даже заниматься в театре нельзя, так как выключен весь свет. В два часа у К.С. в номере было назначено заседание дирекции с участием Румянцева – надо было сделать доклад о финансовых делах за всю Европу, после чего отправить все документы при отчете в Москву. Но на заседание явились, собственно говоря, только те, которые и без заседания были в курсе дела – Леон. Дав., Бертенсон, Подгорный, Румянцев и был, конечно, сам К.С. Леонид же Миронович, больше всего пристававший со спешкой в сдаче европейского отчета, Москвин и Качалов не пришли вовсе, чем, конечно, оттянули отсылку документов Вам. Придется еще раз собирать дирекцию и снова делать доклад.

После заседания все стали уходить, и К.С., который, видимо, не хотел остаться один, все же остался без компании на вечер. Мы с Рипсимэ должны были поджидать нашу дирекцию в театре в условленное время. Но Рипси не пришла, так как плохо себя чувствовала и осталась лежать дома. Когда Ник. Аф. пришел и рассказал, как К.С. не хотелось оставаться в одиночестве, мы решили пойти к нему и развлечь его немного. Зашли за ним, пошли с ним обедать, потом пошли в кино. Думали еще увидеть фильм, где показывают его прибытие в Нью-Йорк, но опоздали, вчера уже показывали новости последующих дней, этот же журнал за неделю сняли с программы. Жена Леонидова была на этой программе (со снимками К.С.) и рассказывала, что его появление на экране встретили аплодисментами. Когда Леонидов рассказал об этом Гесту, тот ему сказал: “Но вы забываете, что там были еще двое знаменитых людей: я и Балиев”. И это, конечно, с самым замечательным акцентом. Вообще, когда он говорит, можно умереть со смеху. И Леонидов его замечательно передразнивает.

К.С. рассказывает, что Гест ежедневно присылает ему разные презенты – фрукты, целые сундуки (не коробки) конфет. Когда К.С. приглашал меня зайти к нему поесть американских сладостей, то это походило не на приглашение, а на угрозу, – какие-то сверхъестественные вещи он ему присылает.

К сожалению, попали мы с К.С. на очень неинтересную программу, – фильм был на редкость неинтересный. Но здесь ведь в кино пресмешно – покажут на экране комедию, потом новости недели, а потом начинается программа не кинематографическая. Вчера, напр., играл громадный оркестр рапсодии Листа, потом был солист на скрипке, потом солист на каких-то цимбалах и, наконец, балетный номер.

Вообще здесь все не как везде. Когда кончились овации после первого спектакля “Федора” и мы разошлись по своим уборным, Рипси мне сказала с неподдельным ужасом в глазах: “Ты знаешь, что были свистки?” Я пришла в ужас. Я не слыхала, но если это в самом деле так, – это ужасно. Неужели есть негодяи, которые могут свистать Художественному театру.

Пришел следующий спектакль, свистки были явственные. Все переглянулись с отчаянием. Но после того как спустили зана вес после первых вызовов уже из кулис пришло известие, что здесь свист – выражение самого высшего восторга.

На утреннике в пятницу, когда спектакль смотрели местные актеры, свистели страшно. К.С. выходил раскланиваться, но потом говорил, что все-таки как-то страшно выходить под свист. Я сама видела в первом ряду очаровательную, редко хорошенькую даму, которая аплодировала в диком восторге, кричала, вопила, и наконец, не выдержала и засвистела.

Здесь, например, не во всяком кафе или ресторане получите мороженое, зато в аптекарских магазинах его подают сколько угодно, и очень вкусно. В аптекарских же магазинах вам подадут лимонад, кофе, какао. Мне рассказывали, что прежде, когда была продажа спиртных напитков, водку подавали в кафе, кофе же вы там не могли бы получить.

Мы очень привыкли к виду здешних улиц, и теперь дома в шестнадцать – двадцать этажей кажутся нам совершенно нормальными. Хочу поехать посмотреть дом в 62 этажа. Ольга Леонард. была там и говорила, что на лифте надо ездить с пересадкой, как на подземной дороге.

Вообще надо, надо поездить и посмотреть. Москвин был в каком-то “Ипподром-театре” и говорит, что если мы туда не пойдем, он с нами раззнакомится. Кроме того, собираемся в среду на негритянскую оперетку. Она бывает по средам, причем начало в двенадцать – половина первого ночи. Говорят, это замечательно, что они проделывают там. Темперамент и ритм изумительны. Как только побываю, тотчас отпишу Вам все свои впечатления.

С сегодняшнего утра начались репетиции для дублеров “Дна”. Сегодня вечером премьера.

Да, забыла Вам написать, что в “Федоре” два раза Курюкова сыграл Тарханов, и очень хорошо. Во второй раз, когда он играл, Клешнина играл Грибунин (прежде Курюков). После этого спектакля Грибунин был у К.С. и просил ему дать играть Клешнина в очередь с Бакшеевым. Понравилось!

В течение этой недели в “Дно” войдет много исполнителей: Лука – Тарханов, Пашенная – Василиса, Коренева – Наташа, Тарасова – Настя, Болеславский – Татарин, Алешка – Тамиров, Добронравов – Медведев (уже раз игравший в Париже, но еще нетвердый в роли), Барон – Ершов (тоже игравший, но никогда не занимавшийся с режиссерами). Работы у К.С. и Лужского будет очень много. Да, еще решили заняться с Гудко вым Пеплом, на случай, если Бакшеев не выдержит восьми спектаклей кряду.

Наши настроения? Много мелких волнений. Пашенная, которая случайно, по вине типографии, не была помечена в программе “Федора”, угрожала на деле показать, каков ее характер. Предупреждала, если не будет анонса, откажется играть (“Пусть играет Книппер, которую вы всегда с такой охотой помечаете в афише!” – недурная фраза!) – даже не боится, если ее за такой поступок отправят в Москву. Коренева, как-то репетировавшая у К.С. Ирину из “Федора” и так себя державшая, что К.С. не выдержал и попросил ее уйти и больше не приходить. Лидочка ревела там, не переставая, так и ушла вся в слезах. Пришла домой и ничего больше не надумала, как написать письмо Подгорному с просьбой освободить ее от “выхода” в “Федоре” (так назвала она свое участие в роли Мстиславской. Ведь вся драма из-за того, что “Сад” не идет и вся ее роль свелась к диалогу с царицей на паперти собора и к обмороку, вероятно, действительно, мало кому в публике понятному). Конечно, от роли ее не освободили, и К.С. еще сильнее рассердился. Она пришла к Ник. Аф. поговорить и сначала тоже очень храбрилась, конечно, поминала Москву – “Отправьте меня, если я вам не нужна”, – но потом, узнав, что К.С. решил с ней больше никогда не заниматься, стала тише и спокойнее. Сейчас она опять волнуется – боится, что ее без подготовки выпустят в “Дне”. Тут много еще огорчений и материального свойства. “Почему меня понизили, почему я в одной группе с Булгаковым, Бондыревым?” Ей на это возражают: “Да, но следующая ступень уже оклад Книппер. Вы же не можете претендовать получать одинаково с Ольг. Леон.”. – “Ну, пусть хоть на два доллара больше, только бы не одинаково со всеми младшими!” А К.С. сказал, что пока она будет стоять на этой плоскости, он ни о чем с ней говорить не хочет и не может ей верить как актрисе.

Леонид Миронович пытался освободить себя, передав Мстиславского Болеславскому. Но когда Вишневский ему как-то сказал, что раз он считает позорным для себя выходить в такой маленькой роли, то ему надо играть с ним в очередь Годунова, Леонидов так перепугался, что дал слово играть Мстиславского в каждом спектакле, все-таки освободив себя от выхода (бессловесного) в картине примирения. Теперь он ежедневно выходил в конце последней картины (“Полки тебя, боярин, в поле ждут...”) и обещал и впредь выходить, толь ко бы не играть чего-нибудь другого (Шуйского или Годунова). Годунова дали учить Ершову.

Писала ли я Вам, почему взяли Болеславского? Он прислал письмо еще в Париж, умоляя помочь ему, он очень бедствовал. Театр решил взять его на Америку, т.к. он может быть полезен и на сцене (как помощник нашим Гремиславскому, Гудкову), и в дублировании.

Маручча Успенская сегодня пришла в театр в первый раз после операции. У нее еще на “Мажестике” сделалось воспаление во рту, флюс, что ли, причем положение было настолько серьезно, что боялись заражения крови. Но уже перед приездом в Нью-Йорк у нее температура стала нормальной. Приехав, она тотчас же занялась своими зубами. Ей вырвали все зубы (кажется, в три приема). Пока она носит временные вставные, а через шесть недель ей вставят специально для нее сделанные. Дрожь берет слушать, когда она рассказывает об этой операции, но теперь, когда все прошло, все рады за нее, что кончились ее мучения.

Только что заходили в комнату Леон. Дав. и Бертенсон. Оба они Вам сердечно и нежно кланяются и просят передать Вам: первый – что, кажется, мы приплыли к тихой пристани. Но теперь надо хорошенько заработать, чтобы оправдать то доверие, которое Вы ему оказали. Второй, что он не присылает Вам пока отчетов о прессе потому, что еще не имеет полного комплекта рецензий. Но их будет такая масса, что пройдет немало времени, пока он в них разберется. Пока же просит Вам передать, что рецензии все до единой были высокохвалебные и нет ни одной хотя бы чуть-чуть неприятной.

Заканчиваю пока это письмо, милый Владимир Иванович. Вечером, во время спектакля (первое “Дно”) припишу Вам несколько слов о приеме со стороны публики. Сейчас же должна идти на репетицию народной сцены “Дна”.

Довольны ли Вы мной? Я так рада, когда могу побольше поговорить с Вами хоть издалека. Я очень надеюсь, что в Америке такой сумасшедше лихорадочной работы не будет и я смогу чаще писать Вам.

...Нет, ничего нового не смогу Вам написать, милый Владимир Иванович. Спектакль наш идет гладко. Сейчас уже пошел четвертый акт. Будут большие аплодисменты, всем исполнителям подадут цветы, Публика принимает пьесу очень хорошо. Слышно, как хохочут в смешных местах, – значит, очень много русских. А нам более всего интересно, как примут американцы, будут ли они ходить на “Дно”. Относительно наших заработков за прошедшую неделю могу пока Вам неофициально сообщить, что приблизительно получение наше сверх гарантии составит тысячи 4–41/2. Это гораздо больше, чем ожидали наши.

Недавно К.С. поручил мне отправить громаднейшее письмо – его дневник. Оно пошло к Марии Петровне, которая, кажется, должна переслать его Вам. Вот это бы письмо я бы очень хотела прочитать. Что то пишет К.С. и как то он всех “аттестует”?1

Опять набежала на меня работа, кроме моей обычной: переписать “Провинциалку” для Книппер. Это не легко, потому что у нас здесь отвратительная пишущая машина, на которой писать – сплошное мученье. Вы, вероятно, заметили, что и в моих письмах к Вам много помарок – никак не могу привыкнуть к этой машинке.

Милый Владимир Иванович, до свиданья, до следующей почты в милую Европу, в милую Москву. Не забывайте меня, пожалуйста. И не одобряйте, пожалуйста, Федичку больше меня.

Ваша Ольга Бокшанская.

Пересылаю Вам письмо, пришедшее в театр на Ваше имя. Я напишу, что Вас здесь нет и что ее письмо переслано Вам.

16.

Нью-Йорк, 19 января 1923 г.

Милый, дорогой Владимир Иванович!

Сегодня для нас была большая радость: пришло Ваше письмо на имя Сергея Львовича 1. Пришло оно в театр днем, во время четвертого акта “Дна”. И я была в отчаянии, так как не могла тотчас же прочитать его – должна была успеть до начала вечернего спектакля купить нашим юбилярам “Дна”, Москвину и Бурджалову, подарки по случаю 400-го представления “Дна”. Театр поднес им по великолепному купальному халату. А на картонке у каждого были положены цветы и карточка “Нашему дорогому юбиляру такому-то”.

Все время пока ходила по улицам, заходила в магазины, с трепетом думала: “Ну, хорошо, пусть письмо Бертенсону, но будет ли там про меня хоть слово? Если не будет – тогда уж ничего не хочется, ни работать, ни развлекаться, ни оставаться здесь, ни ждать возврата в Москву”. И видите, как немного мне нужно: два слова в похвалу мне от Вас, моего изумительного Владимира Ивановича, – и я рада и весела, как младенец. Вероятно, я еще нервила так потому, что Рипсимэ получила письмо от Федюши, в котором он, вероятно, чтобы поддразнить меня, пишет, что ему так хорошо работать у Вас, что он будет об этом месте спорить со мной, когда я вернусь. И как меня Рипсимэ ни уговаривала, что это шутки и поддразнивания, все же я не могу отделаться от неспокойного, огорчительного чувства. Даже решила было написать Федюше, чтоб он раньше решил этот вопрос; может быть, мне и незачем возвращаться в Москву. Да боюсь, что он сильно обрадуется, что ему удалось даже на таком далеком расстоянии извести меня, как он любит это делать.

Известие о пожаре взволновало нас очень 2. Об этом получилось дня два тому назад письмо от Жени Калужского, но пока не пришло Ваше письмо, мы не могли быть спокойны.

Так хорошо намеченный план нашей недели “Дна” полетел уже во вторник 16-го. Повалились на нас несчастья с болезнями, и замены пошли бесконечные. Все дублеры предполагались к вводу к концу недели, причем и ежедневные репетиции были очень хорошо приурочены к постепенному вхождению каждого артиста. Сданы были имена всех участвующих и в типографии для афиш, что у нас крайне важно, потому что наши стали еще придирчивее относительно пометки своего имени в дни их участия.

В понедельник открыли неделю. Я Вам в тот день написала несколько строк. Успех был действительно потрясающий, аплодировали без конца, кричали и вопили.

Во вторник должен был идти спектакль в том же основном составе. Вдруг приходит известие, что заболела Булгакова 3: у нее может быть дифтерит. Вызвали Кореневу, которая должна была выступить только в пятницу. Та в слезы – не могу, никогда на сцене не репетировала, текста не знаю, погибну... А суфлерской будки здесь нет, как вообще ни в одном нью-йоркском театре. Суфлер стоит на случай в кулисе. Конечно, от него помощи мало. Но ей вразумительно объяснили, что уж тут дело такое, что скандалить нельзя. А надо выручать спектакль. Что делалось вечером – Вы можете себе легко представить. Лидочка нервила до ужаса, плакала, металась, мучила портниху, гримершу, но все обошлось без накладок, и она сыграла не плохо.

У Булгаковой, слава Богу, дифтерита не оказалось, но ангинные налеты так сильны, что она до сих пор не выходит, и Кореневой придется доиграть и завтрашние два спектакля так, как она до сих пор играла в спектаклях до сегодняшнего вечера.

В таком беспокойстве за роль Наташи проигрались спектакли вторника и среды. Утром в четверг была назначена репетиция “Дна” для входящего в Луку в субботу Тарханова. Ах, да, забыла сказать, что в среду в первый раз сыграла Настю Тарасова (ничего не могу сказать, на меня произвело впечатление пустого места, но, вправду сказать, я ведь только из кулисы могла посмотреть рассказ третьего акта). Так вот, в четверг утром – это как раз был день рождения К.С., – когда он пришел на репетицию, в театр протелефонировали, что заболел Качалов (между прочим, имеющий громадный успех в Бароне и отмеченный прессой как величайший артист мира). А надо Вам сказать, что Ершов, игравший эту роль в Москве несколько раз, тоже болен был и давно, еще со вторника. Что же делать? Дублером в будущем Качалову намечен Подгорный, но он еще ни разу не репетировал и текста абсолютно не учил из-за большой административной работы. К.С. решил, что сыграет Лужский, знающий великолепно все роли, а Бубнова игравший эту роль Александров. Лужский пришел в ужас, стал настаивать на полной перемене спектакля. Предложил сыграть “Федора”. Технически оказалось невозможно собрать сотрудников, хор и музыкантов, играющих в последнем акте тревожные сигналы, да и Гест категорически отказался от такой замены. После целого дня волнений, ожиданий, что скажут доктора, посланные к Качалову и Ершову, определилось, что Ершов сможет приехать на спектакль. К.С. было хотел играть в этот день сам (по плану должен был играть Подгорный), но его уговорили не делать этого: он сыграл уже три “Дна” подряд, а у него еще впереди два “Дна” и весь “Вишневый сад”. В этот же злополучный четверг играла в первый раз Василису Пашенная. Мне говорили, что будто Шевченко здесь не очень прошла. Не знаю, может быть, но едва ли бы прошла и Пашенная, особенно, когда роль у нее так сыра и не сделана. Однако, как ни волновались, но спектакль сыграли, и даже публика не очень-то, кажется, почувствовала перемены. Здесь “Дно” принимают так восторженно, что радуются каждой сцене, почти безотносительно к тому, кто играет.

В пятницу был для нас серьезный утренник, опять-таки для здешних актеров. Надеялись, что Качалов сможет прийти, но ему, оказывается, сегодня утром было хуже, температура под нялась, и опять-таки и утром и вечером играл Ершов. Сейчас кончается четвертый акт и мне надо будет кончать письмо, чтоб отправить его с завтрашней почтой.

Вот и кончился акт, суфлер только что принес книжку.

Была я в среду на негритянской оперетке. С ума сойти, как хорошо. Но об этом в следующем письме, в понедельничном, и подробно напишу.

Милый Владимир Иванович, Федичка пишет, что Вы собираетесь в будущем сезоне уехать за границу. И Вы спрашиваете о том, будет ли в деле Вашей поездки участвовать Леонидов. И говорите, что уже вели переговоры, правда, о Ревеле 4, с кем-то. Значит, я Вас не увижу еще год. Как же это возможно? Вы обо мне совсем не подумали, а я так не могу, чтобы так долго Вас не видеть.

И даже то, что сегодня в Вашем письме была добрая строчка обо мне, не разгонит той грусти, которая приходит в душу, когда подумаешь, что может случиться так, что Вы уедете в то время, как мы вернемся в Москву.

Милый Владимир Иванович, это так всегда – как начну писать Вам, так трудно остановиться. А сейчас могут потушить в театре свет. Надо прощаться.

Я от всей души желаю Вам счастливых и прекрасных дней, дорогой, необыкновенный Владимир Иванович.

Кланяюсь всем, всем. Федичке, Дмитрию Ивановичу, Порфирию Артемьевичу и его барышням, всей Музыкальной студии, всем, всем.

А Екатерине Николаевне мой особый, мой самый нежный, от сердца идущий привет.

Всего хорошего, милый Владимир Иванович, всего доброго.

Ваша Ольга Бокшанская.

Прилагаю обещанную еще в шербургском письме и теперь уже устаревшую программу парижского концерта. Здесь “Провинциалку” готовит Книппер.

17.

Нью-Йорк, 22 января 1923 г.

Дорогой Владимир Иванович!

Снова шлю Вам свое очередное письмо. Неприятных дел у нас – уйма. Я Вам писала последний раз в пятницу, писала, что Коренева жалуется на горло, на усталость, а Булгакова больна, так что Наташу в “Дне” играть, кроме Кореневой, некому. Налетели на нас неприятности в субботу же. Утром, когда мы пили кофе в погребке около театра, прибежала, завидя нас, Пашенная и рассказала, что Лидия Мих., которая живет в одном с ней отеле, больна и утренника играть не будет. Она – Лида – пошла утром к телефону и упала в обморок. Ее притащили в комнату, вызвали живущего в том же доме врача, вспрыснули кофеин, но дело плохо, и вряд ли она будет играть. Она мечется и плачет, просит вызвать Булгакову. Рипсимэ поехала к Булгаковым, и Варв. Петр., хотя и больная, согласилась сыграть утренник, но вечерний спектакль доктор, приехавший к ней в театр во время утренника, категорически запретил ей играть. Решили, что Коренева за день немного отлежалась и ее можно вызвать на вечер. Так и сделали. Но так как если б за ней поехал бы кто-нибудь свой, она могла бы отказаться, послали за ней дочь Пашенной. Что Лидочка разделывала перед приездом, говорят, было ужасно. Но на спектакль все же приехала.

Вся ее болезнь, собственно говоря, была вовсе не из-за натруженного горла, – тут было много причин, главная – кто будет играть первый спектакль “Вишневого сада”. По общему решению режиссерской комиссии, роль в первом спектакле отдали Тарасовой. Когда она это узнала, с ней сделалось что-то ужасное. Все боялись, что она сорвет спектакль, не доигравши третьего акта, но, слава Богу, этого не случилось. Но зато после третьего акта, кончив роль, она устроила Рипси и Ник. Аф. такой бенефис, что надолго запомнится. К.С. был возмущен безумно ее поведением, и сегодня еще решительно повторил, как и в тот вечер, что если она не образумится, то к ней будут применены самые строгие меры, вплоть до увольнения. Она – Лидочка – в истерике кричала, что от всех ролей отказывается, что в театр больше приходить не будет. К.С. на всякий случай велел Тарасовой учить роль Ирины в “Трех сестрах” и очень подумывает о выписке какой-либо актрисы из Москвы. Все это сообщаю я Вам совершенно неофициально, так что, ради Бога, не подведите меня. Я думаю, К.С. сам Вам напишет по этому поводу много горьких слов. Он чувствует себя просто оскорбленным таким отношением к театру и к нему. Пробовала Рипси и вчера, в воскресенье, поговорить с Лидой по телефону, но опять услышала те же слова, тот же запрет обращаться к ней и вызывать ее на репетиции, и решила пока никак не справляться об ее здоровье.

В субботу днем Москвин принес известие, что Книппер нездоровится и что она, сберегая силы для премьеры “Вишневого”, в субботу вечером Настёнку играть не будет. Все решили, что за субботу и воскресенье она поправится совсем.

Сегодня утром пришли мы в театр, а тут уже сидит Вишневский со зловещим известием: Книппер больна, премьера летит. И не только премьера, вся неделя, так как по репертуару у нас пьеса идет всю неделю. При этом Вишневский не нашел ничего лучшего, как до театра зайти к К.С. и сказать прежде всего ему о болезни Книппер. И никто не знает, какая у нее температура, т.к. по Фаренгейту ничего не понимают 1. Послали из театра за градусником, а когда его принесли, Рипси и Серг. Льв. отправились к Книппер. Но оказалось, что в известии этом было больше всего темперамента Вишневского. Температура 37.2, она крепится, бодрится и говорит, что будет играть во что бы то ни стало. Она приняла 15 граммов аспирину и, конечно, стала невероятно слаба. А Вишневский, боясь заразы, к ней не заходит, а сейчас же полетел и навел на всех панику. И без того дни премьеры волнительны, а тут еще такое известие. Сейчас спектакль идет, публики столько, что пройти нет никаких сил, пьесу принимают хорошо. Я навестила Ольгу Леон., она держится молодцом, говорит, что о том, как она себя чувствует, скажет после спектакля. Такая дуся! Конечно, тут есть много страшного. Ведь она без дублерш должна сыграть подряд восемь спектаклей “Вишневого сада” и восемь спектаклей “Трех сестер”, которые по репертуару идут на следующей неделе.

Да, не легко нам живется, милый Владимир Иванович. А главное – что-то не пришелся к здоровью наших Нью-Йорк: все болеют, недомогают. Плох Ник. Аф., который, кажется, до последнего своего дня всегда будет крепиться, будет на ногах. А бывают дни, когда он еле двигается. Кроме того, страшнейшие головные боли, ежедневные, упорные. Он похудел еще, желтый, как лимон, устает от работы очень быстро, а никому работы не отдает, волнуется, как всегда, за все.

Милый Владимир Иванович, при этом письме и сегодня же, но в отдельных конвертах, посылаю Вам открытки исполнителей главных ролей в пьесах нашего репертуара. Быть может, Вам они пригодятся для Вашего журнала 2, быть может, будут просто интересны Вам и всем театральным. Об этом писал Вам Серг. Льв., чтоб Вы написали, интересны ли Вам эти карточки. Но, сказать по правде, это была моя идея – послать Вам карточки, которую он в своем письме перефразировал по-своему. А я не спрашиваю и просто посылаю. Думаю, что Вы не побраните меня за это.

Уже давно хотела Вам написать, что слышу от Л.Д.Леонидова: к нам приходят и забрасывают уже удочки относительно киносъемки, но пока предложения не интересны: приглашаются только некоторые артисты, причем либретто и режиссура кино-пьесы зависят всецело от кинорежиссера, наши же являются только исполнителями. Леонидов выжидает и думает, что добьется и соответствующего предложения.

В то время как я писала это письмо, он заходил в комнату и просил Вам передать следующее: завтра он начнет писать Вам подробный доклад. О Вашей Комической опере 3 он уже завел разговоры с Гестом, но он ценит свое предложение дорого, так что тот будет торговаться. У него уже был для этого с Гестом специальный разговор на дипломатически устроенном обеде. Кроме того, узнав, что я посылаю Вам карточки, Л.Д. просил приложить и его фотографию к этому письму, что я и исполняю.

Милый Владимир Иванович, до свиданья, до следующего письма. Хотя в “Вишневом” на выходе я не занята, но все же работы на этой неделе, по всем данным, будет далеко не мало. Однако я надеюсь в пятницу, по обыкновению, послать Вам письмо с очередной почтой.

Шлю Вам самые нежные, самые горячие приветствия.

Ваша О.Бокшанская

18.

Нью-Йорк, 26 января 1923 года

С этой же почтой, милый Владимир Иванович, но в отдельных конвертах, заказным порядком, посылаю я Вам некоторые фотографии наших в ролях. А в прошлом моем письме были вложены карточки в жизни. Интересно, дойдут ли они до Вас.

Ваш журнал пришел к нам вчера, оба экземпляра 1. Но я его получила ненадолго, за несколько минут до того, как надо было идти на спектакль “Шейлок”, на который всем нам прислали билеты. Так что прочитать статей в журнале не удалось. Так только, перелистала странички, поглядела рисунки.

Поздравляю Вас, что задуманный Вами журнал наконец, несмотря на всю волокиту, что ему пришлось претерпеть, все же увидел свет.

“Шейлок” шел в театре, к которому Гест имеет самое непосредственное отношение 2. Главным режиссером там является известный актер (не теперь актер, в прошлом) и режиссер Давид Беласко, американский Станиславский. На дочери этого Беласко женат Гест. Шейлока играл хороший здешний актер, “звезда” (здесь все первые артисты совершенно официально называются звездами, “старс”, так что в нашем театре единственная хорошая уборная, с душем, в нижнем этаже, называется уборной для звезд; там помещены дамы: Книппер, Коренева, Пашенная). Фамилия его Уорфилд.

В этом месте пришлось мне прервать письмо, и на очень долгий срок, так что пишу я Вам сейчас, когда на сцене идет уже последний акт вечернего спектакля.

Мне пришлось отвлечься по делу посылок, идущих завтра по телеграмме Вам и театру. Не знаю, разберетесь ли Вы в даваемой Вам телеграмме, ведь все эти названия улиц для здешних телеграфных чиновников – китайская азбука. В письме моем, которое пойдет со следующей почтой, пошлю Вам копию телеграммы на всякий случай в том виде, в каком мы дали ее отсюда. Ведь совсем неизвестно, в каком виде дойдет она до Вас.

Итак, мы были на “Шейлоке”. Кроме главного артиста, смотреть было буквально не на кого. Великолепны были только костюмы, некоторые декорации, манера смены их. Особенно же, повторяю, были прекрасны костюмы – богатейшие и с громадным вкусом.

Через неделю мы приглашены снова на интересный спектакль. Здешняя другая “звезда” Джон Барримор покажется нам в “Гамлете”3.

В воскресенье какой-то парадный обед, о котором Вам, как мне помнится, упоминал Бертенсон в своем письме.

Наши спектакли идут при громадных сборах и очень большом, блестящем художественном успехе. Мы несколько опасаемся за то, что “Три сестры” покажутся здесь совсем непонятными и неинтересными. Однако предварительная продажа на будущую неделю идет прекрасно, пожаловаться решительно не на что. Словом, если так пойдет дальше, то будет великолепно.

Наши внутренние неурядицы постепенно сглаживаются: Коренева уж и не рада, что завела всю эту историю. Она всю не делю отдыхала и лечилась, а в понедельник сыграет первый спектакль “Трех сестер”. Но на всякий случай Тарасову все же вводят в Ирину. Репетиции идут ежедневно, вводятся Тарханов (Кулыгин), который очень нравится К.С., Подгорный (Тузенбах), Добронравов (Андрей), Соленый (Бакшеев), Тамиров (Федотик).

Когда пройдет неделя “Трех сестер”, репертуар следующий: неделя “Федора”, неделя “Вишневого сада”, неделя “На дне”. Дальше, кажется, предполагается неделя концерта, подобного парижскому.

Сегодня письмо нелепо до ужаса, я так устала, милый Владимир Иванович, так устала. И плохо себя чувствую, небольшой жар. А тут в эти дни – по пятницам и субботам, когда два спектакля в день, – из театра почти не выходишь, устаешь ужасно. И работы много, нет минутки свободной – все как будто пустяки, небольшое дело здесь, небольшое там, а день весь занят, не успеваешь даже словом с кем-нибудь перекинуться, чтоб узнать что-либо о новостях и настроениях.

Простите, милый Владимир Иванович, за нескладное письмо. Право, не виновата, очень устала, голову ломит.

Спектакль уже кончился, уж кончают, вероятно, разгримировываться.

Будьте здоровы, милый, добрый Владимир Иванович. Думайте о нас, так далеко оторванных от Вас, бродящих по чужим улицам неведомого города. До чего же это все-таки странно, что я живу в Нью-Йорке. Чудеса!

Ваша Ольга Бокшанская

19.

Нью-Йорк, 29 января 1923 года

Дорогой, милый Владимир Иванович!

Сегодня мы празднуем нашу последнюю премьеру – “Три сестры”. Правда, через три недели мы опять будем праздновать премьеру – вечер концертный с “Провинциалкой”. Но этот спектакль как-то и спектаклем не считается – так, концерт, а это гораздо легче.

Сегодня пока спектакль идет гладко. Будет, как и всегда, много цветов от Геста исполнителям. Мы всегда смеемся, что это нам, т.е. театру, дорого стоит, потому что он, конечно, все эти цветы вгонит в счет расходов.

Спектакль, конечно, идет в основном составе, но, вероятно, уже со среды войдут дублеры. К.С. устал и не может играть трех спектаклей подряд. Вероятно, поэтому в среду Вершинина будет играть Качалов, а Тузенбаха Подгорный. Ник. Аф. волнуется безумно, так как совсем еще не знает слов, а тут даже и на суфлера надеяться нельзя, наш суфлер стоит где-то за стенкой или за драпировкой и пользы от него мало. Да и сознание, что можешь не услышать подсказанных слов, – ужасно... Вероятно, дадут сыграть Ирину Тарасовой, которая вообще, кажется, сильно рассчитывала, что Коренева продолжит свой каприз и будет медленно лечить горло, чтоб не прийти на премьеру. Но Кореневой очень уж хотелось сыграть первый спектакль. Она себя подправила в несколько дней и сегодня, хотя и при большом нерве и изводе всех, кто попадается под руку, но играет.

У нас уж притупились нервы и волноваться так, как волновались при “Федоре”, “Дне”, “Вишневом саде”, мы не можем.

Почему-то К.С. кажется мне сегодня расстроенным. Ему вообще не очень хорошо здесь. Он живет в гостинице, где не живет ни души из театральных. Он постоянно один, а тут еще и языка не знает, и ресторанная пища на него плохо действует, он недомогает, говорит, что так долго не выдержит, он не переваривает здешней пищи, ему нужен специальный домашний стол. Сколько я ни придумываю, не знаю, как бы ему помочь. Мы все уж передумали, но что изобрести – не знаем. Думали даже нанять квартиру и заняться семейным житьем – коммуной, пригласить жить туда же К.С. Но, боюсь, из этого много толку не будет. Ни я, ни Рипси в хозяйстве ничего не понимаем, целый день проводим в театре, и все у нас в жизни нашей личной пока так сравнительно гладко идет только потому, что живем мы на всем готовом и хозяйка наша обо всем за нас думает. А уж если въедем в свою собственную квартиру – Бог знает, что получится. А К.С. жалко безумно, он может расхвораться, и тогда мы все погибнем и ему уж помочь будет еще труднее. И жалко душою его, что он все один и один в своей комнате, не с кем словом перекинуться.

Вчера один фешенебельный дамский колониальный клуб чествовал нас обедом. Сначала мы были приглашены в дом одной актрисы, m-m Ирион, у которой собралось несколько дам – членов этого клуба. Мы увидели прелестную квартиру, очень нарядную хозяйку, милую m-m Рахманинову, которая помогала незнающим язык; нам предложили легкую закуску и выпивку. Продолжалось все это недолго, и через какие-нибудь полчаса нам подали автомобили, которые перевезли нас на другой угол той же улицы – в клуб. Это было сделано так потому, что хотелось угостить наших актеров водкой, а в клубе этого сделать было нельзя. В клубе уже собралось много народу. В очень милой зале были сервированы круглые столы на 10–12 человек каждый. Места были именные. Наших приехало не очень много, и это огорчило К.С. Кроме Книппер не было ни одной дамы (да, если не считать М.П.Николаевой, которая, вправду, не представляет такого интереса здешней публике, как наши молодые актрисы). Из актеров заметно было отсутствие Качалова, который настроен крайне мрачно, всячески показывает свою полную оторванность от театра. Он считает, что его затирают, что ему не дают играть, что он в труппе на всякий случай, чтобы сыграть Федора, когда устал Москвин, Гаева, когда устал Станиславский, Вершинина – тоже лишь в помощь К.С. На чествовании было милее, чем мы ожидали, или, по крайней мере, так было за моим столом. Актеры, сидевшие у нас – Л.М.Леонидов и Подгорный, были счастливы, узнав, что их дамы почти совсем хорошо говорят по-русски, Бертенсону ничего не страшно, он говорит прекрасно по-английски, мой кавалер – известный артист и режиссер Лео Дидрихштейн – совсем свободно говорил по-немецки, еще один господин и дама – не актеры – говорили по-французски. Так что у нас было оживленно и легко. Но были и такие несчастливые, что попали, как, например, Ник. Григорьевич, за стол, где не было ни одного человека из МХТ и ни один не говорил по-русски. Сначала дали всем поесть, причем в это время два негра и одна негритянка под рояль очень мило пели романсы. Потом начались речи, которых было очень много. Все то, что говорилось, было полно такого восторга и преклонения, что даже было как-то неловко, что люди считают нас (я говорю не про себя, конечно, а про тех, к кому относятся эти речи) такими замечательными. Право, в этой поездке, по-моему, выяснилось, что замечательных людей почти-почти совсем нет. А все люди, даже самые талантливые, могут быть мелки, завистливы, придирчивы, суетны до ужаса, до дрожи и отвращения.

Я опять-таки была довольна, особенно тогда, когда услышала в английской речи редактора одного журнала Ваше имя и восторженную оценку всего того, что Вы сделали для театра. Я слышала, что Гест после этого вчера хотел дать Вам приветственную телеграмму. Не знаю, сделал ли он это. И мой сосед меня просто тронул своей полной осведомленностью об истории нашего театра и о той роли, какую Вы в театре сыграли. И мы с ним об этом беседовали с большим для меня удовольствием, так как я не удержалась и сказала, что я восторгаюсь К.С., но что подлинная моя любовь – Вы, настоящее мое преклонение – отдаю Вам, и только Вам.

Вечер был длинный – из-за речей, – и обед, начавшийся в семь, окончился в начале двенадцатого.

Милый Владимир Иванович, сегодня отправлена вам телеграмма, объясняющая, кому и кем посланы посылки АРА 1. Об этих посылках обещали сделать отсюда телеграфное распоряжение в московскую контору АРА, так что, по нашим расчетам, посылки Вам будут переданы дня через три-четыре. На всякий случай, зная, как могут переврать телеграмму, я прилагаю здесь копию нашей телеграммы.

Вот и все, вот и все наши мелкие события. Какая-то невеселая выходит наша поездка, не легкая, не радостная. И, вероятно, письма мои кажутся Вам прескучными. Это потому, что и жизнь у нас прескучная. Но я решила бросить хандру и “рассудку вопреки, наперекор стихиям”2 буду улыбаться. Пусть хмурится, кто хочет, а я не хочу.

Получили на днях Ваше письмо, никому не адресованное персонально. И теперь я жду Вашего письма, ведь Вы там пообещали, что напишете мне. Ну пожалуйста, ну обрадуйте меня, напишите мне поскорее, милый Владимир Иванович.

Кланяюсь всем сердечно, нежно целую дорогую Екатерину Николаевну. О Вас я думаю непрестанно, Вы можете поэтому себе представить, какие слова привета я шлю Вам, милый, изумительный Владимир Иванович.

Ваша Ольга Бокшанская

20.

Нью-Йорк, 2-го февраля 1923 года

Милый Владимир Иванович!

Мы живем сейчас какой-то внешне спокойной, но внутренне тревожной жизнью. Как будто бы никаких событий нет, но что-то бродит в душе у каждого, и кажется, вот-вот разразится, разыграется что-то. И не поймешь, собственно, в чем дело, отчего у всех такое состояние. Вероятно, отражаются в душе и политические события, о которых мы знаем больше по разговорам, так как английских серьезных газет почти никто не читает, не понимают языка, русские здесь ужасны, так что только и знаем о всемирном положении дел от людей, прочитавших кое-что и рассказывающих словами. Те, кто оставил близких в Германии, волнуется за них, те, у кого близкие в России, боятся, что мы вдруг окажемся отрезанными здесь от родины. Словом, все намеки на возможность войны принимаются нами с громадным волнением 1. Потом, конечно, и здешняя жизнь, ее возможности волнуют каждого. Стоять так близко к неиссякаемым богатствам здешних миллионеров (я не так выразила свою мысль, но ведь Вы понимаете, что я хочу сказать), слышать постоянные разговоры о возможности заработать колоссальные деньги, все это тоже несколько кружит головы, только иначе, чем военные опасения. Ходят слухи, что некоторые наши артисты получили приглашения в кино, но, так как предложения персонального характера, принуждены были отказаться от больших денег, что могли бы заработать. Говорят, что и театру делаются различного рода предложения на месяцы, следующие по истечении договора, но все это в области разговоров, разработки, знакомств и первых встреч.

Мы играем здесь всего четвертую неделю, но усталость уже одолевает многих. Все-таки нашим актерам трудно играть по восемь раз в неделю одну и ту же пьесу. И надо удивляться, как здешние артисты могут вынести по восемь спектаклей в неделю одной и той же пьесы в течение всего сезона, а иногда и нескольких лет.

К тому же болезни нас одолевают. Переболели очень многие. До сих пор не совсем оправилась и покашливает Ольга Леон., мужественно выдержавшая все спектакли “Вишневого сада” и “Трех сестер”. Болен Ник. Афанасьевич, несмотря на это все же играющий сегодня в первый раз Тузенбаха. У него с самого приезда сюда безумные головные боли, страшная слабость, небольшое повышение температуры. К.С. отпустил его на полтора-два дня полежать, но вечером сегодня он уже встанет. Сегодня вообще новый состав: Тарасова – Ирина, Тузенбах – Подгорный, Федотик – Тамиров, Кулыгин – Тарханов, Соленый – Бакшеев. Хочу пойти посмотреть весь спектакль.

Драма с Л.М.Кореневой повисла в воздухе и получила какое-то совершенно новое освещение. Я совсем с ней не видаюсь эти дни, избегая психологических разговоров, не захожу к ней, но по рассказам Рипси знаю следующее. Несколько дней тому назад она со слезами заявила Рипси, что больше так не может оставаться в театре, что у нее взяли то, что ей принадлежало (роль Ирины в “Трех сестрах”), и отдали Тарасовой, что она не останется в театре при таком положении вещей и уйдет. В Москву она возвратиться не может, но она это время переждет здесь, живя где-то на окраине и существуя как-нибудь. Словом, разжалобила и ее и себя такими грустными планами. Потом об этом же она написала Ник. Аф. Но тут как раз Ник. Аф. заболел, и письмо ее хода не получило. К тому же оно было написано не в форме официального заявления, а как частное письмо. В первый день болезни Н.А. она с нервом спрашивала, какое движение дали ее заявлению, а теперь вдруг стала страшно весела и оживленна и об уходе даже не заикается. Встречается с Рипси и ни слова обо всей этой истории. В чем дело, не знаю и пока не буду узнавать. Пусть начнется неделя “Федора”, тогда как-нибудь расспрошу ее, в чем тут было дело. Хотя от нее можно всего ожидать в ее теперешнем состоянии, и она может еще придумать какой-нибудь неожиданный фокус.

Мне страшно интересно: какие новости доходят до Москвы отсюда? Судя по тому, что доходит в Берлин, это часто такой вздор, что мы диву даемся, кто может писать такие нелепости. Когда из Берлина кто-нибудь пишет сюда ряд вопросов: “А правда ли, что у вас то-то произошло? А правда ли, что случилось это?” – то остается только руками развести в недоумении: откуда люди выдумывают все эти новости. И тогда мы всегда говорим: “Ну уж если в Берлине этак о нас рассказывают, то что же доходит до Москвы, раз и отсюда, и из Берлина в Москву летят всякие сообщения и письма”.

К.С., кажется, очень устал. Ему приходится много играть, много заниматься с дублерами и к тому же много мучиться всякими недовольствами и обидами всех. Уже давно у Вас. Ив. накапливалась некая обида на театр, а теперь она, кажется, дошла до точки. Вероятно, тут большую роль играет окружающая среда, где постоянный разговор о том, что он пропадает как артист, что он ни в чем не показан, что везде и всегда его затирают. Действительно, так сложился репертуар, что и Гаева, и Вершинина, и Федора он играет только в повторных спектаклях, а в первом спектакле он играет только Барона и Тузенбаха, что ему, кажется, не нравится. К тому же во время недели “Дна” он был болен и в спектакле для актеров, как я Вам писала, играл Барона Ершов. Все это сделало его нелюдимым, он отошел от товарищей, тон его часто обидчиво-нервный, фразы колкие, царапающие собеседника.

Есть разговор и даже намечается какая-то работа над сценой в Мокром, вероятно, начнет режиссерскую работу В.В.Лужский. И Леон. Мир. как-то этим заинтересовался. Тогда, вероятно, “Карамазовы” (линия Мити) пойдут у нас как отдельный спектакль, причем, может быть, вычеркнут в этом спектаклей “Бесенка”, а вставят “За коньячком”. Вообще что-то новое затевается, но пока я подробностей не знаю. Говорили даже о двух вечерах “Карамазовых”, с тем, чтобы отдельно показать линию Мити и отдельно Ивана, но боятся, что Иван с его философскими рассуждениями может показаться здесь, на русском, непонятном многим языке, неинтересным.

Вчера в Гаррис-театре давали Гамлета с Джоном Барримором в заглавной роли. Спектакль, на который весь наш театр получил приглашение. Барримор после спектакля признавался, как мне рассказывали, что он волновался безумно от мысли играть перед нашими актерами. Он вообще полон преклонения перед нашим театром. На том обеде, что нам давали в Колониальном клубе, он выступил с небольшой речью, смысл которой свелся к словам: “Я горд принадлежать к той же профессии, к которой принадлежат члены МХТ”.

Что сказать Вам о “Гамлете”? Мне очень понравилась внешняя сторона спектакля – декорации, костюмы, – и ничуть не захватила игра артистов. Барримор местами интересен, но яркого рисунка нет и, конечно, нет никакого волнующего переживания. Но я плохой критик, профан. Вероятно, об этом спектакле Вам напишут или расскажут понимающие люди.

В то время как я писала Вам письмо, приходил ко мне Сергей Львович и просил, чтобы я немного пописала под его диктовку. Но я уговорила его подождать, пока я сама не закончу Вам этого письма от себя, а потом пусть придет и диктует. Он уж после этого раз заглядывал в комнату, но я ему говорю: “Рано еще, не договорила всего Владимиру Ивановичу!” Но теперь уж надо его позвать, а то скоро кончается дневной спектакль, а вечером я буду смотреть. В следующем письме опишу Вам впечатления от “Трех сестер”.

Сборы на чеховские пьесы у нас были так: “Вишневый сад” делал все время полные. “Три сестры” вначале пошли чуть слабее, а теперь, кажется, идут совсем хорошо.

Будьте здоровы, милый Владимир Иванович. Вспоминайте нас с хорошим чувством, не браните меня, если мои письма не интересны. Что-то живем мы скучновато. Думаю, что у Вас в Москве куда как лучше, чем у нас “в заграницах”.

Сердечный мой привет милой Екатерине Николаевне. Как ее здоровье и настроение?

Вам кланяюсь низко и шлю пожелания веселых, счастливых, радостных дней.

Ваша О.Бокшанская2

21.

5-го февраля 1923 года

Милый Владимир Иванович!

Хотя Сергей Львович своей последней фразой обязал меня говорить о спектакле “Трех сестер” в исполнении дублеров 1, но я начну письмо вовсе не с этого спектакля, а с вопроса, который меня волнует безумно. Ведь Вы подумайте, каково мое состояние от перспективы увидать Вас здесь. Если только это могло бы исполниться, лучшего и желать нельзя. Ведь здесь есть очень много возможностей – я не говорю, что все, но очень много, – чтобы жизнь казалась милой и приятной. И, несмотря на все эти возможности, наша жизнь здесь – отвратительное прозябание, лишенное почти всякого смысла и всякой прелести. И только Вы могли бы все изменить, понять наше настроение, вдохнуть жизнь и живость в наше сонное существование. Правда, оно не всегда сонное, но большей частью мы просыпаемся, взволнованные такими житейскими мелочами, такими малоинтересными, пустыми случаями, что, право, и просыпаться не стоит.

Почти все письма, кроме Ваших, приходящие сюда из Москвы, “трактуют” о предполагаемой Вашей поездке. И Вы можете себе легко представить, как это должно было отозваться на мне. Весь этот год так страстно мечтать о возвращении в Москву для того, чтобы снова работать у Вас, и вдруг узнать, что в Москву-то я вернусь, но Вы-то оттуда уедете. Опять год жить и служить так же, как теперь. Это было страшно! И вдруг здесь возникает вопрос о том, что все это может измениться и, при благоприятном стечении обстоятельств, я буду там же, где и Вы. И так ужасно, что все эти вопросы будут решаться в течение очень долгого срока, так что волнений предстоит масса.

Мне бы страшно хотелось, чтобы Вас прельстила Америка. И право, она этого стоит. Из всех городов, что мы видели, только Париж и Нью-Йорк можно действительно назвать культурными, интересными и комфортабельными. Я сейчас говорю о житейской стороне, о возможности жить в чрезвычайно культурных условиях. Смешно было бы, если б я вздумала доказывать Вам интересность Парижа. Но в смысле самых простых житейских удобств Америка несравненна. Берлин, особенно сейчас, это не заграница, это что-то немногим лучше, чем было у нас до войны. Прага – две довольно чистые гостиницы, имеющие еще меньше удобств, чем отели в Берлине (я говорю о гостиницах, в которых по нашим средствам можно было занимать комнаты и которые в то же время были приличны), грязноватые улицы, маленькие магазины. Про загребские отели не могу вспомнить без ужаса. Как я ни была утомлена от долгой дороги в третьем классе, но когда я вошла в отведенный мне номер, то, даже не умывшись, вылетела оттуда и побежала искать кого-нибудь, чтоб заявить, что в таком номере жить не могу, лучше на улице переночевать. И так было с очень многими из наших. Париж первый очаровал нас небольшими, но очаровательными комнатками маленьких отелей, постоянной горячей водой. У меня даже была небольшая туалетная комнатка, без ванны, а Рипсимэ занимала номер с ванной. Правда, живя так широко, она почти не сделала экономий.

Здесь же эта сторона жизни обставлена замечательно: город полон прекрасно меблированных квартир, на любой вкус, на любую цену. Я снимаю, например, комнату, очень мило меблированную, с нишей, в которую вделана ванна, с постоянной горячей водой. Плачу я 12 долларов в неделю. Рипси в том же пансионе снимает большую, чем я, комнату, причем имеет отдельную ванную, в которой есть и небольшая газовая плита. Платит она 20 долларов в неделю. И это мы сняли так, за неимением времени не ища и не выбирая. Хотели только, чтоб было чисто, более или менее уютно и по средствам. Наши же почти все, в свободные дни, побегали хорошенько, поискали, и теперь занимают очень хорошие помещения. Я знаю, что Вишневский снял прелестную комнату с отдельной ванной за 45 дол. в месяц. Лучше всего семейным. Квартиры здесь можно найти очаровательные. При этом в квартире есть все: например, Вы снимаете за 35–40–50 (это уж Бог знает, как замечательно) долларов в неделю квартиру, состоящую из двух спален, столовой, ванной и кухни. Постоянная горячая вода, полное оборудование кухни, столовая и чайная посуда, все приспособления для уборки квартиры, даже для стирки мелочей есть какая-то особая доска, телефон, электричество, газ на кухне. Приходит прислуга и убирает квартиру, если вы того пожелаете. На дом вам присылают все, что вы закажете: молоко, хлеб, продукты мясные, зелень... Если не хотите сами хозяйничать, можете “купить” себе негритянку.

Все наши семейные устроились прекрасно. При этом домашнее хозяйство чуть ли не вдвое дешевле ресторанного образа жизни. Поэтому те, кто привез жен, нисколько не убиваются с расходами, им придется истратить на жен только сумму на проезд, и немного сверх этого на жизнь. Очень многие живут даже по две семьи в одной квартире, платят 35 дол., имеют одну общую столовую, а у каждой супружеской четы своя спальня; так живут Румянцевы и Тархановы, Бурджаловы и Марья Петр. Николаева с Нюшей, Тарасовы и Булгаковы. И одинокие поселились с товарищами: Дима Качалов с Ершовым, Бакшеев с суфлером Касаткиным, Бондырев с Грызуновым. А кто хочет жить отдельно, в своей самостоятельной комнате, снял себе комнату в таких же пансионах, как живем мы с Рипси. И отдельно как будто, и хочешь повидаться, – пробежишь по лестнице вниз, вот и в гостях, и не одна.

Пока я Вам все это описывала, желая доказать, как здесь хорошо можно устроиться и, не тратя всего заработка, жить очень хорошо, приходил Л.Д.Леонидов. Он интересовался, выздоровел ли Ник. Аф., так как, оказывается, вопрос о нашем будущем вот-вот уж подходит к той ступени, когда надо решать судьбы. Стало быть, надо созвать дирекцию. А тут, как назло, Ник. Аф. чувствует себя отвратительно, сегодня поехал к доктору для исследования рентгеном и каким-то еще способом, захворал Бертенсон – простуда, как почти у всех: слабость, высокая температура. Вообще каждый день мы со страхом ждем со всех сторон извещений, что заболел тот или другой. Как-то никак не приладимся к здешнему климату. И усталость, вероятно, сказывается. Работать приходится много. А на той неделе нам предстоит дать не два утренника, как всегда, а три. Сегодня мы начинаем опять неделю “Федора”. Пока, слава Богу, кроме Успенской, которая выходит в нищих последней картины, хворающих нет.

Но пора уж рассказать Вам про спектакль “Трех сестер”. Трудно что-нибудь сказать определенное. Я ведь, сидя в зрительном зале, знала, как мало репетиций было, знала, что некоторые сцены вовсе не успели репетировать. Хорошо, обаятельно играет Вершинина Качалов, очень-очень хорош Тарханов – Кулыгин (то, что безумно обижает и злит Вишневского), Бакшеев в Соленом не плох, но, конечно, хуже Леонидова, Подгорный в Тузенбахе хорош, а будет играть, по-моему, очень хорошо, просто и трогательно. Играл он с температурой, страшно волнуясь за возможные накладки в тексте (суфлера почти не слышно), после нескольких небольших репетиций с Литовцевой и одной (1-го и 2-го акта) с К.С. Тарасова – красивая и милая Ирина, особенно в первых двух актах. Истерика ей как-то не удалась. Вот, кажется, и все.

Конечно, всем страшно мешало то, что репетиций было мало, мизансцен почти совсем не проходили, введено было сразу много новых. Я-то знала, что приходилось новым на сцене же спрашивать у старых исполнителей: “А куда же мне сейчас пойти? Как повернуться?” Но публика этого не знает и спектаклем очень довольна. Аплодисментов множество, зал переполнен до отказа – чего же лучше желать? Пока, чтоб только не сглазить, дела идут очень хорошо и интерес к спектаклям большой. Конечно, американцев – широкой массы американцев – нет, есть только представители американской интеллигенции, читающей русскую литературу, интересующейся искусством. А остальное – это все выходцы из России, иногда даже почти забывшие язык, но принимающие все, что из России, что напоминает им родину, с необыкновенной любовью и радостью. И для них слышать звон церковный в картине Архангельского собора, увидеть знакомые типы оборванцев в “На дне”, офицерские шинели в “Трех сестрах”, вишневые деревья за окном помещичьего дома так волнительно, что редкие могут удержаться от слез. Хотя и американцы плачут, вернее американки. Рассказывал мне Леонидов, смотревший тот же спектакль “Трех сестер”, что и я: кресла через три от него сидела американка, все время следившая за пьесой по переведенному на английский язык тексту; так, собственно говоря, сидят на спектакле почти все американцы – все время книжка в руке. Так вот эта американка в сцене прощания Маши с Вер шининым являла такую картину: в одной руке книжка, в другой носовой платок. Плачет, скорей-скорей вытирает слезы, чтобы не пропустить слов в книжке, потом опять в слезы... очень растрогалась.

Когда же решится наша судьба, милый Владимир Иванович? Я все о своем. Больше всего об этом думаю и больше всего хочу, чтобы было так, как я хочу. Я все жду, когда же Вы мне напишете, как обещали. Ужасно хочется получить письмо от Вас. Буду его читать и перечитывать и улавливать Ваше настроение в каждой строчке, между строчкой. Пожалуйста, напишите мне. Желаю Вам, милый и чудесный Владимир Иванович, здоровья и радости. Скоро весна у Вас, скоро весна и у нас будет – какое прелестное время, какие чудесные сумерки на склоне дня.

Ваша Ольга Бокшанская

22.

Нью-Йорк, 9-го февраля 1923 года

Милый Владимир Иванович!

Сегодня я должна просить у Вас прощения за то, что письмо мое будет коротко и, должно быть, очень нелепо. Знаю я это заранее, так как очень плохо себя чувствую, больна, простужена, хожу с температурой, но приходится проводить все время в театре, так как сейчас у нас неделя “Федора”, стало быть, надо выходить боярыней. Заболеть серьезно нельзя, и без того каждый день не досчитываемся участвующих, все время заболевания и недомогания. Всю эту неделю пролежали Бертенсон и Подгорный. Первый простудился, схватил легкую испанку 1, но, по слухам, собирается с будущей недели приходить на службу. Ник. Аф. болен серьезнее, но при нашей работе ему не удастся ни долго лежать, ни лечиться так, как следовало бы. Поэтому все лечение свелось к довольно беспокойному лежанию (его постоянно тревожат всякими делами, и даже пришлось ему два раза выезжать для устройства всяких театральных дел и начинаний) в течение пяти дней. В “Федоре” его заменить было нетрудно Гудковым 2, на следующей же неделе ему придется 8 раз подряд сыграть Трофимова в “Вишневом саде”. Жутковато!

Эти два больных – Бертенсон и Подгорный – так тесно связаны постоянной работой с нами, что нам было без них и хлопотно и скучно. Кроме того, болен бронхитом Гремиславский, схватил простуду Фалеев, Булгаковы оба, а все остальные жалуются на головные боли, насморк, кашель.

Сейчас дни у нас трудные. Сегодня, завтра и в понедельник (по случаю праздника) по два спектакля в день. Тяжко при общем недомогании и усталости.

Потрясающих новостей пока совсем нет, даже хоть сколько-нибудь интересных и то не могла бы Вам сообщить.

Судьба наша еще не решена, Леонидов находится в периоде большой разговорной и переговорной работы, а мы все волнуемся – что-то с нами будет и какова будет наша судьба.

Я надеюсь, что к понедельнику я поправлюсь и тогда напишу Вам более толковое письмо, а сейчас, право, не могу, голова тяжелая, словно чугуном налита, мысли едва в ней ворочаются, а тут еще по два спектакля в день и работа по театру в перерывах между выходами. Не судите меня строго, не могу писать менее нелепо. И опечаток-то сколько – просто совестно!

Сегодня получили четвертый выпуск Вашего журнала. Все хотят поскорей его получить, но мы, конечно, первые забрали, страшно интересно, как живете Вы в Москве.

Всего хорошего, дорогой Владимир Иванович. Желаю Вам здоровья и радости. Всем сердечный привет.

Я все жду и жду Вашего письма. И все нет его!

Ваша О.Бокшанская.

Леонид Давыдович заглянул в комнату, просит послать Вам его сердечный привет.

23.

Нью-Йорк, 12 февраля 1923 года

Милый Владимир Иванович: –

Мое письмо будет перепевом письма Сергея Львовича 1 – нас волнует наша судьба, мы ничего не знаем о будущем, все, что нас интересует, стоит под знаком вопроса... А Вам, вероятно, скучно, скучно и скучно читать такие письма. Единственно, что ново в моем письме, это манера писать его, внешний вид. Это по-американски, здесь так пишут. Почему-то после обращения ставится двоето чие и тире и новая строчка начинается в конце строчки. Я и решила, что теперь буду писать на заграничный манер.

Сегодня мы начинали нашу неделю “Вишневого сада”. Правда, начали ее спектаклем утренним “На дне”. Был утренник по случаю здешнего какого-то праздника, стало быть, на этой неделе у нас всего будет девять спектаклей. На будущей неделе опять какой-то праздник и опять будет девять спектаклей на неделе, девять раз подряд будем играть “На дне”, причем по два раза в день спектакли будут в четверг, пятницу и субботу. Недурное настроение будет у наших актеров к концу будущей недели. “Дно” и без того завязло у всех в зубах, а тут играть его так много раз. А с вечера сегодняшнего пошел “Вишневый сад”. Так и завелись теперь на всю неделю.

Сегодня утренник ознаменовался печальным событием: во время первого акта, когда в одной из дамских уборных не было ни души, случилась кража, украли 10 долларов у Булгаковой, портмоне с несколькими долларами у Тарасовой и кольцо и одну серьгу у Литовцевой. Конечно, волнение началось большое, послали за полицией, снимали допрос о потерпевших. И весь темперамент у нашей молодежи, занятой в народной сцене, ушел в этот случай. На сцену вышли какие-то невнимательные, рассеянные. К тому же многие из молодежи играли роли (состав был слабый: Ершов – Барон, Тарасова – Настя, Тамиров – Алешка) и, стало быть, выбыли из толпы оборванцев, и трое было больных. Пришлось выпустить прежде не выходивших в “Дне”. К.С. очень рассердился на такую неудачную народную сцену и ушел со спектакля совсем расстроенный. Вообще К.С., по-моему, похудел здесь и часто бывает в грустном настроении: он, по-видимому, страдает от одиночества, от отсутствия той работы, какую он любит, от чужбины, от бездомной жизни.

Как давно не имели мы никаких известий из Москвы. Каждый день мы едем в театр с одной надеждой, авось пришла почта и мы все получим много писем. Видно, все нас позабыли, знать не хотят. Неужто Вы от нас совсем отвыкнете, милый, милый Владимир Иванович, и мы для Вас станем чужими, оторвавшимися от Вас, неинтересными Вам? Нет, не лишайте нас своего доброго отношения, дорогой, чудесный Владимир Иванович. И вспоминайте о нас хорошо, и, пожалуйста, пишите нам как только можете часто.

Желаю Вам, милый Владимир Иванович, радости и веселья, светлой, прекрасной весны.

Ник. Аф., который знает, что я сегодня буду писать Вам (он сегодня вышел для того, чтобы играть Петю), просил Вам кланяться низко и сердечно. Он все хочет написать Вам, и не может: то занят, то болен.

Ольга Бокшанская

24.

Нью-Йорк, 16/II 1923

Милый Владимир Иванович!

Наша машинка сломалась и потому я пишу Вам рукой. Надеюсь, что к следующей почте ее починят и Вам не придется больше одного раза сердиться на мои каракули.

Третьего дня Леонидов послал Вам телеграмму, ответ на которую интересует и волнует нас всех 1. Сейчас это главная тема дня. Высказываются десятки предположений. И почему-то мне кажется, – никто не угадал, как Вы ответите.

Болезни и недомогания у нас продолжаются неумолимо. Заболел и лежит с повышенной температурой Грибунин, Подгорный играет сегодня при температуре 38.2 (я надеюсь, что удастся уговорить его не играть ни сегодня вечером второй спектакль, ни завтра и дневной, и вечерний. Трофимова спокойно может сыграть Добронравов). Гремиславский до сих пор не встал. Говорят, эти заболевания неизбежны для непривыкших к климату здешнему людей. И именно эти месяцы самые ужасные. Погода переменчива ужасно: сегодня тает, весенний воздух, слякоть, завтра сильнейший ветер, мороз, снег. Третьего дня был такой чудный весенний день с утра, что, придя в театр, я заявила: “Пойдемте после занятий в парк”. Когда мы часов в 5 вышли из театра, был такой холод, такой ураган, что Рипсимэ думала, что ее унесет ветром.

Настроение у всех из-за недомоганий отвратительное. Событий нет. Ежедневная работа утомила и раздражила всех.

Ждут с волнением и трепетом Вашей ответной телеграммы.

Всего хорошего, дорогой Владимир Иванович! Возможно, когда это письмо дойдет до Вас, у Вас будет весна, солнце, голубое небо и непролазная слякоть, такая веселая и милая в весенние дни.

Ваша О.Бокшанская

25.

Нью-Йорк, 23-го февраля 1923 года

Владимир Иванович, милый, милый Владимир Иванович, спасибо Вам за Ваше письмо 1. Вы знаете, что я его ждала давно, с тех пор, как пришло Ваше обещание написать мне. Ждала с волнением и трепетом, знала, что обрадуюсь ему безумно, но – представьте себе – сама не подозревала, что уж так заволнуюсь. Даже не могла читать все письмо кряду. Прочитаю немного и передохну: сердце бьется. А уж вскрывала в каком волнении конверт: вдруг, думаю, и мне письмо будет, как все последние Ваши, – без обращения, только радости, что конверт на мое имя, а письмо – ко всем. Так было с Ник. Аф., когда я ему – больному – принесла письмо, адресованное Вами на его имя. Это письмо позднейшее, на неделю позднее писано, чем мое, а пришло оно сюда за несколько дней до моего. Ник. Аф. постоянно огорчается, что никак не может найти времени, чтобы написать Вам. А во время болезни очень часто об этом говорил, так что я даже уговаривала его научиться диктовать письма сразу на машинке, тогда я буду писать под его диктовку (как с Сергеем Львовичем); для этого и времени много не надо, чтобы написать Вам большое и подробное письмо. Говорили мы с ним об этом всякий раз, как я его навещала. И вдруг письмо от Вас на его имя. Я, конечно же, тотчас же повезла его к Ник. Аф. Если б Вы видели, как он заволновался. Взял конверт в руки, дышит тяжело и говорит: “Даже страшно вскрывать!” А как открыл, увидел, что письмо без обращения, что даже не побранили Вы его за молчание, сразу опустился на подушки без сил, потух, увял. Жалко было глядеть на него, так много он ждал. И вот я тоже с трепетом вскрывала конверт: а вдруг и мне такое же письмо. Но нет, Вы мне написали такое чудесное письмо. Вы меня не хвалили, нет, но и пробрали с оговоркой – может быть, не я виновата. На этот раз – правду Вам скажу – ни я, ни Серг. Льв. не виноваты: по-моему, Париж был городом, откуда я Вам писала чуть ли не через день. И Серг. Льв. писал очень часто. И все отзывы мы посылали Вам: и о “Дне”, и о “Вишн. саде”. Действительно, что-то неладное было с парижской почтой. Никто из знакомых моих писем из Парижа не получил. Страшно жаль, что письма эти пропали. Париж произвел на всех нас такое неизгладимое впечатление, что, вероятно, эти письма были самыми интересными за все время поездки. Последнее письмо из Франции я послала Вам из Шербурга, когда мы на маленьком пароходике ждали нашего отправления в порт, для посадки на “Мажестик”. Видимо, и это письмо Вами не получено 2.

Мне хочется написать Вам очень много, дорогой Владимир Иванович, но не знаю, хватит ли сил. Я хожу совсем больная, с температурой, вероятно, я сильно простудилась, но ложиться не хочу и не могу: сейчас, когда болен Ник. Аф., никак нельзя заболеть кому-нибудь из администрации. Да и “Дно” идет у нас на этой неделе, стало быть, пропускать народную сцену нельзя, и без того народу немного, и К.С. будет огорчен, что спектакль составлен слабо и жидко.

О, если б Вы могли видеть и слышать, что наделало здесь Ваше письмо. Но лучше расскажу все в хронологическом порядке.

Ваше письмо получено было во вторник 20-го. А в понедельник 19 февраля, накануне, у нас в театре произошел грандиозный скандал: К.С. сильно рассердился на Гремиславского и кричал на него, не помня себя от возмущения. Может быть, такие случаи и бывали, но вот за те почти четыре года, что я в театре, я в первый раз слышала что-нибудь подобное. Дело было так: К.С. давно уже сердился на Ив. Як., что спектакли не обставляются тщательно, что техническая сторона поставлена халтурно, что ни одно из его протокольных замечаний не принимается в расчет. И правду надо сказать, по технической части у нас были постоянные недосмотры, упущения и погрешности. Пытались объяснить это тем, что нет одного хозяина на сцене, что спрашивают со всех, а не с одного, который бы и отвечал за все и всем бы распоряжался. К.С. сделал таким ответственным Ив. Як., но дело от этого не пошло лучше. Во время “Дна”, пока оно и в Европе, и здесь, К.С. постоянно делал замечания, что в III акте скат с горы, а также подъем (за сценой), по которому входят участвующие, сделан небрежно. Этот скат ставился всегда так, что в него постоянно кто-нибудь проваливался. И вот на этот раз провалилась Шевченко. Странно, что она не сломала себе ногу. На этот раз для ската и помоста даже не были поставлены станки, а поставили две скамейки, которые и разъехались. А Шевченко в провал между скамьями и попала. После конца сцены Шевченко устроила скандал. К.С. потребовал, чтобы в протокол было записано об этом, причем просил сделать сводку обо всех – за всю поездку – записях, сделанных на спектаклях “Дна” на этот счет. Ив. Як. тут же во время 4-го акта ответил, что сегодняшний факт – случайность, потому что не могли найти нужного станка, доски с него пропали куда-то, поэтому наскоро были сложены две скамьи, что вообще спектакли шли благополучно. Когда К.С. это увидел, он ужасно рассердился. После конца спектакля он так кричал в мужской уборной (для всех стариков есть одна большая уборная, там одеваются человек 10–12) на Грем., что было слышно во всех этажах. Правду сказать, я боялась за него, от такого крика можно было упасть в истерике, в припадке, я с трудом представляю себе, что от этого крика можно отойти сразу – так вот покричать и перестать. Грем. ему возражал, сказал, что не позволит говорить с собой в таком тоне, что у него есть заслуги перед театром, которые исключают такой тон по отношению к нему. Словом, К.С. остался один, он сделал ряд записей в протокол о недочетах. В конце протокола он написал, что за громкий голос и тон, которым он говорил, он извиняется, но за суть того, что говорил, упрекает тем настойчивее.

И вот на следующее утро пришло Ваше письмо, в котором Вы пишете строки такие, будто Вы предвидели все, что у нас происходит. Я прочитала письмо и пошла на сцену, куда как раз пришел К.С. для репетиции “Провинциалки”. Когда он прочел это письмо, он даже заволновался от того, как метко попало это письмо к нам именно в тот день. Он тут же прочитал вслух эти строки всем, кто был на сцене. Вечером во время спектакля это письмо читалось в мужской уборной (у стариков), и К.С. прислал мне его обратно с просьбой выписать Ваши слова – Ваши опасения за то, что спектакли могут скоро принять халтурный тон – и дать всем под расписку: пусть все знают, что Вам известно небрежное отношение к спектаклям в поездке, что такое отношение даром не пройдет. И вот тут-то началось! Вчера, когда у меня была выдача жалованья, я всем и стала давать под расписку читать выписку из Вашего письма. Поднялась такая буча, такой галдеж, что страшно.

Сначала несколько человек расписались и пошли к товарищам разнести новость. Потом нашлись такие, которые заявили, что расписываться не будут ни за что. И как я убеждала, что расписываются не в том, что они халтурщики, а в том, что действительно прочитали выдержку, – убедить их не могла. Потом те, кто расписались, явились с просьбой, нельзя ли их фамилии вычеркнуть, они не желают расписываться в том, что они халтурят. Начинаю им объяснять, что они заблужда ются, расписку они дают не в этом. “Тогда разрешите около фамилии сделать приписку”. Говорю им: “Делайте, пожалуйста”. Приписали, что к себе этого обвинения не принимают, они не халтурят. И так весь день, у нас было как раз два спектакля (у нас на этой неделе опять девять спектаклей, 6 вечерних и 3 утренних), – народ “собирался в скоп”, галдели, шумели, высказывали предположения, составляли планы... Не знаю, к чему они пришли. Они, по-моему, ко мне недоверчиво теперь настроены. Их все время интересовал вопрос: “Кто Вам обо всем пишет?” И так как известно, что я пишу очень часто, то решили, что тут дело не обошлось без моих наговоров. Я им откровенно сказала, что да, пишу обо всей жизни театра, которая мне известна. И если спектакли идут хорошо, пишу, что все хорошо, а если бывают накладки, то пишу о накладках. Планов, я знаю, у них было много: и Вам коллективное письмо собирались писать, и идти всей массой “молодежи”, “актеров на вторые роли” к К.С. за разъяснениями. Кто-то додумался даже до такого вздору, что после такого оскорбления в МХТ служить нельзя, надо всем коллективом вторых актеров выйти из дела. Но сказал это, слава Богу, не актер, и к тому же большой несмышленыш вообще. Сегодня прошел только утренник, правда, с участием К.С., но ни о каких разговорах и объяснениях слышно не было. Вероятно, улеглось волнение. Или придумывают что-нибудь организованное, какое-нибудь организованное обращение к К.С. или к Вам. И ведь никто не вник в Ваши слова, в то, что Вы ничего положительного о спектаклях наших не пишете, а что, зная хорошо труппу, можете предположить, что спектакли могут принять халтурный тон. Обиделись на то, что старикам, мол, можно халтурить, а именно от стариковской халтуры и портятся спектакли. Стали обвинять, что старики только о деньгах думают, о заработке, о дивиденде, а не о художественности спектаклей. Я им, конечно, в ответ, что они тоже о художественности мало думают, а только и считают, сколько старики от поездки выгадают, сколько заработают. Вскружили всем головы здешние доллары. И то, что дивиденд теперь несомненен, огорчает тех, кто в дивиденде не заинтересован. И все незаинтересованные считают, что надо делиться со всеми, кто в поездке. Словом, как до денег дело дошло, так все готовы передраться. Противно!

Нынче я Вам в понедельник – мой обычный для письма к Вам день – не писала. Во-первых, чувствовала себя ужасно, стало быть, работала медленнее и хуже. Во-вторых, работы было больше, чем всегда, т.к. это был один из дней очень тяжелой стадии болезни Ник. Аф., и Рипси сидела у него, не отходя ни на шаг, а я весь день проводила в театре, работая за себя и за нее, в-третьих, было крайне нужно послать большое письмо Е.М.Раевской, в-четвертых, было трудно Вам писать, в виду невыясненности положения с кинематографом. Как раз в понедельник Л.Д.Леонидов принес известие, что в ателье той фирмы, которая пригласила нас на съемку, произошел крупнейший пожар. Могло слететь все задуманное дело. Он был в отчаянии. Это извещение он получил одновременно с телеграммой от Вас, хотя и не утверждающей наши планы, но дающей надежду, что Вы многое сделаете для пролонгации. А так как вера в Вашу силу у нас громадная, то у него было впечатление, что пролонгация весьма возможна. И вдруг такой удар – может полететь съемка. Все это нервило нас ужасно. И я никак не могла заставить себя написать Вам. Теперь же, когда от фирмы получено извещение, что они не меняют своего решения и предложения, стало спокойнее. Уже состоялось вчера первое заседание у К.С., на котором штудировались материалы для сценария. Материалы эти даны совместно Вас. Вас. и Койранским, в форме изложения событий истории. Некий “Иловайский”3... Сценарий по этим материалам будет составляться каким-то великим здешним специалистом. Воображаю, что он сделает из наших исторических лиц и характеров. Но так, говорят, надо, чтобы сценарий был написан знаменитостью и специалистом.

Мы с большим нетерпением ждем обещанной Вами телеграммы. От этого зависит распределение наших спектаклей. Если мы возвращаемся в Москву к осени, мы играем в Нью-Йорке только до конца марта. После этого выезжаем в поездку в Чикаго, Филадельфию, Бостон, – недель на шесть. Если же пролонгация нам будет дана, то мы в поездку весной не едем и остаемся в Нью-Йорке и после конца марта еще на шесть недель. После этого намечается съемка. Поездка же в провинцию откладывается на осень. Все это должно решиться на днях, т.к. надо выпускать репертуар – прощальный или непрощальный. Об этом, конечно, идут постоянные разговоры, толки, пожелания, вздохи...

Сегодня ко мне приходила Л.М.Коренева со специальной просьбой – дать ей Ваше письмо для прочтения. Прочитала, заволновалась... просит написать Вам, что она Вашим приве том очень-очень дорожит и потому его от Вас себе просит. Хотела бы она написать Вам, но не знает, как это сделать, колеблется: писать, что будто все прекрасно, стало быть, лгать – не может, жаловаться на то, что ей нехорошо, – не хочет. Кланяться просила Вам сердечно.

Милый Владимир Иванович, только Вы могли так замечательно написать, так замечательно напомнить, почувствовать дали всю прелесть, все обаяние нашего дома в Камергерском, это очарование серо-зеленых коридоров, диванчика за сценой... Такой чудесный, родной такой наш двор с дровами, с больничным подъездом...4. Когда Вы писали Ваше письмо, было 9 градусов, был снег, Вы кутались в доху. А когда Вы будете читать мое ответное письмо, вероятно, будет тепло, во дворе будет веселая весенняя грязь, блестящие под солнцем лужицы. И Вы будете гулять по деревянным настилам во дворе и радоваться теплу и новой весне. Ах, как хочется в Москву, к Вам, в наш театр. Туда, где вот то самое настоящее, что радует и волнует.

Как могли Вы подумать, что какая бы то ни было шумиха может затуманить воспоминания, может отодвинуть недавнее прошлое очень-очень далеко? Нет на свете такой шумихи, нет на свете такого города, который бы заставил позабыть, отойти от Москвы, от Вас, от всего, что дает Ваше присутствие, Ваше влияние, Ваша мудрость, весь Вы – необыкновенный, изумительный Владимир Иванович.

А в Нью-Йорке к тому же никакой такой необыкновенной шумихи и нет. И Ваше воображение может создать куда более необыкновенные, фантастические вещи, чем действительность Нью-Йорка.

Мне бы очень хотелось написать Вам и о Нью-Йорке сегодня, но уж нет времени: сейчас начнется вечерний спектакль. А вот на той неделе идут “Карамазовы” и “Провинциалка”, на выходе я не занята, стало быть, тогда буду свободнее и напишу. Авось и поправлюсь окончательно к тому времени. Никак не могу освободиться совсем от нездоровья.

Милый Владимир Иванович, все мы шлем Вам сердечный привет: и Рипси, и Леон. Дав. и Ник. Аф., и я. Бертенсон написал одновременно письмо. Но я хотела бы, чтобы Вы почувствовали, сколько бесконечной, неизменной нежности вкладываю я в мой привет Вам, чудесный Владимир Иванович.

Ваша Ольга Бокшанская.

Да, забыла Вам написать об очередной болезни, чуть не погубившей нам спектакли: так как Подгорный заболел на прошлой неделе, в помощь К.С. в неделе “Дна” назначен был Ершов (Сатин). И вдруг накануне дня своего первого выступления Ершов заболевает испанкой, у него 40.2 температура. А К.С. измучен до последней степени и ему еще предстоит неделя “Провинциалки” без дублера. 8 спектаклей подряд. В один день Болеславский, тоже полубольной, выучил как-то текст и играл Сатина. Конечно, первый раз играл шатко, а сейчас уж освоился, и его реплики публика принимает теперь хорошо. Видно, как безумно трудно составлять здесь спектакли: кто-то заболевает – и все может полететь.

26.

Нью-Йорк, 25 февраля 1923 г.

Милый Владимир Иванович!

Сегодня придет к Вам телеграмма, между строк которой Вы, вероятно, прочтете всю тревогу и волнение, которыми мы живем в ожидании ответа. И, поверьте, что это не только волнение из-за возможного отказа. Если не большинство, то, во всяком случае, половина труппы (количественно, но не качественно) мечтают, чтобы ответ был отрицательным. Вы знаете ведь так хорошо, живя так безумно далеко от нас, кто хочет остаться, кто – нет. И если даже числом желающих будет меньше, то сила, качество их будут так велики, что они перетянут. Но самое важное одно: знать сейчас, немедленно, останемся мы или нет. Если нет, то тогда надо брать все, что только возможно, не заглядывая в будущее, урывать, зарабатывать все. Если же остаемся, надо обдуманно пользоваться всем, использовать каждый город, каждую пьесу. Если уезжаем весной или осенью, второго апреля надо на шесть недель ехать в провинцию и брать от нее все, что возможно. Но, конечно, в этой спешке всего не возьмем, провинция может дать куда более продолжительные гастроли, если б не было на носу здешнее безжалостное лето. Летом здесь нестерпимая жара, ни в какой театр публику не заманишь, да и играть невозможно, так как грим не может и полчаса держаться на лице и стекает тотчас. Если же мы остаемся до начала будущего года, то, возможно, что останемся до 1 или до 15 мая в Нью-Йорке безвылазно (или съездим в один только из городов провинции), затем немного отдохнем, потом начнется съемка, потом опять небольшой отдых, потом осенний сезон и настоящее использование всей провинции. Мы все, конечно, прекрасно понимаем, что если б у Вас был в руке тот или иной ответ на нашу просьбу, Вы бы немедленно телеграфировали. И все же телеграмма посылается сегодня в надежде, что и наше нетерпение будет Вам очень понятно.

Волнение, сделанное Вашим последним письмом на мое имя, до сих пор не улеглось. По-моему, наша молодежь что-то строчит, какое-то письменное выступление, только не знаю, обращенное к Вам или к К.С. Одно только мне известно – уже мне сообщено, – что виновницей всех бед и Ваших “несправедливых” обвинений являюсь я. По их мнению, это я в своих письмах доношу Вам, с большим пристрастием в пользу стариков и с обвинениями против молодежи, все подробности нашей театральной жизни. Ваша заключительная фраза: “Я имею основание писать эти строки...” – понимается так: у меня есть письма от Ол. Серг. и я все знаю. Конечно, им небезызвестно, что и К.С. пишет Вам подробные письма, но ведь против К.С. зуба иметь нельзя, а против меня – можно. Сегодня меня уже встретили вопросом: “Не получали ли еще новых писем от Вл. Ив?”, сказанным довольно ехидно. Мне все равно. Лжи я не пишу, пишу только факты и то, как я сама их понимаю. Но ведь я Вам пишу, Вам, который лучше всех может разобраться в каждом слове, в каждом помысле, в каждом движении человеческой души. Это им, кажется, на ум не приходит.

И, видимо, не понимают они, что можно не получить ни одного отчета о спектаклях, а только по Москве знать каждого в отдельности и всех вместе, и все-таки безошибочно предсказать, что будет со спектаклями, с артистами, с техниками после того, как жизнь театра войдет в будничную колею. Милый Владимир Иванович, своим необычайно мудрым, спокойным и всепрощающим отношением к окружающим Вас людям Вы научили и меня спокойнее относиться ко всяким выпадам и проявлениям мелочности людской. И я ужасно рада, что так равнодушно готова теперь ко всем несправедливостям и шпилькам, которые посыплются на меня.

Вы – самый изумительный, самый замечательный. И вот когда Вы скажете, что я никуда не гожусь и что я Вам никак не нужна, – ну, тогда ничего мне не надо, пусть летит моя жизнь, куда угодно, пусть катится вниз, кувырком, – все рав но. Вы знаете, как я хочу скорее вернуться к Вам и работать у Вас. А знаете ли Вы, как я боюсь этого? Как боюсь оказаться ненужной Вам. Как боюсь такой же встречи, какая была, когда я в первый раз вернулась из Берлина. Лучше никогда не возвращаться, чем еще раз увидеть Вас таким, как в ту весну 1922 года.

Сегодня у нас последняя возможная премьера: “Провинциалка” и три сцены “Карамазовых”. Спектакль давно жданный очень многими из труппы, так как многие наконец будут свободны целую неделю. Зато дальше репертуар утомительный: неделя “Федора”, неделя “Дна”, неделя “Федора” и, наконец, сборная неделя: каждый спектакль по два раза: “Дно”, “Провинциалка”, “Вишневый сад”, “Три сестры”.

На прошлой неделе, несмотря на повышенную температуру и кашель, я снова дала себя уговорить пойти на негритянскую оперетку. И снова, сидя с Бертенсоном и Леонидовым, мы вздыхали от огорчения, что Вы этого не видите. Это невозможно описать, хотя в одном из моих писем я обещала дать Вам подробный отчет о спектакле. Мелодии и манера играть их так необычайны, что ни один “белый” их так не сыграет. Мне говорил Серг. Льв., что А.И.Зилоти играл эти мелодии, но у него того не получается, что дают черные музыканты. Темпы совершенно сумасшедшие, смена их очаровательна и всегда совершенно неожиданна. Ритмичность актеров так необыкновенна, что поражает всех – от знатоков до полных профанов. И как танцуют, как танцуют! Каждый нерв, каждый мускул пляшет. И все так легко, так просто, без малейшего нажима. Юмор детский, непосредственный. Содержания в оперетке ни малейшего, костюмы, декорации убоги и жалки, но ничего этого не замечаешь, как только оркестр начинает одну из необыкновенно очаровательных мелодий и начинаются сольные или кордебалетные танцы. И если б Вы слышали, как поют их трубы, какие необычайные вариации выделывают они, обновляя каждый “бис”. И какая поразительная выносливость у актеров: они могут бисировать номера пения и танцы по 10–16 раз, при том что темп сумасшедший, вихреподобный и па танца немыслимо сложны. И мы к тому же были на втором спектакле, потому что по средам они играют два раза в вечер: первый спектакль начинается в половине девятого, второй – около двенадцати. Все варьете, которые я видела, страшно похожи одно на другое, и только этот спектакль не похож ни на что, виденное до сих пор.

До свидания, милый Владимир Иванович, до следующего письма. Я Вам пишу очень часто, доходят ли мои письма до Вас? Я уже получаю известия о пропавших моих письмах в Берлин, что же тогда думать о доставке писем в Россию?

Желаю Вам много радости, много светлых солнечных дней.

Не забывайте меня, будьте добры ко мне, пожалуйста.

Ваша Ольга Бокшанская.

Л.Д.Леонидов просит сообщить Вам и Екатерине Николаевне: он получил письмо Ек. Ник., тотчас же телеграфировал в Женеву, получил оттуда телеграфный ответ. Мар. Ник. вышлет игрушки, и Л.Д. обещает сделать все, чтобы распространить их 1. Он рад быть полезным Вам и Вашей семье. Просит принять его сердечный привет.

И я кланяюсь милой, дорогой Екатерине Николаевне и желаю здоровья и счастья.

Вот что просил передать Вам Николай Аф., а я чуть не забыла: ему очень совестно, что до сих пор отчет за Европу не послан Вам. Как предполагалось – высылать Вам отчет за каждый город – оказалось невозможным. Но зато как только приехали в Нью-Йорк, тотчас сделали отчет за всю Европу. Во все время поездки все правление приставало к Ник. Аф. с отчетом, а как только отчет оказался готов, никак он не может собрать правление для его просмотра и утверждения. Поэтому и не высылает его Вам. Просит он Вас его не укорять за небрежность, здесь не его вина, а затягивание и отмахивание дирекции. Как только Ник. Аф. поправится, он снова попытается созвать правление.

27.

Нью-Йорк, 2-го марта 1923 года

Дорогой и милый Владимир Иванович!

Сегодня Рипсимэ получила письмо от Федички Михальского, которое так живо воскресило все то, что в суете нашей жизни живет в наших душах как воспоминание о прекрасных, далеких днях. Как хочется в Москву, страшно!

Вас. Ив. получил Ваше письмо. Вероятно, он сегодня принес его старикам почитать, но я не знаю, что Вы писали ему 1. Вас. Ив. меня не жалует и, конечно, мне не удастся увидеть это письмо. Вас. Ив., слава Богу, поправился. А то эта очередная болезнь нарушила было спокойное течение нашей недели. Сейчас идет неделя “Провинциалки” и трех сцен из “Карамазовых”. Вас. Ив. сыграл два спектакля первых, причем на второй день играл уже с температурой, – и занемог. Спешно срепетировали сцену “У отца” (В.В.Лужский и Добронравов) и заменили ею “Кошмар”. Конечно, это не заменило для публики Качалова, тем более что уведомить об этом газеты не было времени. К тому же замена эта чрезвычайно смутила американскую нашу публику. Ведь она, приходя на спектакли, запасается книжками с полным переводом (или с подробным изложением) идущих сцен. И мне пришлось видеть, как какая-то американка тщетно искала в книжке хоть одну страницу, в которой было бы сказано что-либо похожее на то, что происходит на сцене. Сцена “У отца” прошла два вечера. Сегодня же, слава Богу, Качалов уже здоров и играет и днем, и вечером.

Вчера я специально пошла смотреть “Провинциалку”, чтобы известить Вас о том, какое впечатление произвела на меня Книппер. Как ни жалко сознаться, но она неинтересна в Дарье Ивановне. И с Марией Петровной сравнить нельзя 2. Подлинно интересных моментов было два-три, а все остальное – не легко, не смешно, не радостно и весело. Очень нравится К.С., которого после его первого ухода со сцены провожали аплодисментами. А на премьере попросту не давали петь, – как запоет, так аплодисменты. Кто совершенно замечателен – это Грибунин. Он так легко играет, без малейших нажимов, для этой публики, как и в Москве. И публика принимает каждую его реплику, каждое движение, хотя это все такие нежные полутона, что, казалось бы, немногим могли бы быть понятны. Смешат и Булгаков, и Добронравов. В прессе спектакль имел меньший успех, чем все предыдущие премьеры. Не понравились, вернее, не так понравились, пьесы, но зато исполнение находят блестящим. Москвину за его “Мочалку” поднесли титул “артиста с Марса”, т.к. на земле подобного артиста нет 3. Сборы на этой неделе тоже не те, что прежде, бывают свободные места, к чему мы до сих пор не привыкли.

Чтобы Вас развлечь, Серг. Льв. посылает Вам две вырезки из местной русской газеты – образец безграмотности и дурного тона. Не знаю, какое они произведут на Вас впечатление, быть может, Вы их просто с брезгливостью отодвинете от себя, но нас они рассмешили страшно. Кроме того, Сергей Львович просит переслать Вам перевод статьи о “Дочери мадам Анго”. Я же сегодня отправила Екатерине Николаевне два модных журнала, в которых, между прочим, есть статейки, а в одной и рисунок, о нашем театре. Очень бы хотелось, чтобы эти два пакета дошли до Вас. Мне хотелось бы сделать приятное Екатерине Николаевне и доказать ей, как много мы о ней думаем в своих мыслях о театре.

Невыясненность нашего положения стала хроническою. И все же мы никак не можем к ней привыкнуть. Тридцать раз даешь себе слово, что о будущем раздумывать нечего, и все-таки страшно хочется знать, что-то будет.

Третьего дня я побывала в одном из местных театров-варьете “Ипподром”. Там идет не то обозрение, не то какие-то отдельные номера. Программа эта исполняется раз десять (считая с утренниками) в неделю, причем обозрение это поставлено года два-три тому назад и с тех пор идет ежедневно. Как Вам нравятся эти масштабы. Программа поразила меня своей безвкусностью, но подавила количеством людей на сцене и теми трюками, что они придумывают. Сначала было что-то полуцирковое: и ученая собака, и ученые слоны, и, наконец, здешняя знаменитость, ученая ворона, которая жонглирует клювом мячиками, потом играет в мяч со своим хозяином, потом ловит мячик, который ей бросают желающие из публики. Ворона эта, как говорят, получает 1 000 дол. жалования в неделю. Были и акробаты, и очень много всяких бездарнейших танцев. Да, забыла Вам сказать, что сцена колоссальнейшая, причем занавес идет овалом по рампе и не раздвигается, и не поднимается, а опускается под пол. Открывая сцену, занавес этот открывает только авансцену, а за авансценой есть еще раздвижной занавес. На этом опускающемся и поднимающемся занавесе, между прочим, подымали вверх массу женщин, поющих в это время финальные куплеты, кажется, второго акта. Третий же акт начался тем, что, когда занавес опустился под пол, открылась вся сцена, которая являла собою громаднейший бассейн. Декорации в глубине изображали купальные домики, мостики, словом, какой-то “баде-орт”*. И вот в этот бассейн (на котором клоуны разъезжали на лодочках, на мотоциклетах, с пузырями) стали прыгать со всякими вывертами десятки клоунов, какие-то полицейские, какие-то дамы... кавардак страшнейший. Потом явились девицы в модных спортивных костюмчиках, которые сначала сыграли на стаканчиках и рюмочках какой-то вальс (они вышли на сцену по краю рампы и вытащили из-под пола столики с рюмками). Ис полнивши свой номер, они, стоя спиной к бассейну, кувырнулись в воду и были таковы. Потом несколько женщин в трико стали прыгать с приделанных с боков сцены балкончиков в воду, с большой высоты, причем прыжки и сальто-мортале в воздухе, до достижения ими воды, были чрезвычайно сложны. В конце концов две из них прицепились ногами к спущенным к воде трапециям. В таком положении, висящими вниз головой, их подтянули к самой вышке сцены, и они оттуда полетели вниз. Наконец, для финала, декорация с купальнями поднялась вверх и открылась вся глубина сцены. Изображался какой-то пейзаж, который широкой лестницей соединялся с бассейном. И вот под звуки торжественного марша ряды женщин, одетых в блестящую чешую, стали по этой лестнице сходить в бассейн, погружаясь постепенно все ниже, ниже, и наконец пропадая в воде. Они шли бесконечными рядами, медленно, торжественно. После этого спустили тьму, на бассейне кто-то копошился, в то время как публику развлекали пением романсов. Наконец опять сцена осветилась, и мы увидели громадную ладью, во всю сцену, на которой все эти золотые чешуйчатые женщины устроили апофеозную группу. Безвкусно страшно, но размеры подавляющие. Например, во втором акте на сцене был цирк, целая круглая цирковая арена, на которой были показаны номера с 12 лошадьми одновременно. И эта арена далеко не занимала всей сцены.

С будущей недели начинаются для меня тяжелые дни: пойдут подряд пьесы, в которых мне приходится выходить. Боязнь опоздать на выход и необходимость во время спектакля заниматься в конторе нервят ужасно. Здесь сигналов на выходе нет, даются только световые сигналы перед началом каждого действия.

До свидания, милый Владимир Иванович. Не забывайте нас, не забывайте меня. Желаю здоровья и счастья.

Ваша Ольга Бокшанская

28.

Нью-Йорк, 5-го марта 1923 года

Милый, милый Владимир Иванович!

Вчера пришла Ваша телеграмма о почти решенной пролонгации нашего отпуска. Вчера было воскресенье, день, когда мы все свободны, не бываем в театре, развлекаемся, как хотим. Л.Д. моментально пошел к К.С. и ему показал телеграмму, зная, как К.С. ждет Вашего ответа. Потом по телефону он пытался сообщить всем “старикам”. Искал Ник. Аф., но так как того целый день не было дома, то, к своему громадному огорчению, не мог поговорить с ним о таком важном Вашем сообщении. Вечером мы в компании, в которой был и Ник. Аф., пошли в кино и на обратном оттуда пути, вообразите, встретили Л.Д. на Бродуэй совершенно случайно. Конечно, Ваша телеграмма взволновала нас всех чрезвычайно. Позвольте здесь сделать отступление от рассказа и поблагодарить Вас за Ваши слова ко мне, написанные в телеграмме. Я была страшно горда и счастлива, что Вы мной довольны. Конечно, сегодня меня уже дразнили: “Получили всемилостивейшую благодарность?”

Весь вечер провели мы в чтении и перечитывании Вашей телеграммы, в разгадывании Ваших планов и намерений. И как хочется знать чувства, Вас волновавшие, при получении наших двух последних телеграмм. Л.Д. вчера обошел всех, кого мог, чтобы сообщить о вестях, полученных от Вас, так что вернулся домой что-то страшно поздно и почти не спал. Сегодня пришло на его имя письмо от Вас, но что в нем, пока не знаю, так как его Серг. Льв. унес на заседание к К.С., чтобы передать его Л.Д.1.

Сегодня у К.С. заседание с кинематографщиками, уже второе. Но, вероятно, на этом заседании, после ухода американцев, будет обсуждаться Ваша телеграмма и наши дальнейшие планы. Представители кино с большим интересом относятся к беседам с К.С. и к его планам сделать новый психологический рисунок в фильмовых постановках. Когда им дали голый сценарий, или вернее, материалы для сценария, им показалась скучна вся эта история, и они как-то разочаровались. Но когда они явились к К.С. и тот увлекательно стал набрасывать проекты некоторых сцен, свои мечты дать необыкновенную темпераментность игры, свое желание приковать внимание зрителя к дальнейшим сценам, насыщенным глубочайшим переживанием, американцы рты разинули, заволновались, и теперь отбою от них нет, все просят совещаний-заседаний совместно с К.С. Но формального договора у нас пока нет, окончательное и наше и их решение откладывалось, нами – по соображениям полной невыясненности нашего положения, ими – вероятно, по каким-то их собственным соображениям 2.

Третьего дня получила я от Фед. Ник. письмо, сообщающее о получении посылок и распределении их. Там произошло недоразумение из-за неточности телеграммы. Оставшиеся у Ф.Н. 11/2 посылки принадлежат матери Лазарева. Ей же должна быть отдана половина посылки, отданной Редлих, т.к. последней от Тарасовой послано было только полпосылки. Я надеюсь, что все это недоразумение уже выяснено и ликвидировано, с получением посланной мною Вам копии телеграммы о посылках.

Вы просите прислать Вам подробное описание театра, в котором мы играем, может быть, фотографию. К сожалению, последнего исполнить не могу, нигде еще не видела открыток с изображением Ол Джолсонс-театра, а любителей-фотографов у нас нет. Подробное же описание постараюсь Вам сделать. Как это странно! Как раз в течение последних недель я все время собиралась одно из моих очередных писем посвятить описанию нашего театра, даже соображала, как бы это нарисовать Вам план его, несмотря на полное отсутствие рисовальных способностей.

Хотя театр наш называется Театром 59-й улицы (Ол Джолсонс-театр – что значит Театр Ол., сокращенное от Александр, Джолсона, – он называется потому, что в нем играл – а может быть, он и принадлежал даже – знаменитый артист, носивший это имя), он только одним из боковых своих фасадов выходит на 59-ю улицу. Фактически он выходит главным своим фасадом, откуда и вход для публики, на 7-е авеню. Второй же боковой фасад выходит на 58-ю улицу, где находится и вход за кулисы. Театр невысокий, особенно по сравнению с соседними громадными зданиями, имеет 4 этажа. Со стороны 59-й улицы он отделан светло-серым крупным камнем, с 58-й улицы он светло-зеленого цвета, а передний его фасад, с 7 авеню, выложен белыми кафельными плитками. В нем большой подъезд, имеющий три двери подряд. Подъезд с навесом, на навесе электрическая вывеска по-английски: анонс о наших гастролях. Лампочки на вывеске красного цвета. Очень близко к этому главному входу есть еще одна большая стеклянная дверь, ведущая в верхний ярус. Когда вы входите в одну из дверей с главного подъезда, вы попадаете в небольшой, очень небольшой вестибюль, в котором слева помещается касса с двумя окошечками. Затем три двери ведут просто в зрительный зал. Почти все театры здесь устроены так. Зрительный зал так близок к улице, что в него долетают крики газетчиков, гудки такси. Когда я смотрела “Гамлета” и сидела близко к входной боковой двери, то наряду с речью актеров я все время слышала все шумы улицы.

Итак, вы попадаете в зрительный зал. Он устроен следующим образом: проход посередине, проход между креслами и ложами партера справа и слева, следовательно, три прохода. Ряды стульев начинаются не сразу от задней стены. Стена эта и небольшой барьерчик, устроенный параллельно стене шагах в 4–5, образуют как бы коридор позади партера. В этом коридорчике – стоячие места, даровые посетители, но, по правде говоря, сущий базар. Там стоят люди в шляпах, говорят о своих делах, там же продают либретто и переводы наших пьес. Партер имеет 25 рядов, по 30 кресел в каждом ряду. Театр весь обит полосатым бархатом в тоне вьё роз*, впадающем в коричневатый. Пол затянут везде желтовато-коричневым бархатом в черных арабесках. На потолке, конечно, много золота, каких-то зеленых разводов. Занавес поднимается вверх, а не раздвижной. Он тоже в том же тоне розово-коричневого бархата. Слева от зрителя, довольно высоко, нашита наша “чайка” 3/4. Отделка стен кое-где разнообразится мраморными плитами. На одном уровне с креслами партера, ничуть не выше их, находятся ложи. Собственно говоря, это те же кресла, только отгороженные от зрителей партера небольшими барьерчиками. Их по девять с каждой стороны; при этом первые две с каждой стороны очень вместительные, по 10–15 мест, остальные по 8 мест. Вот все описание партера. Первый ряд страшно близко к сцене. Места для оркестра в этом театре нет. Затем этот театр имеет балкон, подымающийся страшно круто кверху. Балкон этот имеет 25 рядов, причем последний ряд где-то под самым потолком, под самой вышкой для рефлекторов. Сегодня, когда я специально днем побегала по театру, чтобы потом подробно описать Вам его, я посидела и в этом последнем ряду. Так голова кружилась от высоты.

Но такие высокие места существуют только прямо против сцены. С боков же амфитеатр сходит на нет. Сбоку помещаются по три ложи с каждой стороны. Театр имеет очень уютное фойе в том же тоне розовато-коричневого бархата. Всего в театре, несмотря на то, что в нем только партер и один ярус, 1 700 мест. Расценка следующая: первые шесть рядов – 5 дол. 50 центов, следующее 6 рядов 3 д. 85, следующие 8 – 3 д. 30, сле дующие 5 – 2 д. 20. Амфитеатр яруса начинает свою расценку с 3 д. 85 ц. Студенческие билеты 1 д. 20 ц.

Теперь перейдем к закулисным описаниям. Через небольшую дверь с 58-й улицы вы попадаете сразу в широкий проход, коридор, назовите, как хотите, который непосредственно ведет на сцену. Сцена не отделена ничем от внешнего мира, ни стеной, ни дверями. Вы идете по этому коридору шагов 20 и сразу попадаете на сцену. Очень близко от входа с улицы, направо есть небольшая комнатка, там помещается наша бутафория. Тут же около бутафорской, в этом коридоре, висят колокола для “Федора”. Затем через несколько шагов вторая дверь. Это уборная для “звезд”, в которой помещаются наши премьерши. Около этой двери идет невысокая лестница вверх. Лестница эта кончается довольно большим балконом, на котором стоят такие вещи бутафории, как, например, деревья “Вишневого сада”. Кроме того, эта лестница приводит вас к двери большой уборной, где гримируются все наши “старики”. Во все остальные уборные дверь ведет со сцены, справа от актеров. Лестница в эти уборные идет к лестничной клетке без каких-либо выходов, до 3-го этажа, где помещается наша молодежь, наша с Рипси комната, где мы и занимаемся, и гримируемся, кабинет Серг. Львовича и Леон. Дав. и костюмерная. Затем есть еще несколько уборных в 4-м этаже. Там одеваются сотрудники во время “Федора” и помещается М.Г.Фалеев со своими париками. Уборные все очень неинтересны. Длинная узкая комната с одним окном. Во всю длину боковой стены цинковый стол. На стене перед ним ряд зеркал, пять-шесть, с боковыми лампочками. В углу умывальник с постоянной горячей водой. Простые стулья, по одному перед каждым зеркалом. Вот и все. Шкафов нет, на противоположной от зеркал стене большая вешалка. Такое же убранство и в той большой уборной, где одеваются “старики”. Пожалуй, там даже хуже, потому что сама комната уже. Но зато это не третий этаж, к ним ведет небольшая лестница ступеней в 10–12.

Сцена небольшая, неглубокая, настолько неглубокая, что никаких декораций, нужных к следующей картине, на ней поместить нельзя. Они стоят в том коридоре, который ведет к сцене, прислоненными к стене. Так как мы играем целую неделю одну и ту же пьесу, то все наши декорации хранятся на складе, а в театр привозятся лишь декорации идущей на этой неделе пьесы. Проход на левую от актеров сторону сцены большею частью по сцене невозможен: декорации стоят очень близко к стене, а если не это обстоятельство, то просто страшно шевелить задник. Поэтому на ту сторону сцены надо ходить под сценой. Может быть, есть и еще какие-нибудь чисто технические недочеты и плюсы, но они, вероятно, заметны для техников сцены и специалистов, мне же надо в этом случае молчать.

Словом, когда я сказала днем, что пойду осмотреть еще раз театр, чтоб рассказать Вл. Ив., какой он, Рипсимэ сказала: “Напишите просто, что дрянной, вот и все”.

Сейчас кончился первый спектакль начавшейся недели “Федора”; во время спектакля писать было очень трудно, т.к. постоянно отрывали от письма то дела театральные, то необходимость идти на выход. Кроме того, в нашей комнате приходится Ник. Аф. принимать приходящих по делу (сегодня как раз был представитель Красного Креста относительно наших спектаклей в пользу Помгола 3). Все это мешало мне ужасно. А теперь надо кончать письмо, пока не потушили свет. И непременно опустить его тотчас в ящик, чтобы оно ушло с завтрашним пароходом.

Ваша просьба о посылке М.П.Чеховой пакета АРА будет исполнена завтра. Надо только узнать мнение членов дирекции, сколько посылок послать: одну, две? Во всяком случае, в следующем письме я смогу уже Вам точно ответить: сделано то-то и то-то”.

Всего хорошего желаю Вам, дорогой, милый, изумительный Владимир Иванович, чудесного настроения, прекрасных дней. Сердечно кланяюсь Екатерине Николаевне. Спасибо, что не забываете меня. И не забудьте, пожалуйста, и дальше, пожалуйста. Вы знаете, как мне дорога каждая минутка Вашего внимания ко мне.

Ваша О.Б.

29.

Нью-Йорк, 12 марта 1923 года

Милый Владимир Иванович!

Сегодня я в первый раз вышла на воздух. Конечно, и днем просидела в театре несколько часов, и вечером пришла на спектакль начавшейся нашей недели “Дна”. С грустью должна Вам сказать, что сборы наши значительно упали. Это обнаружи лось как-то сразу с неделей “Федора” (прошедшей). До “Федора” шла “Провинциалка” с “Карамазовыми”, делавшая не те сборы, что прежние пьесы. Вместо обычного для нас валового сбора в 4 500–5 000 дол., сборы были 3 500–3 000–3 800. Решили, что такая программа не может нравиться здешней публике: какие-то непонятные для публики отрывки, тонкий юмор “Провинциалки”, вернее, тонкая игра в тонкой комедии. Стали надеяться, что подправимся снова на “Федоре”, который за неделю перед этим давал полные сборы. И – о, ужас! – в понедельник 1 800, во вторник – 1 950, только к концу недели сборы поднялись до 3000. В общем, вместо обычных для “Федора” 35–40 тысяч за неделю, мы сделали 19 800. Слава Богу, эта неудача не отозвалась на дивиденде в сторону его уменьшения, т.е. не заставила “стариков” покрыть убытки из заработанных ими до сих пор барышей. Даже можно рассчитывать, что при таком недельном сборе на пай придется долларов по 5–7. Я не писала Вам еще о том, что до этой недели, обнаружившей падение сборов, предполагаемый барыш на пай был долларов 180. Не писала потому, что вообще никогда не касалась материальной стороны, и потому, что не знала более или менее определенно всех расчетов прибыли и убытка в общем. Когда упали сборы на “Федоре”, стали все строить свои предположения: в чем тут дело. Оптимисты уверяли, что беда в том, что мы часто меняем пьесу, американцы привыкли, чтоб в театре шло максимум две пьесы, тогда они легче разбираются. Менее радужно настроенные решили проще: к нам ходила русско-еврейская публика, которая уж перевидала наш репертуар, поэтому теперь наплыва нет. Неделя “Федора” это мнение подтвердила. А сегодняшний спектакль, по-моему, совсем его подкрепил: сегодня опять слабый сбор. Стало быть, как это ни грустно, но широкую массу американцев мы не захватили, у нас бывают русские и американская интеллигенция, а рядовой малодумающий, малокультурный душой американец к нам не пошел: смотреть нас для души? Но ведь он ничего не понимает. Смотреть для зрелища? Но что может быть удивительного в зрелище этом для американца, привыкшего, что ему показывают на сцене чудеса техники, декораций и костюмов.

Все это грустно, но против этого не поспоришь. И, вероятно, придется в начале апреля уехать в поездку Бостон – Филадельфия – Чикаго, потом вернуться в окрестности Нью-Йорка для киносъемки (контракт до сих пор не зафиксирован, но Л.Д.Леонидов считает, что это дело решенное), а осень и зиму будущую, в случае пролонгации нашего отпуска, употребить на разъезды по совершенно неиспользованной провинции, более далекой, чем эти три города “нашей весны”.

Милый Владимир Иванович, все это я пишу Вам свои размышления и рассуждения, но только пока Вы их никому не рассказывайте. Надо Вам сказать, что когда к нам дошли Ваши журналы “Программы”, некоторые из наших стали обижаться, что Вы целиком напечатали бертенсоновские письма. И все узнали, что где-то мы сделали недобор, а в Праге пришлось уступить пять тысяч, за неудачей антрепренера и т.д. Я, конечно, прекрасно понимаю, что моих писем печатать Вы не будете, их и нельзя печатать, но если в Москве начнут говорить, что мы потеряли большую часть популярности и успеха в Америке, то наши огорчатся страшно. И, конечно, опять я буду виновата, что пишу Вам то, что есть на самом деле.

Дело с кино стоит в такой плоскости: кинематографщики хотя контракта и не подписывают до сих пор, но от К.С. не отстают. Там есть один директор-скептик и один или два оптимиста. Первый говорит, что они с нами прогорят, другие надеются сказать новое слово. Наш конспект сценария, конечно, показался им совершенно неприемлемым. Они поручили здешнему специалисту по писанию сценариев Риду написать по нашим материалам сценарий. Можете себе представить, что из этого вышло: царя Федора, борьбы Годунова и Шуйских почти нет, первые места отведены Мстиславской и Шаховскому, их роману. При этом и Федор имеет какие-то отношения с Мстиславской. Есть, между прочим, картина, где он с ней советуется о каких-то государственных делах. Конечно, такой сценарий не был принят К.С. Казалось, что дело должно расстроиться. Но директор-оптимист не желает так просто расстаться со своим планом создать что-то новое при режиссуре К.С. Он даже уговаривал К.С. переехать к нему на дачу дня на три, чтобы там, в тиши и уединении, обработать вместе с ним подробный проект сценария. Но К.С., конечно, чрезвычайно занят и от этого предложения отказался. Но как странно! В тот вечер, когда один из кинематографщиков пришел смотреть еще раз спектакль “Федора”, играл Качалов. Мы все были в большом огорчении. Спектакль с таким составом кажется нам более слабым. И вдруг оказывается, что Качалов американцу понравился больше. Он говорит: я слов все равно не по нимаю, не чувствую, где надо дать темперамент. Я смотрю на лицо. И я нахожу, что лицо Качалова интереснее для фильма, чем лицо Москвина. Эти люди, их понятия и вкусы нам ужасно странны.

Приехал Шаляпин, в пятницу днем приходил за кулисы повидаться со всеми нашими, в пятницу вечером смотрел спектакль. Конечно, его друзья из МХТ уже кутили с ним. Сегодня он поет “Мефистофеля” (опера Бойто, не в “Фаусте”) в Метрополитен-театр. К.С., Москвин, конечно, там. Москвин даже попросил, чтоб его освободили от Луки из-за этого спектакля. И Сергей Львович, вероятно, туда убежал, я его мельком только видела.

Сегодня у нас было заседание пайщиков относительно нашей дальнейшей судьбы. Но, как это почти всегда бывает с нашими заседаниями, решений никаких пока не вынесли. Разговор шел о том, кто считает нужным (или желательным) ехать в Москву. Пока большинство, правда, небольшое (8 против 6) за пролонгацию нашего пребывания здесь. Но, конечно, вместо ясных, определенных ответов на поставленные дирекцией и К.С. вопросы на заседании начались разговоры о частностях; о пожеланиях, стали выражаться досады, обиды, требования. Некоторые разговоры походили просто на условия, иначе говоря: если я буду играть не только то, что играю, а вот еще то-то и то-то, то останусь, если нет – не хочу оставаться. Поговорили, поговорили и разошлись, потому что всякому хотелось до вечернего спектакля отдохнуть. И судьба наша по-прежнему осталась нерешенной. Да я думаю, ее пока и решать нельзя. Ведь реальных предложений нет, и когда они будут, многие заговорят совсем по-другому.

Вчера одна здешняя богатая дама давала обед нашему театру у себя на дому. Это председательница того Колониального клуба, который нас чествовал (я писала Вам о том обеде). Я не могла пойти, потому что еще не выходила после простуды. Говорят, было очень красиво, были заметные люди (между прочим, Марчелла Зембрих, которую чествовали), было приятно. А потом все компанией поехали в здешний русский ресторан, потому что хотелось весело кончить вечер, да и после обеда хотелось поесть. Думали, что накормят вовсю, а оказалось, что кормили слабо.

Вот как будто и все небольшие новости нашей скучной, однообразной жизни.

Простите за внешне нехороший вид моего письма. Наша машинка, вернее, Рипсина машинка, стала совершенно невозможна. Оно и понятно: это легкая машина, для небольшой работы, а нам приходится стучать на ней целыми днями. Она и развинтилась совсем. Я все пристаю к дирекции, чтоб купили здесь машину с тем, что она и для Москвы останется. Думаю, что в конце концов добьюсь своего. И это будет замечательно, потому что скоро на этой маленькой машинке писать будет невозможно, да и в Москву приятно привести хорошую машину. А если мы здесь останемся, то с этой никак не обойтись. Ведь Вы подумайте, сколько работы будет с перепиской сценария, ролей, новых или возобновляемых пьес, ролей к ним.

Милый Владимир Иванович, когда же Вы нам снова напишете. Так и живем мы от одного Вашего письма до другого. Сегодня была очень большая почта и из Москвы, и из Берлина, но от Вас – никому ни строчки.

Так как мы предполагаем 2-го апреля выехать в турне, то адрес для писем у нас будет следующий: 39 Street. Princess Theatre. Office of Mr. Morris Gest. Moscow Art Theatre. New-York. Все письма, направленные по этому адресу, будут вкладываться в большие конверты и отправляться персоналом бюро М.Геста в тот город, в котором мы в тот момент будем играть. Я думаю, что телеграммами мы будем всегда извещать Вас о наших переездах, поэтому для телеграмм наше местопребывание Вам будет всегда известно.

Не хочется думать о поездке, об этих скитаниях из города в город, от которых мы все уже устали и устанем еще больше. Все будут злы, раздражительны, требовательны, – о, как это противно и гадко.

До свидания, милый Владимир Иванович, до следующего письма. Сегодня получила письмо из Москвы, от сестры, захотелось обратно на родину страстно (так говорит Раневская, так хочется сказать и мне). Как-то Вы меня встретите? Вот вопрос, который никогда меня не оставит, пока я наконец не увижу Вас и не почувствую сама, как Вы меня встретили.

Будьте здоровы, милый и дорогой Владимир Иванович, желаю Вам здоровья и счастья.

Ваша Ольга Бокшанская

30.

Нью-Йорк, 16 марта 1923 года

Милый Владимир Иванович!

Снова с огорчением должна Вам сказать, что дела наши в смысле сборов не улучшились. Неделя “Дна” проходит при тех же сборах, что и “Федор”, колеблющихся между 1 200–2 000 дол. Таким образом, последние две недели дали нам убыток. Но, как говорил Гест Леон. Давыдовичу, убыток этот, наверное, покроется сборами прощальной недели, так что тот дивиденд, который был зафиксирован недели две тому назад, не уменьшится. О сумме, какая падала на пай две недели тому назад, я Вам писала в предыдущем письме.

Из-за того, что в конце прошлой недели (когда шел “Федор”) я захворала, я не написала Вам о том, что Булгаков как раз в дни моей болезни впервые сыграл Федора. Как говорят наши, он был вполне “приличен”. В очередях будущей недели “Федора” (она начнется с 19 марта) он помечен играющим Федора два раза, так как и Москвин, и Качалов, ссылаясь на очень большую усталость, просят освободить их от обязанности играть по четыре раза в неделю.

На этой неделе наконец получил относительный отдых К.С. Он ни разу не играл Сатина. В этой роли чередовались Подгорный и Болеславский. Но, конечно, для К.С. полного отдыха быть не могло. Он все время работал над своим проектом сценария, который дается нелегко. Завтра К.С., Москвин и Койранский едут на три дня в гости к директору фильма на дачу. Тот раз, когда К.С. должен был ехать, о чем я Вам писала, он почему-то отказался. Это, конечно, очень огорчило и обидело американца, и дело со съемкой пошатнулось. Леонидову удалось убедить К. С-а принять приглашение и поехать в гости. Если не будет летней съемки и связанного с ней заработка, здесь оставаться не будет никакой возможности. Весь заработок, весь дивиденд уйдет на оплату прогульных месяцев, на что, конечно, никто из пайщиков не согласится. Получить же ангажемент на драматические гастроли нет оснований надеяться, играть летом здесь абсолютно невозможно. Но вообще с делом пролонгации нашего отпуска не все благополучно. Я слышала, что некоторые из артистов не хотят остаться здесь дольше осени. И среди них есть такие, что могут, уехав, сорвать весь репертуар. В прошлом письме я Вам писала, что как раз в тот день происходило собрание пайщиков относительно этого вопроса. Ни к каким определенным результатам собрание это не привело. Думаю, что через несколько дней будет созвано такое же собрание для продолжения разговоров. В общем, дирекция, К.С., Л.Д.Леонидов могут оказаться в довольно странном положении и перед Вами, и перед теми, с кем ведутся разговоры относительно дальнейших наших гастролей, если часть труппы заявит о своем категорическом желании уехать осенью в Москву. Все это очень волнует Л.Д.

Как-то на днях дирекция ознаменовала нечто вроде “поездочного юбилея” Добронравова. Он единственный из всех, который был занят во всех спектаклях и концертах поездки. Он не играл всего в двух спектаклях за все время со дня выезда из Москвы, и то из них – один раз потому, что, по назначению режиссера, должен был смотреть Подгорного в Трофимове, чтоб запомнить мизансцены, т.к. репетицию ему дать не было возможности 1. Второй же раз он пропустил здесь в Нью-Йорке потому, что у него сразу вскочила температура и боялись, что он схватил испанку. Но на следующий же день он встал и пришел на спектакль. Дирекция в день 125-го спектакля поднесла ему 100 долларов.

Писала ли я Вам, что Ваша телеграмма относительно формального разрешения пролонгации дошла до нас. Там же вы писали о возвращении Бертенсона. Серг. Львович горд и счастлив Вашим желанием видеть его около себя. А мы все погибаем от зависти. Серг. Льв. уже побывал в пароходной компании, взял проспекты и расписания пароходов в Европу. Я пока не слыхала ничего о том, решено его заменить кем-нибудь или постараются раздать его дело. И все мы раздумываем и придумываем, что будете говорить в театре Вы, что поручите Вы ему, как все будет у Вас в будущем сезоне.

У нас будет нелегко, т.к. работать по-настоящему все отвыкли, не хотят, и я не представляю той силы, раз Вы сюда не приедете, которая смогла бы заставить работать наших, начиная от стариков и кончая молодежью. Нет никакой единой идеи, нет желания сделать что-то. Ну, пусть бы была идея; даже такая прозаическая: накопить как можно больше долларов. И то нет. То есть накопить-то хотят все, но как бы нибудь так, чтобы затратить на это очень мало сил. А работать вовсю, даже для увеличения собственных выгод, никому не хочется. К тому же от ежедневных спектаклей, от того, что приходится по восьми, иногда по девяти раз подряд играть одну и ту же пье су, конечно, является большая усталость, отвращение к спектаклю, легкий взгляд на него. Где тут говорить об искусстве, о переживаниях. Все думают только об одном – поскорей отвалять спектакль, поскорей отвалять неделю с надоевшей пьесой, чтоб на будущей неделе начать каждодневно играть другую надоевшую пьесу.

Кроме того, после спектакля часто ждут всякие развлечения, кончающиеся поздно ночью. Ну где ж при таких условиях назначать репетиции днем. Дай Бог желать, чтоб актеры к вечеру собрались вовремя на спектакль. С приездом Шаляпина наши покучивают с ним. Здесь есть и русские рестораны: особенным успехом, кажется, пользуется недавно открытая художником Ремизовым “Петрушка”, где часто бывают наши и по приглашению Ремизова, и просто так. Это ресторан, расписанный Ремизовым, как говорят, с большим вкусом (я там еще ни разу не была). Есть там цыганский и русский хор. Управляет ими Александр Хмара, нашедший себе, как видите, здесь заработок. Конечно, в цыганском хору есть только одна единственная цыганка, остальные все – русские, переодевающиеся то для цыганского, то для русского пения.

Одновременно с сегодняшним письмом посылаю Вам, дорогой Владимир Иванович, вырезку из № 96 берлинской газеты “Дни”. Это воспоминания Рудольфа Таубе о Вас и ХТ. Может быть, эта газета дошла до Вас гораздо ранее, даже вероятно, что это так. Но на всякий случай высылаю ее Вам в тот же день, как она докатилась до нас, чтоб Вы развлеклись этим детским лепетом гимназиста второго класса. Кроме того, я пошлю Вам сегодня в отдельном конверте карточку самого высокого дома в Нью-Йорке. В нем, кажется, 60 этажей. Я была там и поднималась на лифте до 58 этажа, максимум, что можно. Оттуда очень интересен вид вниз, когда весь Нью-Йорк как на ладони, но только с очень большой высоты, как говорят французы “с птичьего дуазо”*. Тотчас же внизу под вами Бруклинский мост с его страшной суетой и толчеей, Бродуэй, трамваи, автобусы и автомобили которого кажутся не больше таракана, а люди не больше букашки. Видна река (не Гудзон, как мы привыкли выговаривать с детских лет, а Хàдсон) со всеми ее ответвлениями и каналами, Статуя Свободы, которая не производит никакого грандиозного впечатления. Она, вероятно, грандиозна только при непосредственно близком рассмотрении. Поражают улицы, прямые, без извилин, без переулочков, пересеченные такими же прямыми, вытянутыми, как по линеечке, улицами. И это бесконечное множество колоссальнейших домов, это неисчислимое количество громадных домов-коробок, которые на близком к Вам плане очень ясно различимы, а на горизонте сливаются как бы в груды кирпичей. Мне там очень понравилось. И хотя потом весь день кружилась голова, то ли от высоты, то ли от ветра, который гулял там наверху, вокруг башни, вокруг балкончика, на котором мы стояли, то ли от неприятного чувства, какое приходит, когда с такой большой высоты спускаешься вниз на лифте, я решила съездить туда, на верхушку, еще раз.

Надо еще побывать здесь во многих примечательных местах, а времени мало осталось. Хочется съездить в один из замечательнейших в мире зоологических садов, в здешний, в необыкновенно полный и интересный аквариум, в негритянский, китайский, итальянский кварталы, на острова, на Статую Свободы. Множество здесь есть интересного, что надо и хотелось бы посмотреть. А у меня ежедневно, помимо дневных занятий и вечернего спектакля, урок английского языка. Если мы здесь останемся до будущего года, я могу с уверенностью сказать, что уеду отсюда с основательным знанием английского языка. Сейчас мои учителя (у меня их двое: учитель для теории и учительница для практики) мной очень довольны и говорят, что мои успехи заметны день ото дня. А если я здесь подольше останусь, вот увидите, как выучу этот язык. И мне этого безумно хочется. Для меня единственное оправдание остаться здесь и дальше, это, во-первых, то, что я на свой заработок почти содержу моих родителей (папа мой хотя и служит, но зарабатывает так мало, что на это жить, при нынешней дороговизне в Германии и при несоответствии там окладов с прожиточным минимуме, невозможно) и, во-вторых, то, что я приобрету основательные, большие знания английского языка. Как хотите, это довольно много. Если мы здесь останемся, то летом, на время предполагаемого отдыха, я решила уехать куда-нибудь на берег моря в английскую семью, чтоб не слышать в течение месяца ни одного слова по-русски, и там заниматься целыми днями.

Милый Владимир Иванович, когда же все-таки придет тот день, что я Вас снова увижу? Знаете ли Вы, с каким страстным нетерпением я его жду?

Шлю Вам, милый Владимир Иванович и Екатерине Николаевне сердечный привет и желаю здоровья и радости. Могу я начать думать, что скоро Вы мне опять напишете хотя бы несколько строк?

Ваша Ольга Бокшанская.

P.S. Рипси получила от Феди письмо, из которого узнала, что Вы ее укоряете за неприсылку Вам письма или привета. В этом виновата я. Она несколько раз просила меня передать Вам ее сердечный привет, но я это забывала написать Вам. – И нынче она сидит тут же и просит кланяться Вам.

31.

Нью-Йорк, 17 марта 1923 года

Милый Владимир Иванович!

Вчера еще только отправила я Вам письмо, в котором спрашивала, могу ли я ждать от Вас письма. А сегодня утром получила от Вас письмо, которое многими своими фразами меня огорчило сильно. Письмо Ваше от 24 февраля 1. Правда, после этого письма была уже телеграмма, в которой Вы меня если не похвалили, то, во всяком случае, поблагодарили за письма. Но все же для меня была встряска большая – получить такое письмо, и я решила Вам ответить тотчас же, положив Ваше письмо перед собой и ответив на все Ваши недовольства.

Я пишу Вам два раза в неделю, аккуратно по пятницам и понедельникам, в дни, когда уходят отсюда пароходы с почтой. Я хочу Вам объяснить то обстоятельство, что от меня Вы узнаете новости позднее, чем из слухов по театру. Ведь в своих письмах, как бы ни были они персональны, “личны”, я все ж связана, так как я выражаю часто планы и желания дирекции. А неответственные лица пишут домой в Москву все: предположения, разговоры, даже сплетни. Мне очень часто хотелось написать Вам многое из области толков и разговоров, но я боялась, что не имею на это право, пока совершенно официально не станет известно то или иное. Конечно, я была не права, я знаю, но Вы и меня поймете, и мое неопределенное положение. Что касается прессы, то дело обстоит так. Видимо, парижские письма пропали безвозвратно, что очень жаль. Мы оттуда писали Вам очень часто и много. Что пошло от Сергея Львовича подробнейшее письмо с переводами рецензий, я помню точно, помню моей зрительной памятью, как он перебирал вырезки из газет с набросками художников, вставленными среди абзацев рецензий. Тут уж на нас вины никакой нет. У меня вообще такое впечатление, что почта из Парижа в Россию шла плохо, во всяком случае, и частные мои письма не дошли по назначению.

Теперь о прессе чеховских спектаклей в Нью-Йорке. Я лично не вспомню, диктовал ли мне Серг. Л. подробное письмо с выдержками из рецензий, но он говорит, что наверное знает, что такое письмо Вам было послано. Я бы и рада была взять на себя и обязанность посылать Вам сведения о прессе и ответственность за это, но, во-первых, у меня абсолютно нет на это времени, во-вторых, здесь мне это было бы трудно делать, так как при моем сравнительно слабом знании английского языка просмотреть десятки газет было бы непосильным трудом. Как я понимаю, Серг. Льв. не диктовал мне выдержек из прессы только об одной нашей премьере – о “Карамазовых” и “Провинциалке”. Он зашел ко мне в то время, как я писала Вам и, не диктуя специального письма, продиктовал мне несколько строк – средний вывод из всего вороха газет.

19 марта

Вы пишете – можно подумать, что чеховские пьесы имели плохую прессу. Хотя Серг. Льв. в своем письме к Вам, продиктованном мне сегодня утром, говорит, что пресса была не хуже, чем пресса “Федора” и “Дна”, я все же скажу, что это преувеличение в сторону чеховских пьес. Конечно, они не имели ни того художественного, ни материального успеха, что “Федор” и “Дно”. Однако эти слова не надо понимать как свидетельство о неуспехе. Театр так избалован всеобщим признанием и преклонением, что чуть пресса не дико восторженная, то уже все возбуждены – недостаточно хвалят. А раньше, пока не было понижения сборов, о котором я писала Вам в предыдущем письме, и небольшой недобор до полного или сверхполного сбора считался неожиданным афронтом.

Теперь мы уж привыкли, должна это с грустью сказать, что сборы далеко не полные. Это началось с недели “Провинциалки”, где не добирали сильно. Потом пошла неделя “Федора”, затем неделя “Дна”, сегодня опять начался “Федор” – и сборы очень слабые, выручают только четыре последних спектакля: два в пятницу, два в субботу. Однако Гест надеется, что про щальная неделя, в которой репертуар состоит из всех пьес нашего репертуара, даст такие сборы, которые покроют недоборы последних недель. Что же касается денежного отчета, то тут есть вина и в нас, и не в нас, администрации, что он Вам до сих пор не послан. Мы все время надеялись послать Вам подлинные документы, но, во-первых, никак невозможно собрать дирекцию для утверждения отчета (об этом я Вам писала подробнее в предыдущих письмах), во-вторых же, не было верной оказии, с которой можно было бы отослать все. Теперь мы решили сделать копию нашей кассовой книги, и как только я ее успею закончить, мы ее вышлем Вам. В том же, что Вам не посылаются такие отчеты, как Вам хотелось и о которых Вы уговаривались с Л.Д.Леонидовым, виноват Л.Д. Он замечательный представитель, молодец в смысле устройства всяких материальных дел театра, но в смысле усидчивой работы или обязательных писем, его никак не усадишь за дело. Вы, вероятно, уже заметили, сколько раз я, по его просьбе, писала Вам фразу: “Л.Д. Вам кланяется и просит передать, что на днях напишет Вам подробное письмо”. Он уверял меня, что аккуратно раз в неделю будет мне диктовать такие отчеты для Вас, но, конечно, в своей занятости, даже забыл о своих планах. Серг. Л. пробирает его за это постоянно, но он неисправим. Потом, почему-то долгое время он мне не советовал затрагивать материальные наши дела в письмах в Россию. В одном из последних своих писем я все же все то, что знала из существенного о материальной стороне дела, написала Вам. Также написала я недавно Вам письмо, почти целиком посвященное описанию театра. Правда, тут я действовала не по своему почину, а по письму Федички, который передал мне Ваше желание получить такое описание.

Милый Владимир Иванович, не судите меня строго, если сегодняшнее мое письмо будет написано скверно, бестолково, сумбурно. У меня в голове все путается от всяких моих личных семейных огорчений. У меня ужасное душевное состояние последние несколько дней – не из-за пустяков, поверьте мне, – и только мое страстное желание, чтобы Вы были довольны мной и чтобы Вы имели все сведения о нас, какие Вас интересуют, заставляет меня писать Вам. Вероятно, не будь этой бесконечной моей любви к Вам и желания быть Вам приятной, я не смогла бы связно написать ни одного слова. Очень тяжко.

Как больно было мне читать, что Вы считаете, будто похоже на то, что мы игнорируем московскую дирекцию, что если мы останемся здесь на год, то, вероятно, забудем писать друг другу. Разве это может быть? Я понимаю, что мои письма не могут представить общественного интереса, но это не от меня зависит. Все то, что может представить такой интерес, лежит вне моей сферы. Представьте себе, а многое даже и Серг. Льв. не известно, так как о многих предложениях, приглашениях и выступлениях К.С. в общественных местах и учреждениях Серг. Льв. узнает постфактум.

Я не знаю, насколько это справедливо, но я сама слышала, как Серг. Л. на это жаловался. Сегодня, напр., одна репортерша просила его разрешения напечатать речь К.С. на последнем банкете. А Серг. Льв., оказывается, ни о речи, ни о банкете ничего не знает. И все так у нас идет – кто в лес, кто по дрова. А кроме того, конечно, большую роль в этом равнодушии к многому, совершающемуся у нас и имеющему для Вас интерес, играет то обстоятельство, что мы ко всему привыкли, ко всему пригляделись, ничем не волнуемся. Вы правы, жизнь стала для нас будничной, однообразно скучной и неинтересной. И нам кажется, что и Вам все это неинтересно.

Вот Вам пример, как относятся наши актеры к спектаклям, которыми, как Вы знаете, мы должны прославлять русское искусство. В пятницу на прошлой неделе Ник. Аф. входит в общую мужскую уборную в тот момент, когда Бакшеев говорит Лужскому: “Так как же Вы считаете, когда мне заболеть, утром или вечером?” Ник. Аф. спрашивает, в чем дело. Оказывается, Бакшеев решил не приходить на один из субботних спектаклей, пусть за него сыграет никогда не игравший Пепла Гудков. Ник. Аф. говорит: “Бог с тобой! Ни за что не смей этого делать”. Бакшеев всячески оправдывается, обещает прийти и объясняет, что он заболеть решил не от лени, а потому, что Гудкову очень хочется сыграть и он укоряет Бакшеева, что тот из жадности не дает ему возможности сыграть эту роль. Конечно, играл Бакшеев, а Ник. Аф. пришлось и с Гудковым переговорить и пристыдить его. Теперь у нас считается, что с репетиций входить незачем, можно сыграть так, с кондачка, экстренно заменив товарища. Причем молодежь проводит не только себя, но даже кто-то как-то для какой-то небольшой роли предлагал суфлера Касаткина. И теперь даже есть специальная шуточная фраза, которая говорится новичку: “Да ты не трусь, ведь не в Художественном театре играешь. Добро бы в Художественном играл, а то ведь тут совсем нечего трусить!” И все так. И хотя я с Вами совершенно согласна, что если ста рики захалтурят, то это еще не плохо, все же и они во многом из этой распущенности виноваты. Например, ни Качалов, ни Москвин на этой неделе не хотят сыграть Федора больше, чем по три раза каждый. И предлагают, чтобы остальные два раза сыграл Булгаков. К.С. узнал это перед отъездом к кинематографщику Урбану и по телефону сказал Рипси, что он такого распределения не утверждает, он не хочет Булгакова выпустить снова. Чем это кончится – не знаю. Завтра К.С. и Москвин приедут с дачи от Урбана и решится вопрос очередей на этой неделе. Сегодня Федора играет Качалов.

Так как К.С. в городе не было, когда я получила Ваше письмо, то я не могла прочитать ему строки, относящиеся к нему. Конечно, я тотчас же исполню это, как только увижу его. Вопрос с Германовой, насколько мне известно, не поднимался в связи с возобновлением “Карамазовых”. Как у нас было предположено, Грушеньку должна была играть Пашенная (?!?). Вот актриса, по-моему, лишенная всякого сценического обаяния. Я не знаю, как говорят о Германовой наши старики, я никому не читала Вашего письма, его Ник. Аф. носил в мужскую уборную. Я лично прочитала его только Л.М.Леонидову, который при этой фразе зло расхохотался.

Но вообще вопрос о возобновлении “Карамазовых”, кажется, открыт, и очень. Те три сцены, прошедшие без большого успеха, что были прибавлены к спектаклю “Провинциалка”, по общему мнению, испортили будущий успех целого вечера “Карамазовых”. “Анатэма”, пьеса, вызвавшая с Вашей стороны ряд восклицательных и вопросительных знаков, – вероятно, не будет включена в репертуар. Собственно говоря, такое же отношение к ней было и со стороны К.С., и только настойчивые требования и предложения Геста и его ручательство за полный, невероятно огромный успех, особенно, конечно, материальный, заставили одно время подумывать о постановке этой драмы. Теперь об этом вопрос отпал. К тому же Анатэму играть может только Качалов, а один Качалов не может вынести даже одной недели подряд в этой роли, где говорить об игре этой пьесы в течение трех месяцев. Теперь для третьей пьесы (кроме “Дяди Вани” и “Карамазовых”) намечают или “Ревизор” или “Плоды просвещения”.

Нет, кажется, я никак не смогу Вам больше ничего написать. Голова болит, настроение ужасное, отвратительное. И к тому же все время входят наши, мысль прерывается, а так как я не могу сегодня сосредоточиться как следует, то писать страшно трудно. Милый Владимир Иванович, не сердитесь на меня за это, пожалейте меня. Такое ужасное душевное состояние, что рада бы ничего не чувствовать и ни о чем не думать. Следующая почта не за горами, и я постараюсь написать Вам более толковое письмо. Может быть, к тому времени что-нибудь и поправится в моих делах, а может быть, удастся себя в руки взять.

Хотела, ужасно хотела написать Вам как можно интереснее и лучше, а получилось Бог знает что.

Милый Владимир Иванович, не сердитесь на меня. Я Вам написала откровенно, что мне тяжко, так уж Вы не осудите меня, а подумайте: “Ну, Бог с ней. Пусть отойдет, тогда и напишет потолковее”.

Желаю Вам, дорогой, милый Владимир Иванович, здоровья и благополучия.

Может быть, это письмо придет к Вам на Пасху. В этом случае примите мои сердечные поздравления. Поздравляю также и дорогую Екатерину Николаевну.

Да, кстати, забыла Вам написать, а хотела непременно, чтоб Вы знали: Блинова не служит в театре, все ее обязанности исполняю я 2. Так что и финансовый отчет мне придется сделать. Только я не жалуюсь, дорогой Владимир Иванович, работы если и много бывает, то все-таки не невероятно много, вполне выносимо. Да это и лучше, если я занята, очень уж скучаю без дела.

Еще раз шлю Вам сердечный привет. Простите нелепость и бестолковость этого письма. Ничего не могла с собой поделать, только и остается, что просить извинения.

Ваша Ольга Бокшанская

32.

Нью-Йорк, 17 марта 1923 года

Многоуважаемый Владимир Иванович!

Пишу Вам это письмо по поручению Константина Сергеевича, который уехал из Нью-Йорка на несколько дней.

Письмо это передаст Вам г-жа Норман-Хапгуд, на днях уезжающая отсюда в Москву 1 Елизавета Сергеевна.

Норман-Хапгуд оказала Константину Сергеевичу и всему театру очень большое внимание и проявила громадный интерес ко всему нашему делу, почему все члены МХТ с полным правом считают ее свои другом.

Константин Сергеевич просит Вас встретить ее с наибольшим радушием и дать ей и ее мужу возможность просмотреть все постановки театра и студий.

Прошу Вас, многоуважаемый Владимир Иванович, верить в мое неизменное к Вам уважение и преданность.

Ольга Бокшанская

33.

Нью-Йорк, 23 марта 1923 года

Близится день отъезда, дорогой Владимир Иванович. Завтра кончаем играть “Федора”, с понедельника начинаем прощальную неделю: 26-го “Три сестры” (вместо предположенного “На дне”. Перемена эта произошла потому, что требования билетов на Чехова превышают требования на “На дне”. Оно и понятно, “Три сестры” прошли здесь всего восемь раз, “Дно” же до сих пор было показано 28 раз). 27-го “На дне”, 28 и 29 “Карамазовы” и “Провинциалка”, 30-го днем и вечером “Вишн. сад”, 31-го днем и вечером “Три сестры”. А 1-го в 9 часов утра мы уже выезжаем в Чикаго. Это будет как раз утро Вербного Воскресенья. Сейчас я приведу Вам пока не утвержденный, предположительный репертуар наш в поездке.

Чикаго:

3-го, вторник “Царь Федор”

Страстная неделя 4-го, среда “Царь Федор”

5-го, четверг днем “Царь Федор”

5-го, четверг веч. “Царь Федор”

6-го, пятница “На дне”

7-го, суббота днем “На дне”

7-го, суббота веч. “На дне”

8-го, воскрес. днем “На дне”

Пасха 8-го, воскрес. веч. “На дне”

9-го, пон. “Вишневый сад”

10-го, вторник “Вишневый сад”

11-го, среда “Вишневый сад”

12-го, четверг днем “Вишневый сад”

веч. “Вишневый сад”

13-го, пятница “Царь Федор”

14-го, суббота днем “Царь Федор”

веч. “Царь Федор”

15-го, воскрес. днем “Царь Федор”

веч. “Царь Федор”

16-го, понед. “Три сестры”

17-го, вторник днем “Три сестры”

веч. “Три сестры”

18-го, среда “Три сестры”

19-го, четверг днем “Три сестры”

веч. “Три сестры”

20-го, пятница днем “На дне”

веч. “На дне”

21-го, суббота днем “На дне”

веч. “На дне”.

Филадельфия:

23-го, понед. “Царь Федор”

24-го, вторник днем “Царь Федор”

веч. “Царь Федор”

25-го, среда “Царь Федор”

26-го, четверг днем “Царь Федор”

веч. “Царь Федор”

27-го, пятница “На дне”

28-го, суббота днем “На дне”

веч. “На дне”

29-го, воскрес. Спектакля нет

30-го, понед. днем “На дне”

веч. “На дне”

Мая: 1-го, вторник днем “На дне”

веч. “На дне”

2-го, среда “Вишневый сад”

3-го, четверг днем “Вишневый сад”

веч. “Вишневый сад”

4-го, пятница “Три сестры”

5-го, суббота днем “Три сестры”

веч. “Три сестры”.

Бостон:

7-го, понед. “Царь Федор”

8-го, вторник днем “Царь Федор”

веч. “Царь Федор”

9-го, среда “Царь Федор”

10-го, четверг днем “Царь Федор”

веч. “Царь Федор”

11-го, пятница “На дне”

12-го, суббота днем “На дне”

веч. “На дне”

13-го, воскрес. Спектакля нет

14-го, понед. днем “На дне”

веч. “На дне”

15-го, вторник днем “На дне”

веч. “На дне”

16-го, среда “Вишневый сад”

17-го, четверг днем “Вишневый сад”

веч. “Вишневый сад”

18-го, пятница “Три сестры”

19-го, суббота днем “Три сестры”

веч. “Три сестры”.

Итого с 3 апреля по 19 мая в трех городах – 67 спектаклей!

Как Вы видите, милый Владимир Иванович, жизнь нам предстоит нелегкая, по 9–10 спектаклей в неделю, да еще в поездке, в незнакомых городах. И даже на Страстной и в первый день Пасхи мы будем играть усиленным темпом. Так и пройдут для нас праздники, как будни. Конечно, гарантия, при условии увеличения числа спектаклей, увеличивается: как было установлено контрактом, театр получает за каждый добавочный (сверх обусловленных восьми) спектакль по 1 000 долларов. Часть этого приработка уйдет на увеличение жалованья всем участникам поездки на время нашего турне. Без этого обойтись нельзя: люди будут нести колоссальный труд, да кроме того, жизнь не оседлая, как теперь, постоянные переезды требуют больших затрат от каждого. Надо думать, жалованье будет увеличено на 15–20%.

Подумайте, милый Владимир Иванович, до сих пор не решен вопрос с кино, а вместе с тем и вопрос нашего будущего. Однако теперь уж со дня на день действительно можно ждать разрешения этого вопроса. Это нервит страшно всех наших – эта полная неизвестность. Как я Вам писала, там есть один директор-пессимист, другой – оптимист. Последний всячески проводит приглашение МХТ, второй опасается, что успеха фильм иметь не будет.

Во всяком случае, Леон. Дав. начал переписку с Лондоном и Скандинавией, так как время не ждет. К.С. составил очень интересный сценарий для фильма, но, конечно, не для американской публики. После этого Москвин и Койранский уселись, по предложению дирекции кино, за другой сценарий, в духе “Московского листка”1. Сейчас этот второй сценарий переводится на английский язык и должен быть представлен на утверждение или отрицание. Но содержание его так далеко от трагедии “Царь Федор”, что решено, что фильм будет носить название другое, чем “Ц. Федор”. Центральное место в сценарии занимает роман Шаховского и Мстиславской. При этом даже додумались до такой сцены, когда Мстиславская, переодетая молодым боярином, приходит к Шаховскому – то ли на свидание, то ли навестить его, израненного после кулачного боя.

Не знаю, каково-то нам всем придется, если придется все лето провести за работой. Здесь, говорят, сверхъестественные жары. Уже теперь, когда приходят теплые дни, стоит невыносимая духота. Сегодня день очень теплый был с утра, в воздухе парило, как перед грозой. Душно и тяжко. И вообразите наше удивление, когда, стоя на сцене во время “Архангельского собора”, мы вдруг услышали шум сильнейшего дождя, бьющего по крыше, и раскаты грома. Пришла первая гроза нью-йоркской весны. Мы сидим сейчас в комнате при настежь открытом окне. Воздух влажный, душно! Гроза никак не ослабила тяжесть, ничуть не освежила. А третьего дня мы ездили в Зоологический сад, был ясный, ветреный и очень холодный день. Мы кутались в шубы. И в парке нашли куртины и аллеи, на которых снег еще не совсем сошел. Странная здесь погода, на этой половинке земного шара.

В обществе, особенно здешнем артистическом обществе, театр продолжает иметь большой успех. Внимание, которое нам оказывают, поистине исключительно. Приглашения так и сыплются на нас, так что побывать везде нет никакой возможности. Вчера весь театр был приглашен в один из прекраснейших здешних театров варьете – “Уинтергарден”, где идет обозрение “Дансин-гёрл”. К.С., когда ему передали приглашение, сказал с огорчением: “Конечно, наши все туда побегут, потому что театр легкого жанра. Небось, в серьезный театр их не заманишь”. И действительно, были представлены все члены МХТ на этом представлении (конечно, дневном). Но, право, не пришлось и минуточки пожалеть, что пошли мы туда. В пьесе, конечно, ни чуточки смысла и содержания. Но красота исполнительниц, красота костюмов, постановки совершенно исключительна. Какие туалеты – с ума сойти. Хотя надо сказать правду, что здесь везде, во всех театрах, особенно легкого жанра, костюмы редкие по богатству, изяществу и оригинальности, могущие соперничать с парижским “Казино” и гораздо более интересные, чем во всех остальных парижских варьете, как “Фоли Бержер”, “Олимпия” или “Мулен Руж”. Я еще не была в лучшем здешнем кабаре “Зигфрид Фолис”, но слышала, что там очень красиво и интересно. На той неделе у нас опять заняты все утра: есть приглашения в театры, а один раз мы идем в первый в мире цирк. Говорят, что такого цирка нигде нет. Он так обирает во время своих гастролей публику, что срок его пребывания в каждом городе ограничивается со стороны городского управления. В Нью-Йорке он смеет оставаться не больше месяца. Если ему позволить остаться дольше, говорят, он выкачает все деньги. Как это бывало с нами во всех городах, к концу пребывания нашего в городе мы начинаем спешно везде бывать, все смотреть, всем интересоваться, что можно повидать.

На днях отсюда уехала в Москву одна американка, мистрисс Норман-Хапгуд (Елизавета Львовна), прекрасно говорящая по-русски. Мы с ней познакомились на банкете, данном нам Колониальным клубом. После этого она проявила большой интерес к нашим артистам и артисткам, приглашала всех к себе на чашку чая по воскресеньям, часто заходила к нам за кулисы, присылала многим всякие гостинцы. К.С. просил дать ей письмо, которое она передаст Вам, рекомендующее ее с самой лучшей стороны. Такое же письмо дано ей для передачи Зинаиде Сергеевне Соколовой. Я это исполнила и надеюсь, что письмо мое Елизавета Львовна Вам передаст. Мне жаль одно, что я не решилась просить Елизавету Львовну взять с собой для передачи Вам от меня хоть какой-нибудь маленький пакетик. Например, еще в Париже я купила для Вас забавные карандаши – для Вашего письменного стола. И – такая нерешительная и глупая – не попросила m-m Хапгуд взять их с собой для Вас.

Я еще напишу Вам, конечно, из Нью-Йорка до отъезда, и даже не раз, милый Владимир Иванович, но уже в этом письме я прошу Вас: “Благословите на трудный подвиг и пожелайте нам благополучно вернуться”.

Может быть, Вы получите это письмо на праздниках. Поздравляю Вас и Екатерину Николаевну со Светлым Праздником, от души желаю счастья и здоровья. Конечно, отдельно мы по здравим Вас телеграммой накануне Светлого Воскресения. Конечно также, мы будем о каждом переезде из города в город и о наших делах – приеме, успехе, прессе – телеграфировать Вам.

Не забывайте нас, не забывайте меня, дорогой Владимир Иванович, не отнимайте от меня Вашего доброго ко мне отношения.

Ваша Ольга Бокшанская.

Сборы наши несколько поправились во время недели “Федора”. Леонид Дав. считает, что неделя кончится сборами 1 800–2 000 долларов на круг.

34.

Нью-Йорк, 26 марта 1923 года

Милый, замечательный Владимир Иванович!

Какое изумительное удовольствие получили вчера мы все, слушая Шаляпина. Он давал свой концерт днем в театре “Метрополитен” – колоссальнейший зал, в пять ярусов, кроме партера, в зрительном зале рядов около 40. Л.Д.Леонидов достал для всего театра и даже для всех членов семейств наших бесплатные билеты на этот концерт. Правда, если бы этого не было, весь театр все равно бы пошел бы, так хотелось всем послушать Шаляпина. Мы подали коллективную просьбу в бюро театра “Метрополитен” о предоставлении нам права внеочередной покупки билетов. Но Л.Д. сделал нам всем этот сюрприз – принес бесплатные билеты. Ему это удалось, благодаря знакомству с антрепренером Шаляпина Хуроком. Шаляпин вначале почему-то сильно нервничал, первые два романса спел без большого подъема, но потом разошелся, пел много и с необыкновенным чувством. Наши многие проливали слезы от умиления. Я сидела в ложе с Ольгой Леон. и Ниной Ник., так они обе обливались слезами до полного изнеможения. Ольга Л. плакала от всего: запоет ли он грустный романс – плачет, запоет комическую песенку – тоже плачет. А Нина Ник. после концерта показывала свой разрисованный слезами платок и объясняла, что он оттого в черных и красных пятнах, что потекли и губы, и глаза. Шаляпин имел потрясающий успех, американцы с ума сходили, аплодировали, свистели.

Но мне почему-то было грустно смотреть, как он потерял свою царственность и гордую осанку. Он как-то заискивающе все время улыбается, делая сладкое лицо, раскланивается с какими-то реверансами, выходит и уходит какой-то подпрыгивающей походкой, кончает романсы какими-то задорными жестами. И все же, несмотря на это, какое необыкновенное обаяние и очарование у этого актера.

И все прекрасное впечатление от этого концерта мы испортили вечером, пойдя на Изу Кремер. Это опять-таки Л.Д. принес нам билеты. Я понадеялась, что послушаю ее в старом, пустом и незначительном, но приятном репертуаре. Боже мой, какую скуку пришлось вынести. Она пела на разных языках: по-итальянски, по-французски, английски, русски, немецки, по-румынски, по-еврейски, по-малороссийски. А казалось, что поет всегда на одном каком-то языке-жаргоне, в котором разобраться невозможно. Голос маленький, темперамента нет, – словом, скучно, и больше ничего.

Сегодня собираюсь пойти к Балиеву, – говорят, программа интересная. Я-то, собственно говоря, иду из-за того, что в первый раз там выступит сегодня Ю.К.Бекефи, которая Никитой Фед. приглашена на неделю гастролей. Как Вы видите, развлечений у нас больше, чем надо. Завтра днем идем целой ватагой наших театральных в знаменитейший в мире цирк, в среду – в театр Этель Барримор (сестры знаменитого здесь актера Джона Барримора, играющего Гамлета, – мы его видели) на пьесу “Смеющаяся женщина”, в четверг днем в какой-то театр, родственный по духу, как говорят, нашей Первой студии, на пантомиму Дебюсси “Ящик с игрушками”. В пятницу и в субботу у нас по два спектакля в день у самих, в воскресенье рано утром (в 9 часов) уезжаем в Чикаго, куда приедем через сутки. Там в понедельник будем устраиваться и репетировать, а во вторник открываем сезон. Для подготовки сотрудников, т.к. Лужский занят во всех спектаклях в Нью-Йорке, до закрытия, в четверг в Чикаго выезжают Бурджалов, Койранский (для помощи в смысле перевода с русского на английский и обратно) и Кузьмин – муж Тарасовой (наш всегдашний староста сотрудников).

Гест сначала предполагал снять для наших гастролей наибольшие театры по вместимости в каждом городе. Говорили даже, что он их уже снял. Театры примерно зрителей на 3 000–3 500. Но дирекция наша запротестовала. Во-первых, наш репертуар невозможно играть при таком колоссальном зрительном зале, во-вторых, если мы не доберем сборов, то это будет иметь отвратительный вид. Гест согласился. Теперь театры наши будут человек на 1 400–1 500. В поездке материальные условия наши с Гестом изменены несколько в нашу пользу, т.е. гарантия остается той же, но проценты увеличены до сорока. И конечно, за каждый спектакль, сыгранный сверх восьми в неделю, к гарантии прибавляется тысяча.

Милый Владимир Иванович, переписка нашей кассовой книги уже почти закончена, так что завтра или послезавтра я вышлю Вам эту тетрадь, что мы переписали для Вас. К нашим записям израсходованных сумм я прибавила записку о состоянии кассы на конец прошлой недели. Однако сумма, помеченная на текущем счету, на днях сильно уменьшится. И вот отчего: Нам было совершенно невозможно по условиям здешней жизни и нашего контракта с Гестом сыграть по одному спектаклю в пользу Помгола, как мы с ним в Москве договорились. Поэтому дирекция вошла в следующее соглашение с представительством Кр. Креста в Америке, т.е. именно с тем учреждением, которому Помгол и поручил ведение всех дел с нами: мы просто выплатим им за три спектакля (за январь, февраль и март), вычислив, какая сумма приходится на круг на спектакль в каждом из этих месяцев. Общая сумма за три спектакля составила 3 525 дол. Так как пролонгация у нас состоялась и опять-таки с Гестом, т.е. мы опять затрудняемся дать фактически спектакли в пользу Помгола, а вместе с тем по причине пролонгации мы обязаны дать еще два спектакля (за апрель и май), то, вероятно, и в отношении этих двух спектаклей мы поступим так же, придя к взаимному соглашению с представительством Красного Креста.

Сегодня я получила очень большое письмо от Е.М.Раевской, которая пока еще в Париже. Вероятно, она пишет и Вам, она так бесконечно любит Вас. И, вероятно, и Вам она жалуется на тоску и одиночество. Я ее так понимаю. Если б у меня было побольше времени, я бы чаще писала ей. Я ей написала только два – правда, больших – письма. Но я так хорошо понимаю ее душевное состояние, так прекрасно вижу, как ее может радовать каждая строчка о театре, что сама себе дала слово писать ей почаще и радовать сообщениями о делах театра. У нас вышла заминка и оплошность в смысле высылки ей денег, в которой я перед ней очень извинялась и которую, я надеюсь, она нам простила. Теперь все уладилось, ей выслано жалованье, и тот аванс, который она просила, и я могу пообещать, поклясться, что никогда больше никакой ошибки не произойдет и Евг. Мих. будет вовремя устроена в денежном отношении. Она крайне самолюбивый и застенчивый человек и о своих горестях писала кому угодно, только не мне и не Ник. Аф., и пока мы узнали, что ей плохо живется, прошло очень много времени.

Вам не покажется надоевшей фразой то, что я напишу Вам: судьба наша до сих пор не решена и вопрос о кино до сих пор не решен. Л.Д. уже не смотрит так оптимистично, как раньше, а я так предчувствую, совершенно, что это дело не выйдет. И весьма возможно, что Вы всех нас увидите в Москве гораздо раньше, чем мы это предполагаем. Но это пока еще только мое личное мнение, безответственные слова.

Милый Владимир Иванович, простите эту женскую манеру исписывать все поля письма.

Будьте здоровы, дорогой Владимир Иванович, и не забывайте Вашей верной

Ольги Бокшанской

35.

Нью-Йорк, 30 марта 1923 г.

Дорогой Владимир Иванович!

Вот мое прощальное письмо из Нью-Йорка. Сегодня мы уже сдали те чемоданы, которые мы на время турне оставляем здесь на хранении, завтра с утра будут ездить по квартирам и забирать тяжелый личный багаж, идущий в Чикаго, и послезавтра в 9.30 утра мы двинемся в поездку. Мы так засиделись и обжились здесь, что нынче подняться было трудно, не то что в Европе, где мы больше, чем по три недели не сидели на месте. Конечно, в связи с отъездом оказалось, что надо столько дел понаделать, что крутимся все дни, как белки в колесе. Сегодня я ездила в Красный Крест здешний, который уполномочен ЦК Помгола или, вернее, Комитетом заграничных поездок вести с нами дела относительно спектаклей в пользу голодающих. Театр совершенно не имел возможности дать для них специальные спектакли, что было бы неудобно, совсем невозможно для нас и рискованно для них. Поэтому решено было, по взаимному соглашению, что мы отдадим просто долларами, считая гарантию и проценты, освобожденные от необходимых расходов театра. Наши расчеты по кассовым книгам выяснили, что такой суммой будет 1 175 дол. за спектакль. Следовательно, сегодня я передала им чек на три тысячи пятьсот двадцать пять долларов за три спектакля – за январь, февраль и март. Вопрос о дальнейшем исполнении наших обязательств по отношению к Комитету загран. поездок решится по возвращении нашем из поездки.

Сегодня же я отправила Вам заказным порядком, в отдельном конверте, копию нашей кассовой книги и общее состояние кассы на 24 марта – работа, о которой я Вам писала в предыдущем письме. Простите, что к отчету этому не приложено никакой сопроводительной записки. Я как раз была в поисках подходящего конверта для отчетов, когда подошла к почтовому отделению. Тут же я купила конверт, написала адрес и отправила, все на ходу.

Я рассчитывала, что сегодня напишу Вам большое письмо, т.к. сегодня и днем, и вечером “Вишневый сад”, я могу сидеть все время в конторе и стучать на машинке. Но не тут-то было. Пришлось целый день быть в разгоне, с 11 утра до 6 вечера, потом пообедала, вернулась в театр и оказалось, что так многим надо еще заняться, что села я за письмо к Вам только во время третьего акта “Вишневого сада”. Сегодня днем у нас был полный сбор, а вечером аншлаг. Вероятно, то же будет и завтра. Гест был прав: эта неделя окупит театру недоборы предыдущих.

Не знаю, обрадует ли Вас то, что, вероятно, мы все скоро приедем в Москву. Наши – те особенно, кто хотели бы остаться, – все еще не теряют надежды, что как-нибудь удастся устроиться и на лето, и на осень принять те предложения, которые так всех устраивали. Но я лично уверена, что в Америке мы не останемся, пропутешествуем эти семь недель, возможно, с возвращением в Нью-Йорк, дадим здесь спектакли в течение восьмой недели (как говорит Гест, “сыграем гудбайную неделю”), этим Гест окончательно выполнит свой договор (12 недель сначала и 8 пролонгации), а потом мы или через Лондон, или напрямки поедем в Москву. Это мое твердое убеждение, что так будет. С Лондоном начаты переговоры через Ликиардопуло, т.е., вернее, “греку” послана от нас телеграмма, но только сегодня, так что ответа еще нет. С кино все кончено: получено извещение, что съемка не состоится. Я этого письма не читала и потому пишу Вам так кратко, так как только узнала “по секрету”, что получен отрицательный ответ.

Во вторник на этой неделе были мы целой компанией в том знаменитом цирке, о котором я писала Вам. Действительно впечатления были необычайные. Во-первых, размеры цирка. Вишневский уверял, что он вмещает 25 000, но я думаю, что это сильно сказано, однако за половину этой цифры поручиться можно. При этом надо сказать, что ни одного места пустого, все распродано на неделю вперед. Спектакли они дают по два раза в день. На колоссальнейшей арене было устроено в ряд три небольшие арены, разделенные двумя площадками, так что для представлений было устроено пять площадок. И на всех этих площадках представления идут одновременно, без всяких антрактов и перерывов, в течение трех с лишним часов. На трех аренах, например, в начале представления были построены клетки и демонстрировались дрессированные дикие звери, а на площадках в это время работали гимнасты. Каких только зверей там не было: белые медведи, львы, тигры, пантеры... Кроме того, у них в отдельном помещении демонстрируются жирафы, змеи, не принимающие участия в представлении. Словом, настоящий зоологический сад. Потом целая кунсткамера, “странные люди”: женщина с бородой, человек с тремя ногами, человек синего цвета, ацтеки, невероятно крошечные лилипуты, громадные великаны. Все они проходили в церемониальном марше перед публикой. Был номер со слонами, которых вывели сразу на арену 26 штук. Потом клетки для диких зверей были сняты, звери увезены, и начались более мирные забавы. Были показаны скачки: сначала обыкновенные, потом по две лошади, на которых стоял человек – одной ногой на одной, другой на другой, а потом выкатились римские колесницы, запряженные четверкой, и пустились наперегонки. Или, например, был номер ковбоев, показывающих дикую скачку. Так там пускали в ряд по восемь всадников, которых ковбой, бросая лассо, ловил в одну общую петлю. Невозможно было уловить всего, что происходило на арене, т.к. глаза разбегались. Да, здесь масштабы колоссальные, забавляющие нас очень.

Были мы еще на разных представлениях, но там ничего сверхъестественного не видели. Страшно любезно встречал нас “Нейборхуд Плейхауз”, театр, в котором ставится пантомима “Ящик с игрушками”, исполняемая с детьми. Главной актрисе 8 лет – очаровательная девчушка. Из всего спектакля мне больше всего понравилось вступительное слово одной из руководительниц театра: “Мне очень грустно, сказала она, что мои соосновательницы этого театра находятся в поездке по Европе. И вы легко поймете это чувство: вы тоже в минуты радости, в минуты успеха вашего театра, всегда горевали, что с вами нет вашего друга – Немировича-Данченко”. Ах, как чудесно было бы, если б Вы были с нами, это верно.

Стало быть, до свидания, милый Владимир Иванович, до следующего письма из Чикаго. Будьте здоровы. Пусть все дни Вашей жизни будут прекрасными и счастливыми.

Неужели за время нашей поездки Вы совсем отвыкните от меня?

Ваша Ольга Бокшанская

36.

Чикаго, 4 апреля 1923 года

Милый Владимир Иванович, дорогой Владимир Иванович, как странно, как неожиданно сложилась моя жизнь... я пишу Вам письмо и помечаю “Чикаго”! Могло ли повериться прежде, правда, больше года тому назад (ведь сейчас приблизительно годовщина тех дней, в которые начались разговоры и хлопоты об отпуске театра за границу), что мы будем в Америке, где-то на противоположной нам, российским, половинке земного шара.

Когда мы ехали в Чикаго, все в поезде были заняты разговором, что каждый день наш, каждая неделя похожи на сказку: едем по Канаде, проезжаем совсем близко от Ниагары, едем в город на берегу озера Мичиган, – все эти названия помнишь с детских лет, со второго класса гимназии, – проезжаем по каким-то пампасам или льяносам, едем вдоль Гудзона, как мы привыкли его называть с десяти лет, и Хадсона, как говорят здесь.

Мы выехали из Нью-Йорка в 9.30 утра, в воскресенье 1 апреля. Накануне вечером прошел прощальный спектакль “Три сестры” с громадным успехом. Публика долго кричала, махала шапками, аплодировала. Все старались пробиться к рампе, чтобы оттуда кричать слова прощанья и благодарности актерам. Старались пожать руку выходившим перед занавесом артистам, старались крикнуть самые ласковые, самые сердечные слова.

На следующее утро все собрались за полчаса на Большом Центральном вокзале, который поразил нас своими размерами и абсолютной тишиной и спокойствием. Это громадное здание, не очень высокое, но колоссальное по площади. Залы его под землей. Мы спустились вниз, очутились в громадном зале, спокойном, величавом. Гестом все было прекрасно организовано. Стоял его представитель около контролера, и нас всех пропускали к поезду без билетов. Конечно, если на вокзале и был некоторый шум, то его делали наши, суетясь и волнуясь пред отъездом. Но самое замечательное было чувство тогда, когда мы вошли в двери, у которых стоял контролер. Мы очутились на перроне, у самого поезда. Когда мы стояли в зале, нам казалось, что поезда, их шум, вся суета, которой сопровождается отход поезда, где-то очень далеко, а оказалось, что поезд стоял от нас в нескольких шагах, разделенный от нас только одной дверью. Нам были предоставлены три вагона. В двух разместились мы все, в третьем ехали техники и рабочие-американцы. Четвертый вагон был вагон-ресторан. Ровно в 9.30 поезд без всяких свистков и звонков отошел со станции. Мы долгое время, кажется, 70 миль ехали под землей, даже проезжали под рекой, причем нас везли при помощи электрической энергии: город так заботится о здоровье своих граждан, что не позволяется дымить, пока поезд идет по территории города. Отъехавши же на 70 миль, мы получили паровоз к поезду и поехали по-европейски. Вагоны устроены превосходно, так, как нигде в Европе. А нас все пугали, что переезды в Америке – сущий ад. Нельзя еще говорить безапелляционно, каково ездить по Америке, но первое впечатление было превосходное. Позвольте мне даже описать Вам вагоны, они так очаровательно устроены.

Вы входите так же, как и у нас, в боковую дверь (не в каждое купе отдельно), и попадаете с площадки в коридорчик. Первая дверь из него ведет в мужскую уборную, устроенную, так же, как и дамская, замечательно. Это большая сравнительно комната, вся в зеркалах, с двумя умывальниками, с одним небольшим умывальничком специально для мытья рук. Постоянная горячая и холодная вода, из какого-то специального кранчика течет жидкое мыло. На полке над умывальником ряды чистых полотенец, которые после использования бросаются в сетки под умывальниками. Эта комната в то же время является и курительной комнатой. По противоположным двум стенам ее устроены мягкие диванчики. За ней уже следует по мещение самого вагона. Проход в вагоне посередине его. В вагоне десять купе, по пяти вправо и влево от прохода. Купе открытые, представляют собой мягкие диванчики с невысокими спинками, т.е. настолько, конечно, высокими, чтобы можно было к ним прислониться головой. На каждом таком диванчике свободно могут усесться рядом по два человека, но нам были предоставлены вагоны с тем расчетом, что каждый человек имел свой диванчик, т.е. по два человека в купе. Словом, места были с плацкартами. В вагоне чрезвычайно чисто, у двери в вагон стоит черный человек и следит за тем, чтобы всем было удобно. Если кто-нибудь сядет так, что, видно, хочется ему подремать, тотчас принесет черномазый подушку; кто вздумал почитать, в карты поиграть, сейчас же принесет стол и прикрепит его между двумя диванчиками. При выходе из вагона с другой стороны опять-таки есть отдельное помещение, по площади одинаковое с курительной комнатой. Но оно разделено на двое. Ближе к вагону устроено купе-люкс, комнатка на два человека, в которой, кроме двух диванчиков, имеющих вид купе, есть еще третий диван для отдыха (длинный), есть и отдельная уборная и умывальная комната. Вторая часть этого помещения отведена под дамскую уборную. В купе-люкс помещены были К.С. и Ник. Аф., оба говорившие после ночи в вагоне, что они и дома так не выспались и не отдыхали, как в эту ночь в своем купе. День поездки прошел легко и приятно. Обедали, ужинали в вагоне-ресторане, где кормили довольно скверно и брали дорого. Ночью же вагон, при помощи черных рук, принял совершенно новый и необыкновенно милый вид: нижние два диванчика были соединены в одну широкую кровать, сверху спустилась верхняя койка, в которой были спрятаны не только постельные принадлежности, но и драпировки, которыми закрывались эти купе от прохода, и деревянные стенки, которыми разделились эти купе друг от друга. Получились замечательно удобные, широкие, мягкие кровати, в которых мы провели прекрасно ночь. Так как приезд в Чикаго должен был быть в половине второго, то все успели и выспаться часов до десяти – одиннадцати, и вымыться, и вещи убрать, и позавтракать в вагоне. На вокзале нас встретили Бурджалов, Койранский, Кузьмин (муж Тарасовой), Морис Гест, Узунов (из Первой студии) и целый ряд неведомых поклонников и журналистов. Едва Москвин успел сойти с площадки, как к нему уж подлетел какой-то человек и спросил: “Как вам нравится Чикаго?” Конечно, на вокзале была кинема тографическая съемка, конечно, Гест жал руку Станиславского перед аппаратом фотографа. Так было, так будет во все время нашей поездки. Мы приехали в половине второго, а уж в семь часов вечера вышли вечерние газеты с помещенными в них фотографиями, снятыми на чикагском вокзале.

С вокзала мы, предводительствуемые Гестом, пошли в гостиницу пешком – она стоит близко от вокзала, – вещи же наши должны были быть доставлены туда без наших всяких хлопот. Номера нам были приготовлены в отеле “Мажестик”, занимающем тот же дом, в котором помещается и наш театр “Большой Северный Театр”. Комната моя мне не понравилась, заменить ее было нельзя, и мы с Рипси отправились по наитию искать другую гостиницу. Часа через три нашли прекрасные комнаты, вполне приемлемые по ценам в отеле недалеко от театра, минут пять ходьбы. Перевозка вещей и устройство на новом месте заняли все время до вечера, до восьми часов, когда была назначена генеральная на сцене театра.

Вот когда мы пришли в театр, тут-то начался самый ужас. Самый театр, кажется, довольно уютный и милый, я его еще поразгляжу на свободе и опишу Вам в следующем письме, но помещения сцены и уборные ужасны, особенно уборные. Их мало, они тесны до ужаса, но самое невероятное то, что они помещаются под сценой, в помещении, совершенно лишенном чистого воздуха, т.к. окон нет, а вентиляционные трубы приходится держать закрытыми, т.к. если их открыть, то оттуда сыпется дождь сажи и грязи. Распределение артистов и сотрудников по уборным заняло массу времени, комбинировали и так, и этак, сделали все, что могли, чтобы устроить получше, и все же все недовольны, и к следующему “Федору” придется переделывать. Дело в том, что, кроме ряда уборных под сценой, соединенных со сценой двумя ужасными, узкими, грязными винтовыми лестницами, на уровне сцены есть одна небольшая уборная (на троих), для “звезд”, как здесь говорят; у двери этой уборной начинается винтовая лестница, ведущая к двум уборным, помещающимся над “звездной” уборной, одна над другой. Мы решили, что на уровне сцены надо посадить К.С., Москвина и Качалова, как играющих ответственные роли и вдобавок слепых настолько, что они могут оступиться на узкой неудобной лестнице. Уборные над сценой решено было отдать тем из артистов, которые играют роли без переодеваний и вообще редко заняты в спектаклях. Дело ведь в том, что из этих уборных надо выходить очень осторожно, лестница, соединяющая их со сценой, проходит на самой сцене, причем лестница эта не заключена в лестничную клетку, стало быть, малейший шум на ней слышен будет в зрительный зал. Остальные же артистки и артисты были размещены в уборных под сценой, причем теснота была такая, что в уборной сотрудниц, тесной комнатке с тремя зеркалами, пришлось посадить 10–11 человек. Под контору отвели комнату, площадью равную репертуарной конторе в Камергерском. В этой комнате стоит гримировальный столик на два зеркала, на котором мы гримируемся и за которым я пишу от руки, затем столик для пишущей машинки, столик для Рипси, два кофра с книгами и конторскими папками. Теснота совершенно невероятная. К тому же ни Бертенсон, ни Л.Д.Леонидов не имеют никакой комнаты и поэтому постоянно сидят у нас, занимаются у нас, сгоняют нас с места, когда им надо что-нибудь написать, устраивают здесь совещания и переговоры. Вот и сейчас я пишу под громкий разговор Бертенсона, Гремиславского и Леонидова. Работать нет никакой физической возможности. Кроме того, перегородки между уборными не доходят до потолка, и сверху, и снизу перегородок находятся железные решетки. Поэтому все разговоры слышны; если разговаривают даже в самой дальней уборной, то все равно у нас слышно. Мешает это ужасно, так что когда есть утренники, то заниматься почти не придется. А из посланного Вам репертуара Вы видели, сколько раз на неделе у нас утренники. Словом, эти три недели в Чикаго будут сплошным кошмаром и ужасом, это ясно после того, что мы провели здесь три дня. Я никогда не думала, что могут быть такие ужасные театры. Право, такое помещение впору для животных, но никак не для людей. Жара и духота под сценой неописуемые, особенно, если приходится сидеть в парчовых костюмах и киках тяжелых. А каково-то артистам в их шубах, в толщинках.

Да, так если кончить рассказ об уборных, должна Вам сказать, что Книппер подняла неудовольствие, что ее посадили внизу, и так горячилась, что к следующему “Федору”, а может быть даже и с завтрашнего дня, уборную на сцене отдадут ей и Кореневой, К.С. переведут в уборную в первом этаже над сценой, всех же остальных перетасуют как-нибудь соответственно их пожеланиям и просьбам.

Итак, вечером в день приезда состоялась генеральная репетиция на сцене. Тут выяснилось, что сотрудники – народ совершенно не подготовленный, малокультурный, нетеатральный, к тому же в большинстве своем, хотя и российские эмигранты, но не русские. К.С. замучался, репетируя с ними, но хотя бы сносных результатов добиться не мог. И в ожидании премьеры все были заранее в отчаянии, что народная сцена пройдет ужасно и последнее впечатление от спектакля испортит все остальные впечатления. И вот в день спектакля было решено, что на выход последнего акта пойдут все свободные наши актеры. В шествии бояр вышли Тарханов, Подгорный, Ершов. Как видите, только три человека, но благодаря им сцена прошла неожиданно живо и с подъемом, так что К.С. приходил благодарить за удачное исполнение. Спектакль кончился под громовые аплодисменты, заставившие поднимать занавес раз десять. Публика вся сидела на местах до тех пор, пока занавес не поднялся и не опустился в последний раз.

Пресса следующего дня была блестящая. Конечно, тоже общие места, как и в Нью-Йорке. Опять о необыкновенном ансамбле, о поразительной дисциплине, о незабываемой игре Москвина, хвалы Книппер и Вишневскому. Серг. Льв. познакомился с каким-то знаменитым критиком “Чикаго-трибюн” (фамилию его он забыл), который говорил ему, что много-много лет Чикаго не видел подобных спектаклей. Конечно, писалось и в газетах о том, что это новая эра в искусстве, новая страница в театральной жизни Чикаго. Вот все, что меня просил сообщить Вам о прессе Серг. Льв. Да, еще просил сказать, что выражение “Московские артисты взяли штурмом чикагскую критику” повторялось и повторяется многими газетами. Леонид же Давыдович просит Вам сказать, что, несмотря на великолепную критику, почему-то сборы неважные. Уже со второго спектакля недоборы. При полном сборе в 4 500 мы идем 2 500–3 000. Это, конечно, “не смешно”. И очень неприятно. По-моему, американскую публику зажечь почти невозможно, а русских в провинциальных городах мало. Так что едва ли можно рассчитывать на такие битковые сборы, какие у нас были в Нью-Йорке.

7-го апреля

Вот письмо, которое я никак не могу закончить. И все из-за того, что каждый раз, как я начну писать, приходится прерывать, вынимать из машинки и вставлять бумаги по текущей работе или бежать на выход. Но я решила так: сегодня непременно отправлю его, если и не успею написать Вам все, что хотела, милый Владимир Иванович. Я думаю, что Вам приятнее будет получить как можно скорее вести из Чикаго.

Я только что просмотрела последние строки вчерашнего письма, вчерашних записей, и нашла, что забыла сообщить Вам следующее: Л.Д. получил телеграмму от “Габимы” с просьбой начать переговоры о приезде сюда “Габимы”. Так вот он просит сообщить Вам, на тот случай, что они Вас будут осаждать вопросами, нет ли у Вас сообщений о них, Л.Д. вел переговоры со многими менеджерами, но они говорят, что нельзя надеяться на успех этого театра здесь. Ведь здешнее еврейство очень хорошо знает жаргон, древне же еврейский язык им так же непонятен, как и арабский.

Мы уже за то время, что я писала Вам это письмо, успели отыграть четыре спектакля “Федора”, и сегодня даем свою вторую премьеру – “На дне”. Представьте себе, сбор и сегодня не полный. И Л.Д. уже беспокоится за Бостон, предлагает играть там не две недели, как предполагалось, а одну, на другую же неделю поехать в какой-нибудь другой город. Как ни печально сознаться, но такого успеха, какой мы видели при первых гастролях в Нью-Йорке, нам ждать теперь нечего. Скажу Вам по секрету, что я слышала, что К.С. больше не рассчитывает на Америку в будущем сезоне, теперь он предполагает лишь проделать турне Лондон – Скандинавия, может быть, еще какие-нибудь города Европы.

Милый Владимир Иванович, я вижу, что письмо мое написано беспорядочно, неаккуратно, может быть, даже безграмотно, но ради Бога, не сердитесь на меня за это, обстановка, в которой приходится работать, совершенно невозможно суматошна и ужасна. Я вижу, что мне даже не придется перечитать это письмо, чтобы исправить ошибки, повторения. Видимо, мне придется для писем приходить в театр тогда, когда здесь не бывает народ. Иначе шум такой, что голова пухнет, разговоры, смех и шутки слышны из всех уборных, шум на сцене при перестановке декораций как раз раздается над самой головой. Какой-то сумасшедший дом, а не театр.

Завтра Страстная суббота. У нас два спектакля завтра. После вечернего все собираются поехать в здешнюю русскую церковь на заутреню, откуда пройдем в небольшой ресторанчик в той же местности, где будет приготовлен пасхальный стол. Это общее разговенье устраивает театр для всех участников поездки. К.С. сказал, что если мы и грыземся постоянно, то хоть раз в год надо объединиться для дружеской беседы. Мне смешно подумать обо всей этой кукольной комедии, которой никто поверить не может, и я бы с радостью не пошла на это братанье “под звон пасхальных колоколов”, если б не знала, что это сочтется как фронда, а К.С. примет это как личную обиду себе. А мне странно подумать, что я должна буду христосоваться с людьми, которые не могут видеть меня без того, чтобы не прошипеть самые ехидные вещи по моему адресу. И к тому же мне все время нездоровится, чувствую себя отвратительно. Милый Владимир Иванович, если б Вы только знали, как я жду Москвы, как я жду того времени, что я буду работать у Вас, что я отведу душу свою в той удивительной атмосфере спокойствия и доброжелательности, которую Вы создаете около себя. Работать можно только у Вас, удивительный, необыкновенный Владимир Иванович. Я всегда так думала и раньше, а теперь я это знаю лучше и крепче, чем что-либо на свете. Мне ужасно хочется написать Вам многое, что охарактеризировало бы Вам нашу жизнь последних недель, но это уж придется отложить до следующего письма. Теперь же надо кончать, так как третий акт уже пошел, и скоро надо идти на выход в народной сцене.

Милый Владимир Иванович, посылаю Вам две вырезки из газет: фотографию, снятую на чикагском вокзале, и крайне бездарные карикатуры “столпов, на которых зиждется наша поездка”.

Милый Владимир Иванович, в эти предпраздничные дни я снова шлю Вам свои сердечные поздравления и желаю Вам счастья и радости.

Л.Д. просит передать Вам, что единственное, о чем он с радостью думает, это о том, что летом Вы приедете в Германию, он там встретится с Вами и выльет Вам все, что накипело в его душе за время этой поездки.

Сердечный, нежный привет Вам и дорогой Екатерине Николаевне. Если только будет малейшая возможность, завтра снова начну Вам следующее письмо.

Ваша Ольга Бокшанская

37.

Чикаго, 8 апреля 1923 года

Христос Воскресе, милый Владимир Иванович!

Я хотела написать Вам это письмо вчера, но успела пометить только 8-е число. Кто-то пришел, дал работу, потом еще дело нашлось, и весь день прошел в хлопотах и занятиях. Уж вчера мы успели совсем позабыть, что пришли праздники. А сегодня, если и есть какое-то приподнятое настроение, то, конечно, не от праздника, а оттого, что в первый раз в Чикаго идет “Вишневый сад”.

Праздники мы встретили очень славно. После спектакля отправились все в русскую церковь, простояли там с полчаса, потом пошли в небольшой ресторанчик недалеко от церкви. Там был заказан пасхальный стол в отдельной комнате. Стол был прекрасно сервирован, были крашеные яйца, пасхи, окорока, куличи, всякие закуски. Все уселись за столы, поставленные покоем, сначала занялись едой, потом тостами. Первый тост был, конечно, за Вас, не считая того, что как только все сели за стол В.Н.Пашенная предложила выпить за всех родных, оставшихся вдали от нас, от каждого из нас. Но еще до того, как К.С. предложил выпить за Ваше здоровье, мы в своем уголке стола (Л.Д.Леонидов, Подгорный, Бертенсон я – Рипси не пошла на этот ужин, ей не захотелось быть там, она в мерлехлюндии) – мы, как назвал нас Бертенсон, сектанты, обожающие Вас, – выпили за Вас, за Ваше счастье. Потом отдельными тостами чествовали всех присутствующих и отсутствовавших из своих, каждого в отдельности, пили за А.И.Южина (главным образом чтоб обрадовать Пашенную и сделать ей приятное 1), пили за оставшихся в Москве. Я уехала довольно рано, вскоре после этих всех тостов, и спешу Вам засвидетельствовать, что хотя в моем письме через каждые два слова попадается выражение “пили”, все же при мне никто сильно не выпил. После моего отъезда, особенно под утро, как говорят, стало оживленнее и веселее, но до конца празднества все было хорошо и благополучно. И вообще все время было дружно и доброжелательно. Даже “французы удивлялись”2. Нет, серьезно, все так привыкли, что все время идут какие-то колкости, шпильки, что такое дружеское всеобщее настроение показалось неожиданным. Пели дружно хором, с большим подъемом “Христос Воскресе”, “Воскресение Христово видевше”. После ужина были танцы, в которых отличался Москвин, но это уж было после моего отъезда.

Сейчас все наши старики заняты вопросом выяснения нашего будущего. Письма из Москвы приходят столь безотрадные, жизнь там описывается в таких мрачных, унылых тонах, что поневоле все призадумались, хватит ли тех сбережений, что они здесь сделали, чтобы обеспечить себе существование в Москве, и не надо ли взять от поездки в смысле материальном как можно больше. Но тут соображений много и в том отношении, что надо предпринять, чтоб получить нужные предложения. Рассуждения, обсуждения, разговоры идут беспрерывно, голова пухнет от них. Все, конечно, понимают, как тяжело Вам жить в такой неизвестности, как может Вас изводить то, что Вы связаны в своих планах и предположениях, так как наше положение невыяснено. Еще сегодня мы встретились в ресторане за обедом с К.С., и Ник. Аф. поднял разговор о том, что необходимо выяснить наше решение в ближайшие дни для того, чтобы можно было Вам сообщить, что будет с нашей группой. А то ведь из последних сообщений Вы можете легко понять, что может случиться, что мы все вернемся в Москву к сроку. А Вы строили план существования театра без нас и на будущий сезон, т.к. мы просили пролонгации отпуска и пролонгация нам была дана. Следствием этого разговора был созыв на завтрашний день всех стариков-пайщиков на заседание. Но, по-моему, и на этом заседании трудно будет решить конкретно, остаемся ли мы, едем ли мы в Москву. Ведь для такого конкретного решения нужно иметь предложения, в зависимости от которых останется театр, или не рассчитывать на предложения вовсе и тогда ехать в Москву. А у нас предложений пока нет, но надежда на них большая. И неудача с Лондоном не поколебала никого. Ведь Ликиардопуло прислал ответ, что с Лондоном ничего не выйдет. Весьма вероятно, что, несмотря на это сообщение, с Лондоном все же начнут переговоры через кого-либо другого, т.к. Лик. не внушает многим доверия. Пока пишу Вам (уже на следующее утро, 10-го) то, что я слышу из разговоров, чтобы нарисовать Вам предположения. Весьма возможно, что мне могли бы сказать, что писать разговоры и предположения в таком незаконченном виде нельзя, но я всегда рассуждаю так: ведь если бы Вы были здесь, то первый бы знали все толки и планы. Стало быть, и вдали от нас Вы должны все знать. Пока говорят так: кончив контракт с Гестом, надо ехать в Европу, вероятнее всего (если не будет Лондона), на Гамбург, оттуда в Берлин. Перед посадкой в Америке объявляется всем, что поездка кончилась, всем дается возможность вернуться в Москву, кто когда желает. С 15 июня начинается оплата всех по московским окладам. При этой комбинации некоторые останутся в Германии отдыхать, лечиться, кто от желания отдохнуть, кто потому, что сдал свою квартиру до сентября и не может раньше этого вернуть ся. Те же, кого не устраивает сиденье в Германии, отправляется в Москву. Это один разговор. Другой разговор – попробовать в Германии сняться в кино и тем заработать на житье в течение всего лета. После этого, с осени использовать пролонгацию отпуска гастролями по Европе, может быть, поездкой в Америку, если новый предприниматель свезет труппу за свой счет обратно в Америку. Вчера я вдруг узнала еще один план, который меня привел в отчаяние, т.к. мне кажется он не только нелепым, но просто гибельным для театра: составить в Германии небольшую портативную группу с К.С. и Москвиным во главе, с портативным репертуаром; не вошедшие в эту группу, а также Качалов, стремящийся по его словам в Москву (однако этот план пока еще не известен Качалову, по-моему), возвращаются к Вам не позднее 15 августа. Вы ставите с Качаловым какую-нибудь постановку (трагедию) месяца в два-три, на пьесе этой базируется театр до февраля, когда возвращаются все застрявшие. Эти же последние до февраля ездят по Европе со своим портативным репертуаром и... даже не могу подобрать слова, как определить, что делают: то ли прославляют русское искусство, то ли – имя МХТ, то ли зарабатывают просто валюту. План этот поверг меня в такое уныние, что сказать Вам не могу. Где же тот единый театр, о котором столько было разговоров? Где же остались те возмущения, возмущения “качаловской группой”, что их поездка – сплошная халтура, что они не представляют собой МХТ? Как же назвать такую “портативную поездку”? Гастроли МХТ? Правда, я слышала этот план только от одного человека, вероятно, он является его создателем. И я думаю, что этот план принят не будет никем из правления.

Я скажу только одно: чем дольше театр будет в отсутствии, тем больший будет развал и раздражение. Меня постоянно упрекают в пристрастии к старикам и в отрицательном отношении к молодежи. Но, право, это у меня не без основания. Меня возмущает то безобразное легкомыслие, то неуважение, с которым относятся наши молодые к театру, к делу, на создание которого талантливейшие люди положили десятки лет своей жизни. У нас ведь считается так: к театру можно относиться кое-как, зато товарищеские свои чувства надо проявить вовсю. Например, все приятели суфлера Касаткина старательно хотели провести его в актеры, чтобы дать ему заработать. Они много раз приставали к Лужскому, чтобы он позволил сыграть ему какую-нибудь небольшую роль в “Федо ре” – стремянного, выборного... Им отказали. К тому же, пока Качалов был нетверд в тексте “Федора”, суфлер был нужен для суфлирования. Наконец, в поездке решено было выпустить Касаткина на выход. Он выходит выборным в “Примирении” и нищим в “Соборе”. И вот в один из чикагских спектаклей, к ужасу Вас. Вас. и к общему удивлению, слова Булгакова – тоже играет выборного, – сказал Касаткин, хотя Булгаков был тут же на сцене. Как потом объяснил Булгаков, он решил дать Касаткину попробовать, как это у него выйдет. А когда о том сначала просили Лужского, то тот отказал. Стало быть, решили самовольно это сделать. А как раз перед тем, еще в Нью-Йорке был такой случай. Болеславский, играющий патриарха, как-то пришел в театр перед спектаклем. Рипси его видела, стало быть, даже и не проверяла, здесь он или нет. Вдруг оказывается, что Болеславский только зашел в театр для того, чтобы попросить Гудкова выйти за него, и ушел, занятый своими делами. (Кстати сказать, Болеславский с приездом театра открыл студию и, как говорят, собрал столько учеников, что теперь не нуждается в театре. Конечно, приезд театра и то, что он стал его актером, ему сильно помогло. Он как-то поместил статью о К.С. в газете, где были помещены два портрета: К.С. – директор Моск. ХТ, и Болеславского – директор Студии МХТ.) А на Гудкова у конторы был расчет, надо было занять его какой-то другой ролью. После этого случая было объявлено всей труппе, что всякие замены актеров, сделанные ими по взаимному уговору, без ведома конторы, будут караться штрафом. И когда Булгакову сказали, что эта замена недопустима, особенно после выпущенного объявления, он ответил, что он же был на сцене и ничего особенного не сделал. Кроме того, он так несерьезно вел себя на сцене, когда ему пришлось пойти на выход в сцене “Собора”, так подмигивал в сторону боярышень, где стояли свои, что К.С. обо всем рассказали, и я знаю, что К.С. вызывал его к себе для внушения.

Вот еще случай: предпоследний день в Нью-Йорке. Идет “Вишневый сад”. Днем играет Добронравов, вечером Подгорный. Перед утренним спектаклем мы все были в театре, и Ник. Аф., пользуясь свободой от спектакля, решил поехать со мной в Красный Крест для взноса 3 525 долларов в пользу Помгола и для окончательных переговоров с представителями Кр. Креста. И случайно Ник. Аф. задержался в театре, давая всякие распоряжения и сговариваясь с Кр. Крестом по телефону, где мы сейчас застанем его представителей. Наконец мы собираемся ехать, Ник. Аф. пишет записку Рипси, что надо сделать в его отсутствие. В это время (за полчаса до начала спектакля) приходит Гудков и сообщает, что Добронравов в 12 часов дня пошел к дантисту и вырвал себе зуб. Прийти на спектакль не может. Не нашел другого времени, чтобы дать вырвать себе зуб. Конечно, Ник. Аф. побежал одеваться и гримироваться, а я отправилась в Красный Крест без него. Если бы мы уехали до прихода Гудкова, то Ник. Аф. даже не смогли бы найти, т.к. представители Красн. Креста назначили нам для встречи помещение, ни адрес, ни телефон которого никому в театре не был известен.

А когда Добронравову сделали замечание, что так поступать нельзя, что зная, что играешь спектакль, нельзя ходить рвать себе зуб, он спокойно ответил: “Ну, а если б я заболел? Ведь мог же я вдруг заболеть!”

И все вот так идет. Теперь даже и не приходит никому в голову, что надо тщательно заботиться о спектакле, что надо к спектаклю относиться очень внимательно. Например, Ник. Григорьевич наш очень плох. Он заболел было в Нью-Йорке и пролежал с неделю. Многие подозревают, что у него была не испанка, а какой-то род белой горячки. И вот уж с тех пор он все как-то слаб, весь расклеился. И К.С. решил, что на сегодня надо его освободить от Яши 3 и дать сыграть Тамирову. И никому в голову не пришло устроить сегодня днем хоть небольшую репетицию, хоть места пройти на сцене, хоть с Булгаковой сцены попробовать 4. Нет, действительно настоящей работы в поездке нет, и до Москвы всё так и будет идти, как никогда не было раньше, и только в Москве начнется настоящая работа и настоящее отношение к делу. По-моему, наша молодежь теперь может рассуждать так: если хочешь сыграть роль, выучи ее на всякий случай и жди, что исполнитель постоянный заболеет, ногу сломает, на него кирпич свалится, – не знаю еще, какое несчастье обрушится. Тогда заявляй, что текст знаешь, и дело сделано, тебя выпустят. А ждать, что с тобой заниматься будут, введут тебя – напрасный труд. Я сегодня злая, сержусь на все, может быть, и нехорошо, что я пишу все это Вам, но не могу удержаться, очень уж обидно, что из такой изумительной идеи, как идея нашего театра, делают такую мелочь, такую пыль.

Сейчас пришел со сцены Ник. Аф. и сказал, что первый выход Тамирова прошел благополучно. Решили поздравлять Рипси, как представительницу одной с Тамировым национальности 5. Вчера К.С. получил из Москвы письмо. От кого-то из Первой студии. Он не называет имени, говорит, что имя автора должно быть в тайне. При мне он читал выдержки из письма. Много какого-то бреду, в котором никто разобраться не может. Но и много конкретного, рисующего планы и настроения студии и отчасти театра. Но ко мне приходили те, кому К.С. читал более подробно, и с возмущением говорили, что это целый донос. Я и то сегодня усмехаюсь: “Вероятно, и про это мое письмо кто-нибудь в Москве скажет: “Это форменный донос!” Конечно, там много приятных К.С. слов о том, что Вы наш единственный и истинный создатель, Вы наш отец, только Вы можете все решить”.

Очень я большая сплетница стала, милый Владимир Иванович?

Я бы и рада написать Вам много о нашей прессе, но, к сожалению, ничего нового Вам не напишу, а повторять не стоит. Серг. Льв. говорит, что он с трудом читает все эти общие слова, которые он десятки раз читал уже в Нью-Йорке. Опять говорится (про “Дно” и “Вишневый сад”), что выделить никого из актеров нельзя, что пришлось бы выписать всю программу, что чтобы понять русское искусство, надо смотреть наш театр, наших актеров, играющих на непонятном американцам русском языке, что, читая пьесы, которые мы играем, казалось, что они вовсе не сценичны, а в исполнении нашего театра пьесы эти оказались интереснейшими, что спектакль наш – живая жизнь на сцене. И еще много, много восторгов и комплиментов. Вот все, что я узнала от Сергея Льв., когда только что ходила интервьюировать его.

До скорого свидания, дорогой, чудесный Владимир Иванович, хотя бы в следующем письме. Нет, никогда не может случиться, что я позабуду Вас, отойду от Вас, перестану писать Вам. А вот Вы меня можете позабыть, забываете меня, вероятно, часто.

Всего, всего хорошего, милый Владимир Иванович, желаю Вам здоровья и благополучия. И пожалуйста, пожалуйста, не забудьте меня совсем.

Ваша Ольга Бокшанская

38.

Чикаго, 15-го апреля 1923 года

Что за мученье, дорогой Владимир Иванович, целый день проводить в таких условиях, в какие нас пришлось посадить в чикагском театре. Сейчас идет утренний спектакль, а чувствуешь себя разбитой и усталой через полчаса после того, как пришла в театр. Только что началась вторая картина, впереди не только вся пьеса “Царь Федор”, но и перспектива сыграть еще раз вечером сначала всю пьесу, а уж сил совсем нет, в голове только одна неосуществимая мечта: не быть в этой духоте и тесноте, не слышать немолчных разговоров, доносящихся из всех уборных, не думать о том, как бы не опоздать на выход.

Наши материальные дела здесь значительно поправились, сборы сильно поднялись, интерес к спектаклям большой не только среди русских выходцев, но и среди американцев. Это нетрудно проследить, если во время спектакля ухитриться взглянуть в зрительный зал. Видишь, как многие в публике сидят с книжками в руках и все время следят то за игрой артистов, то по книжке. Это, наверное, американцы, все время читающие по переводу пьесы.

Первая неделя здесь дала небольшую, очень небольшую сумму в дивиденд. Объясняется это не только тем, что сборы были средние, но и тем, что на первую неделю в каждом городе падают большие расходы, чем на остальные недели.

Я не помню, писала ли я Вам, что с выбором театров в поездке были большие разговоры. Гест снял или собирался снять театры колоссальных размеров, тысячи на 3–4 зрителей. Дирекция наша запротестовала, находя невозможным играть чеховские пьесы в таких громадных театрах. Тогда Гест снял меньший театр, который оказался меньше нью-йоркского. Наш театр приблизительно на 1 400 мест (в Нью-Йорке был на 1 700), сбор полный на 1 000 дол. меньше. Но полных сборов пока не было, разве на премьере. А сейчас мы идем при сборах от 3 300 до 3 800. Но вообще, конечно, это прекрасные сборы. Леонид Давыдович прав, когда горячится, что напрасно у нас думают, что, если мы не даем полного сбора, то у нас плохие дела. Ни одна труппа – иностранная, конечно, – не делала и не делает в Америке таких сборов. Он говорит: “Найдите мне иностранный театр, который бы в течение четырех месяцев делал бы в Америке сбор по 3 с лишним тысячи на круг.

Таких театров нет. И если мы все время недовольны, то это только потому, что при нашем большом поездочном аппарате у нас слишком большие расходы, слишком много рук, которые тянутся к этим долларам, и при том очень большие аппетиты”. Действительно, подумать только. За последние годы в России никто не мог рассчитывать, чтобы только прожить на жалованье, а теперь считается совершенно необходимым, чтобы жалованье было такое, при котором можно было бы откладывать, экономить еженедельно не меньше половины (для молодежи) и не меньше двух третей (у получающих больше). И когда было предположение, что можно было бы летом в Германии работать и заработать съемкой в кино, то почти все сказали: “Ну, стоит ли зарабатывать в марках. Что это может дать? Только и хватит денег, что на жизнь, а отложить ничего не придется”. Как-то все после этого заживут в России?

Все эти дни Леонид Давыдович проводит в Нью-Йорке, где устраивает наши дела и ведет всякие переговоры. Вероятно, он привезет мне известие, что восьмую (последнюю по контракту с Гестом) неделю мы будем играть в Нью-Йорке. Неделя эта кончается 28 мая. Вероятно, Гест продолжит с нами контракт еще и на девятую неделю в Нью-Йорке, прощальную, которая кончится 2 июня. А 5-го июня идет в Европу пароход “Беренгария”, на котором ехали в Америку Лужские, Гремиславский и Бертенсон.

Продолжаю письмо, милый Владимир Иванович, уже вечером, перед спектаклем. Спектакль наш утренний кончился грустным эпизодом, показавшимся мне ужасным, совершенно непозволительно оскорбительным для театра. Но, вероятно, никаких результатов этому происшествию не будет. Дело было вот как. В последнем акте “Федора”, когда все боярыни стали по местам и на ступеньки собора вышли царица и Мстиславская (Пашенная и Коренева), Пашенная начала свой диалог с княжной совершенно от нее отвернувшись, более чем безучастным голосом, смотря рассеянными глазами в публику. Я, ничего не понимая, в полном ужасе обернулась к белоснежкам (Тарасова, Булгакова и др.) и из их шепота узнала, что все это было решено Пашенной заранее. Она говорила нашим молодым, что проучит Кореневу, которая будто бы в этой сцене все делает для того, чтобы самой стоять лицом к публике, а Пашенную поставить спиной. Вот она и решила, вопреки смыслу слов и положения, вопреки режиссерским указаниям, отрапортовать свои слова, стоя лицом к публике и спиной к княжне, и этим заставить Лидочку подойти к ней иначе, чем всегда. Лидия Мих. совершенно растерялась от тона, от позы, взволновалась ужасно, так что, когда она подошла к нашей группе, то она дрожала как в лихорадке, была почти невменяема. А после спектакля, конечно, рыдала ужасно. Вряд ли этот случай станет известным К.С., который – и только он один, – мог бы сказать Пашенной, что такое сведение счетов на сцене Худож. театра совершенно неприлично. Я должна Вам сказать, что вообще сейчас идет форменная травля Кореневой, часто доходящая до крайних пределов. Ведь после истории с Кореневой еще в Нью-Йорке, о которой я Вам писала, К.С. подверг ее окончательной опале, так что она совершенно беззащитна. И можно удивляться, с каким рвением все стараются теперь задеть ее, обидеть, наговорить на нее при всяком удобном и неудобном случае. И тут все были рады, что Пашенная ее так проучила, я сама слышала, как говорили: “Так и нужно!” Никто себя не поставит на ее место, что бы было, если б с ним такая вещь на сцене бы произошла. Нет, все друг к другу, как волки, относятся, загрызут, не пожалеют. Я бы сказала К.С., но я знаю, что он только меня осудит, а Пашенной ничего не скажет, т.к. думает, что я к Лиде хорошо отношусь и ее защищаю. Мне ее по человечеству жалко, да и противно смотреть, какими мещанскими судами и пересудами на ее счет все заняты. А все с такой язвительностью мне всегда про нее говорят: “Ваша подруга...” Ах, какой противный тон у нас завелся.

Вчера в первый раз сыграл Годунова Ершов. Конечно, хорошо сыграть он не мог, так как совсем еще не выгрался, да и репетиции у него не было ни одной. Но с внешней стороны он был так интересен, так твердо знал роль и места, что нельзя не похвалить его. Вы можете себе представить, как волновался и кипятился Вишневский?

На этих днях у нас было созвано собрание всех пайщиков. После этого собрания Вам написал письмо Бертенсон, он мне же его и диктовал. Так что нового я Вам об этом ничего не могу сказать. Характерно только то, что один из участников собрания подошел потом ко мне и сказал: “Чтобы не было повторения румянцевской истории с посылкой протокола (помните, в “качаловскую группу”), вы в Москву копии протокола не посылайте”1.

Собрание это было показательно тем, как мало единения все-таки даже между стариками. И все преследуют свои личные выгоды, все действуют по своим личным побуждениям, но при этом друг друга в этом упрекают. Кому удобнее поехать в Москву, те всячески тянут в Москву и не без ехидности говорят: “Ну да, если К.С. необходимо лечить сына и он не может вернуться в Москву, то пусть не возвращается, если кому-то хочется жить хорошо и заработать валюту, пусть не едет”. Тогда и противоположная сторона на дыбы: “А вы почему едете? Для пользы дела? Тоже ведь из-за того, что вам это удобнее”.

Вчера К.С. получил письмо от М.Н.Германовой, в котором она пишет ему (передаю, не читавши этого письма, а только зная о нем по рассказам), что, уезжая из Берлина, К.С. сказал ей, что она является пайщицей театра и получит свою долю барышей театра от гастролей. Так как в Берлине она много слышит о том, что театр имеет какие-то доходы, то ей хотелось бы знать, действительно ли она состоит пайщицей и может ли она рассчитывать на какой-то доход, может быть, даже можно сообщить, на какой именно. Письмо это пришло как нельзя более вовремя. Скажу Вам под секретом, и большим, что доллары до того вскружили некоторым голову, что подымался среди пайщиков (правда, немногих) разговоров такой: зачем платить дивиденд Германовой, которая живет за границей, работает помимо театра и в театр не собирается вернуться. К тому же, когда “качаловская группа” гастролировала по Европе и имела большие доходы, то она ведь не дала оставшимся в Москве никакого дивиденда. Я знаю, что ни К.С., ни дирекция этих разговоров не приняла бы во внимание и считает М.Н. законной пайщицей, но, во всяком случае, были люди, которые против этого собирались протестовать. Теперь все те, кто говорил за М.Н., стали еще тверже в своей позиции. Письмо М.Н. напомнило им, что раз данное слово и раз вынесенное постановление надо исполнить.

Милый Владимир Иванович, простите, что я из Чикаго не так аккуратно пишу Вам, как из Нью-Йорка. Вероятно, за эту неделю – это единственное письмо, а не два, как было до сих пор еженедельно. Очень трудно писать в этой обстановке. Вся моя надежда, что в Филадельфии будет лучше, что нам мучиться здесь только еще одну неделю.

Пришла ли к Вам весна? У нас отвратительная погода, вчера шел снег. Дорогой Владимир Иванович, до свидания, всего хорошего.

Когда же придет то время, что я буду в Москве, что я буду приходить в Ваш кабинет и радоваться мысли, что я снова вижу Вас?

Ваша О.Бокшанская

39.

Чикаго, 18 апреля 1923 года

Милый Владимир Иванович!

Говорят, что надо сегодня отправить письма в Европу, тогда их отвезет уходящий на днях “Мажестик”. Первое мое письмо, поэтому, конечно, к Вам. Сегодня получили мы Вашу телеграмму, ответ на наше подтверждение о продлении отпуска. Сказать по правде, я слышала за последние дни часто от некоторых наших такое предположение: “Вероятно, Владимир Иванович пришлет такую телеграмму: «Будущий сезон никак не наладить. Приезжайте к сентябрю»”. Вы сами понимаете, что для одних это было бы исполнением их заветных мечтаний, для других – громадным огорчением.

Леонид Давыдович до сих пор не приехал. Сегодня он телеграфировал, что приедет в пятницу. Из-за того, что он ничего не сообщает о результатах своей поездки в Нью-Йорк, мы думаем, что его переговоры относительно Америки ни к чему не привели. Значит, остается исполнить план, намеченный Л.Д., т.е. отправиться в Германию после конца контракта с Гестом, просидеть в Германии лето и с 15 сентября начать турне по Европе, которое закончится приездом в Ригу для гастролей, а оттуда уж непосредственно в Москву к 1 февраля.

Вероятно, Вам небезынтересно будет знать, что вчера К.С. и Бертенсон были на обеде, который имел целью поднять интерес к сбору пожертвований в пользу голодающей России. Обед этот был устроен Обществом помощи русским голодающим женщинам и детям. На обеде в качестве докладчиков выступили двое американцев, которые не только были в России, но находились в первом отряде, приехавшем в Россию от Америки и Швеции. Как приманка на обеде был К.С. как один из представителей русского искусства, в самые тяжелые годы пробывший на своем посту и высоко державший вместе со своим театром стяг искусства (все это было напечатано в приглашениях на обед). К.С. произнес во время обеда небольшой сердечный спич на французском языке, в котором он благодарил за ту помощь, какую Общество дало России. Речь его была очень трогательна и имела большой успех. Во время обеда был произведен сбор пожертвований. По подписке было собрано 25 000 долларов. Общество это предполагает в самом ближайшем будущем послать в Россию 100 000 долларов, пред назначая их самым голодающим местностям, в частности, Бузулукскому уезду.

Я думаю, Дмитрий Иванович не забудет сообщить Вам о том пожаре, про который я на днях писала в своем письме к нему. Да здесь, в общем, такие новости имеют силу и значение только в первый день. Проходит день, и все уж заняты какими-нибудь новыми сенсациями.

Сегодня за все время пребывания в Чикаго выдался в первый раз прекрасный весенний день. И как раз сегодня театр был приглашен поехать за город на игру в мяч (вроде нашей лапты), которой здесь все американцы адски увлекаются. И я было собралась, но так как для поездки туда был приготовлен всего один омнибус, то я не дождалась своей очереди на место в нем и ушла просто гулять по Мичиган-авеню. К тому же надо было воспользоваться тем, что почти все уехали из города и в театре сидеть в конторе не надо, и сделать разные покупки. Я вчера написала Екатерине Николаевне, как дешевы и великолепны здесь шелковые изделия; просила ее, в случае надобности, располагать мной как угодно. Ах, как много здесь прекрасных вещей, но при этом всегда они ужасно дороги. На дешевые смотреть не хочется, так все безвкусно и плохо. Зато дорогие вещи очень хороши. Да это и везде так. Например, здесь в большой моде носить какие-нибудь бусы или подвески на шее. Выбирала я их, выбирала – ничего не нравится. Вдруг понравилась одна цепочка в витрине из мелкого белого бисера с черным. Зашла купить. Оказывается, черный-то действительно бисер, а белый – жемчуг, и стоит вся эта прелесть 240 долларов. Пришлось скромно ретироваться.

Наши все здесь понемногу приодеваются, покупают разные разности, так что приедут с некоторым запасом не только впечатлений, но и очень существенных вещей.

Из моего письма Вы, конечно, сразу увидите, что жизнь наша снова пошла по скучной будничной дорожке, что живем мы без интереса, без событий, без нерва. Без нерва, конечно, большого, чем-нибудь знаменательного. Маленьких, мелких нервов у нас сколько угодно. Прямо какие-то Тетюши в смысле отношений, разных уколов, насмешек, сплетен и пересудов. Уж если кого невзлюбят, как Лидию Мих., так проходу не дадут. Нет, нет, и одной минуты у меня нет впечатления, что я в Художественном театре. Я могу сказать, что я с артистами Худ. театра в поездке, но разве такова общая атмосфера Художественного театра, его требования к своим членам?

Мы уже почти на отлете из Чикаго. 23-го утром, в половине одиннадцатого мы уезжаем отсюда в Филадельфию, куда приедем в понедельник в 10 часов утра. Открытие гастролей в тот же день вечером. Мы надеемся, что не будет никаких особенных осложнений с сотрудниками для премьеры “Федора”, т.к. большинство сотрудников будет из Нью-Йорка, те, что выступали у нас там. Остальных же наберет на месте Кузьмин (муж Тарасовой), уезжающий в Филадельфию несколькими днями раньше нас. Быть может, для занятий с ними даже командируют Нину Ник., т.к. мы здесь кончаем “Дном” и Лужский и Бурджалов заняты в спектаклях до закрытия здешнего сезона.

Правда то, что Вы собираетесь в Германию на отдых нынешним летом? И что мы увидим Вас там еще до приезда в Москву? Как бы это было изумительно.

Всего хорошего, милый Владимир Иванович, будьте здоровы. Простите мое скучнейшее письмо.

Ваша Ольга Бокшанская

40.

Филадельфия, 24-го апреля 1923 г.

Милый, чудесный Владимир Иванович!

Вот еще новый город, которым я помечаю мое письмо. И новое место на Божьем свете, где приходится наблюдать и переживать очень грустные вещи.

Вчера открылся здешний двухнедельный сезон. Репертуар Вы уже знаете. Из моих открыток и писем Вы также знаете, что мы, закончив при переполненных сборах свои последние спектакли в Чикаго, на следующее же утро выехали в Филадельфию. Ехали мы с теми же превосходными удобствами, как и из Нью-Йорка в Чикаго. Был такой же прекрасный вагон, то же распределение купе, те же визиты друг к другу, то же превращение открытых диванчиков в обособленные клеточки для спанья. Новым был лишь один случай, выходящий далеко вперед из всех наших дорожных происшествий. На поезд опоздала Л.М.Коренева. Можете себе представить то, что происходило на вокзале в ее ожидании. Сбор был назначен к 10 час. на вокзале, поезд отходил в 10.30 утра. Все почти собрались вовремя, некоторые опоздали на какие-то там минутки. Но, конечно, никто еще не волновался, что нет Лид. Мих. Но когда началась уже посадка в вагоны, так четверть или двадцать минут одиннадцатого, К.С. встревожился, и тотчас же был командирован один из провожавших нас чикагских сотрудников позвонить к ней в отель по телефону. Он принес известие, что она сидит над неуложенными вещами вся в слезах (так будто бы она ему ответила по телефону). Тогда снова был командирован он протелефонировать ей, что театр уезжает через несколько минут, что ей надо поехать одной на поезде (скором), отходящем 12.40, тогда она приедет одновременно с нами. Конечно, К.С. просил и провожавшего нас русского консула, и сотрудников, и Узунова всячески ей помочь и устроить ее. С этим мы уехали. При том отношении к Л.М., которое сейчас царит у нас и о котором я Вам писала, Вы сами можете себе представить, как комментировался и как всячески разбирался этот случай. К вечеру театр в поезде получил телеграмму о том, что Лид. Мих. выехала скорым поездом и приедет в Филадельфию на 1 час раньше нас, встретит нас на вокзале. Часов в двенадцать, в час ночи мы подъехали к станции Питсбург, где поезд должен был стоять настолько долго, что многие вышли погулять. Гуляем по платформе Иван Мих., Бертенсон, Рипси и я, и вдруг слышим дикий крик: “Рыпс, Рыпс!..” Через несколько путей от нас, около стоящего поезда стоит Лидия Мих. Оказывается, на этой станции ее поезд догнал наш и отсюда начнет нас обгонять. Она уже была в постели, была раздета. На остановке скучающим взглядом посмотрела на платформу и вдруг увидела нас. Вскочила, накинула пальто и выбежала крикнуть нам хоть несколько слов. Серг. Львович ей сказал выразительно: “Невежество!” Она прокричала нам несколько слов и побежала в свой вагон. В Филадельфии действительно она была раньше нас и встретила нас вместе с отправившимися туда раньше на два дня Литовцевой (режиссер для сотрудников, т.к. последними спектаклями были спектакли “Дна”, и Вас. Вас. и Бурджалов были заняты), Кузьминым (староста сотрудников), Койранским и реквизитором Суходревом, посланным для найма комнат для всех наших.

Лидия Мих. объясняет, будто бы она опоздала не из-за несложенных вещей, а из-за отставших часов. Она спокойно собирала вещи, т.к. по ее часам у нее было достаточно времени. И тогда, когда к ней позвонили по телефону, что ее ждать не могут и что театр уезжает, на ее часах было ровно 10, т.е. у нее было еще полчаса времени. Но, вероятно, помимо всяких душевных волнений из-за этого опоздания, ей грозит еще мате риальная неприятность, т.к. в нашем поезде пропало купленное для нее место и билет на скорый поезд, с которым она приехала, вероятно, театром оплачен не будет, ей придется этот расход взять на себя.

В день приезда, в половине четвертого была назначена репетиция с К.С. Новых сотрудников в Филадельфии набрали немного, т.к. 11 человек приехало из Нью-Йорка, из числа наших тамошних сотрудников. Поэтому репетиция прошла довольно гладко и все были отпущены часа через полтора.

25 апреля

Как видите, милый Владимир Иванович, пришлось сделать перерыв в письме в два дня. Вчера у нас было два спектакля и ни одной свободной минутки у меня.

Продолжаю, однако, описывать день приезда. Спектакль прошел благополучно, при сборе в 3 800 (при полном сборе в 4 600). Правда, в этот день было роздано много бесплатных билетов. Мы играем здесь в театре “Лирик”. Самое забавное в этом театре то, что наша сцена непосредственно соприкасается со сценой театра, находящегося в соседнем помещении. Там идет оперетта “Блоссом Тайм”. У нас на сцене, с правой стороны от актеров, даже есть дверь, соединяющая нашу сцену с той сценой. И если во время нашего спектакля сидеть у этой двери, то слышишь оркестр и вокальные номера оперетты. На самой же сцене, вообще довольно большой, ни музыки, ни пения не слышно. Говорят, будто бы музыка слышна в зрительном зале, но чуть-чуть. Я там еще не была (в зрительном), так как в “Федоре” я занята на выходе с первой картины до последней. Но вот интересно, что делается на их сцене, на опереточной, когда у нас в последней картине начинается хор и колокольный звон. Или когда весь крик, подымаемый врывающимся к царице Шаховским, происходит у самой двери, ведущей с нашей на их сцену.

Наша нынешняя премьера прошла при новом составе: Федор – Качалов и Ирина – Пашенная. Почему-то только при этом составе постоянный И.П.Шуйский был не К.С., а Лужский. Не знаю, были ли на этот счет какие-нибудь соображения личные у К.С., или он угадал желание Лужского. Во всяком случае, я сама слышала недовольство Вас. Вас. тем, что назначен играть этот состав в первом спектакле. Вероятно, он тогда и не знал, что Шуйского все-таки будет играть он. Но недовольство во время спектакля все-таки у него было, на этот раз Качаловым, которого он при Диме и еще нескольких наших на сцене обвинял в том, что он (Качалов) не дает ни шагу ступить Шуйскому, ни слова сказать. Это, конечно, стало известным Вас. Ивановичу, который глубоко обижен поведением и словами Вас. Васильевича. Будет ли что-либо следствием всей этой истории – не знаю.

Как я уже сказала Вам, спектакль прошел гладко и вызвал длительные аплодисменты по окончании представления.

На следующий день (вчера) было назначено два спектакля, причем утренник шел при составе: Книппер, Москвин, Лужский, а вечерний – Качалов, Москвин, Станиславский. Теперь у нас еще чередуются дублеры Годунова: Вишневский и Ершов. Ершов в этой роли так хорош, особенно с внешней стороны (но и играет хорошо, надо сказать правду), что он играет с Вишневским в очередь, причем Вишневский имеет только преимущество играть первый и последний спектакли.

Сегодня у нас только вечерний “Федор”. Да, сборы были таковы: утренник (по уменьшенным ценам) – 1 800, вечерний – 3 000. Сегодняшнего сбора пока нет, но, как говорит Серг. Льв., он неважный.

Наш здешний театр тоже сильно неудобен своими уборными, узенькими лестницами, отсутствием окон в уборных на женской половине. Но, конечно, сравнительно с чикагской теснотой, духотой и пылью, – это благодать. Но не обошлось без нерва при распределении уборных и здесь. Ведь в каждом городе находятся недовольные своей уборной, причем предъявляют к администрации такие объявления, будто от нее зависела постройка театра, полное отсутствие заботы об актерах у архитектора. Мы с Ник. Аф. не успели помыться с дороги, тотчас же все, в полном составе, отправились в театр, чтобы осмотреть его и распределить уборные. В полном отчаянии от тесноты и неудобства помещений ломали мы себе головы, как бы получше распределить уборные. И все-таки для всех отдельных комнат, по три-четыре человека при двух-трех зеркалах, не нашлось. Пришлось несколько человек назначить в комнату гримера или в сотрудническую (в последнюю назначили молодежь, кажется, Грызунова и еще кого-то). Из-за этого Тарханов, посаженный к Фалееву, начал в безумном, безудержном нерве разговор, который привел к обоюдной обиде его самого и Ник. Аф. Но самое замечательное, что Грызунов подошел к Ник. Аф. и весьма дерзко стал говорить о своем недовольстве местом для одевания. Он мол, артист, а его посади ли к сотрудникам. И даже заявил, что он из-за этого не придет на спектакль. Конечно, он пришел, конечно, он одевается наверху, но из протеста, не в сотруднической, а в соседнем с ней помещением костюмерной. Но надо правду сказать, все сейчас так развинтились, что нет никаких сдерживающих начал при всяком разговоре. Тотчас же крик, ор, дикие слова, нелепые угрозы. Как все это непохоже на то, что все эти двадцать пять лет проводилось в Вашем театре, что поддерживалось в нем в годы самой большой разнузданности и грубости. И моя живет одна надежда: только в Москве, только около Вас все это пройдет, все поймут свои ошибки и возьмут себя в руки.

Завтра у нас опять два спектакля. Стало быть, весь день в театре. Но письмо это я непременно хочу закончить и отправить сегодня же. Из-за перемены города и впечатлений у меня такое чувство, что не писала я Вам давно-давно.

Л.Д. все хлопочет о наших судьбах. Есть новости в смысле предложений, но я не думаю, чтобы они были серьезны. Я думаю, что к следующему моему письму, которое я начну по возможности завтра и в котором напишу об этих предложениях, может быть, Вы будете уже много знать, если кто-либо успел с этой почтой послать наши новости в Москву. Но я при всем желании не могу написать сегодня из-за недостатка времени (сейчас уже скоро начнется последняя картина) и из-за того, что многое, быть может, переменилось. Ведь Л.Д. вчера ездил для переговоров в Нью-Йорк и, кажется, приехав сегодня, привез новости. Но я его почти не видела и пока ничего не знаю. А к следующему письму я буду больше в курсе дела.

Всего хорошего желаю Вам, дорогой Владимир Иванович, много радостей, много светлых, ярких дней. Всем низко кланяюсь в театре. Дорогую Екатерину Николаевну крепко целую.

Ваша Ольга Бокшанская

41.

Филадельфия, 28 апреля 1923 года

Дорогой, чудесный Владимир Иванович!

Пасха уж давно прошла у нас, и Вы о ней и думать позабудете в те дни, когда наконец дойдет это письмо до Вас... Но если б Вы знали, какую радостную, какую изумительную Пасху, какое жи вое, трепетное счастье Вы прислали мне вместе со своим письмом, написанным в Светлое Воскресенье 1. Получила я его утром, сегодня, перед дневным спектаклем, и весь день ношу в себе ощущение такой волнующей радости. Хочу непременно написать Вам сегодня, села писать еще перед началом вечернего спектакля, буду писать во время второго и начала третьего действия, если только очень не будут дергать со всякими денежными делами: сегодня у нас неизбежная толкотня – выдача недельного жалованья.

Завтра всем нам предстоит много развлечений: от 4 до 6 часов дня банкет-чай, устраиваемый здешним Союзом искусств. Говорят, что туда было приглашено до 17 000 человек. До этого предполагалось днем катанье в автомобилях по городу и демонстрация местных достопримечательностей, устраиваемые местными жителями. Но сегодня погода круто изменилась, вместо бывших до сих пор почти летних солнечных дней пришла непогода, дождь, ветер, слякоть. Быть может, поездку из-за этого придется отменить. Вечером в 9 часов театр приглашен в местный русский клуб на ужин. Но даже все эти удовольствия не удержат многих наших, собирающихся сегодня вечером или завтра утром выехать на воскресный день в Нью-Йорк. Завтра наш первый абсолютно свободный день в поездке, и многие хотят воспользоваться им для своего собственного удовольствия. Уезжают Леонидов, Шевченко, оставившие свои семьи в Нью-Йорке на время поездки, уже уехал Леон. Мир. к семье (он свободен от идущего у нас сейчас “Дна”), уезжает большая группа молодежи, большинство для встречи с друзьями из “Летучей мыши”. “Мышь” 8 мая отплывает во Францию, в Париж, на гастроли, и не вернется обратно до осени. Завтра же в Нью-Йорке “матине”* О.Л.Книппер, устраиваемое ею для Чеховского общества. Она уедет туда сегодня вечером, а завтра для представительства на это матине отправится К.С. с Бертенсоном. Они пробудут там только до 4 часов дня и к шести часам вернутся для посещения банкета-чая, о котором я выше писала. Организаторы этого банкета в ответ на наше письмо о том, что К.С. может прибыть только поздно, ответили, что, конечно, все те, кто соберутся в этот день по их приглашению, будут ждать Станиславского так долго, сколько будет нужно.

Сейчас все наши живут в страшной ажитации. И все из-за планов и предположений театра, о которых я хочу написать Вам, насколько они мне известны из разговоров. Не осудите, если что-нибудь, как потом выяснится, передам неверно. Многое ведь знаешь только оттого, что у нас в комнате начинает говориться еще без нас, – придешь к концу разговора и стараешься разобраться в сути из нескольких фраз.

Сначала, в конце Чикаго и при переезде сюда, разговор шел о двух предложениях: Геста и Хурока. Леонидов настаивал на новом контракте с Гестом. Но в Филадельфии мы в первую неделю сделали (вместо намеченных 40 000 валового) только 25 тысяч. При таком недельном сборе Гест, как он уверяет, докладывает. Во всяком случае, если он и преувеличивает свои расходы, то, конечно, не сильно. Вероятно, действительно то, что дохода от такой недели он не имеет. И говорят, он страшно обозлился на посланные ему сведения о результатах первой недели. Так что Леонидов, уезжающий завтра в Нью-Йорк по делам, уж не говорит о предполагаемой встрече с Гестом, но зато приготовляется к свиданию с Хуроком, которому даже везет проект контракта. Как я слышала, на словах он с Хуроком уже о многом договорился. Контракт (предполагаемый) составлен крайне выгодно для нас, по-моему, т.е. на лучших условиях, чем контракт с Гестом. Это все еще в области предположений, но мне хочется написать Вам и конкретные условия, дабы Вы могли судить, что один из местных крупных предпринимателей считает дело поездки Худ. театра очень верным. Но, конечно, все это пока предположения. Гарантия остается та же – восемь тысяч, процентов не 30, как было в Нью-Йорке, и не 40, как стало в нашей теперешней поездке, а 50. Дорога из Парижа или Лондона в Нью-Йорк и обратно до Москвы для сорока двух человек (из них двое в первом классе). Аванс в размере 20 000, причем десять на декорации и три на оплату репетиционного времени артистов не вычитаются впоследствии, семь же тысяч вычитаются по одной тысяче в неделю. Декорации остаются нашей собственностью. Вот, кажется, самые существенные материальные пункты. Сколько времени действует контракт, пока не помечено. И вот тут-то все и кроется. Дело в том, что и Гест, ранее говоривший о новом с нами контракте, и Хурок предлагают начать гастроли не ранее первого ноября и продолжать их до мая – июня, начав спектакли в Нью-Йорке и потом спустившись на юг, на далекие, колоссальные расстояния на юг. Оно и понятно, что им интересен длинный сезон. Иначе для них игра не стоит свеч, т.к. первое время гастролей съедает такие большие деньги, так велики расходы по перевозке труппы, по рекламе, по приготовлению декораций, что первое время весь доход идет на покрытие всего этого. И настоящий заработок начинается лишь спустя не менее чем через три месяца. И для наших – та же картина. Например, весь Нью-Йорк, все 12 недель, мы выплачивали еженедельно по три тысячи Гесту в погашение взятого аванса. Остальные пять тысяч от гарантии почти полностью уходили на жалованье труппе и на текущие расходы. Так что в дивиденд пошел только тот доход, который упал на 50% с чистой прибыли. А вот в поездке, когда мы оказались чистенькими от долгов, у нас еженедельно остается по несколько тысяч от гарантии целиком в дивиденд, ибо мы играем по 9 спектаклей, получаем девять тысяч, тратим не больше пяти с половиной – шести. И тут уже верный доход, на который никто не может наложить вычетов за расходы. Вот почему сейчас так много всяких разговоров. Как быть? Как точно уяснить, возможна ли – главным образом, морально – пролонгация нашей поездки не до февраля, а до будущего сезона, до весны или до осени. Самое, конечно, лучшее было бы увидаться с Вами и лично все обсудить. Но, может быть, время не терпит и надо ковать железо пока горячо. Есть предположение такого рода: подписать здесь договор с правом разрушить его, если с нашей стороны явится невозможность исполнить его. Стало быть, уехать в Европу, где все с Вами переговорить и услышать от Вас решение, с таким контрактом в кармане, который бы давал нам все преимущества. Кстати, при этой американской пролонгации, в имеющийся у нас репертуар должны войти пьесы: “Дядя Ваня”, “Ревизор”, “Мудрец” и “Лапы жизни”.

30 апреля 1923 года

Все-таки не удалось закончить письмо третьего дня, милый Владимир Иванович, как мне хотелось. Но я думаю, что и сегодня не поздно будет отправить его, если оно уйдет днем.

У нас сегодня предполагается дневной спектакль. Гест его разрешил нам дать по настоятельной просьбе Леонидова, чтобы хоть немного покрыть те три с половиною тысячи долларов, которые пришлось выплатить взамен спектаклей Красному Кресту. Но ввиду того, что сборы неполные, Гест в субботу прислал сказать, что этого спектакля дать нельзя, это оттянет сборы на другие наши спектакли. Поэтому день оказался незанятым совсем неожиданно для всех. И я смогла прийти в те атр, когда здесь тишина и спокойствие, чтобы продолжать свое письмо к Вам.

Все же я оказалась не вполне в курсе дела. Из разговоров в течение воскресенья я узнала, что Леонидов не хочет прерывать своих переговоров с Гестом на следующий сезон. Почему-то Л.Д. сильно отстаивает то мнение, что надо работать именно с Гестом. Хотя условия этого последнего большинству наших стариков кажутся менее удачными. Гест предлагает дать минимум гарантии, столько, сколько нужно для оплаты даже не всего теперешнего жалованья, а части его. Л.Д. тут его немного “обманил”, увеличив сумму недельного нашего расхода (приблизительно 4 500–5 000 – не в поездке), так что он, предлагая нам 4 500–5 000 гарантии, предполагает, что нам придется несколько сократить жалованье. Словом, Л.Д. надеется, что около пяти тысяч гарантии он даст. Остальное – на процентах, вероятно, в нашу пользу процентов 60–70. Л.Д. даже возмущается, когда наши боятся пойти на эти условия, говоря, что как не стыдно так мало верить в себя. Он верит в Худ. театр, а пайщики театра не верят в самих себя и в успех своего дела. Он приводит в защиту этого предложения тот аргумент, что при таком контракте с Гестом, тому выгодно возить нас повсюду, т.к. гарантия не съедает всей недельной прибыли и он в каждом городе может рассчитывать получить что-нибудь на свою долю процентов. При большой же сумме гарантии Гесту выгодно нас везти только в крупнейшие города, минуя все средние и небольшие. Сейчас Л.Д. в Нью-Йорке и вернется сегодня вечером или завтра утром. Перед отъездом он сказал мне, что занят составлением подробного письма Вам, которое по возвращении он продиктует мне. Так что я уверена, что со следующей почтой Вы непременно получите его письмо, которое, конечно, всего полнее осветит Вам картины нашего будущего.

Теперь из личных впечатлений. Когда было то заседание пайщиков, которое решило послать Вам телеграмму с подтверждением принятия отпуска до 1 февраля, то одним из желающих возврата в Москву было сказано в довольно обидной форме: “А если и к февралю вы не вернетесь?” Последовал гул недовольных и уверения, что к февралю театр вернется обязательно. После этого мы уехали в Чикаго, откуда Л.Д. и отправился в Нью-Йорк, где им получены были предложения до будущей весны. Я помню, что когда он вернулся и у нас в комнате в присутствии нескольких немногих стариков стал рассказывать о предложениях, я не выдержала и вмешалась в разговор, говоря, что это невозможно, что вы же сами слышали, как отнеслись к предположению о продлении отпуска после февраля, что никто на это не согласится. “Скажите, кто подпишет телеграмму Владимиру Ивановичу с просьбой хлопотать о дальнейшем отпуске”. И все сидевшие тут сказали, что такой телеграммы они не подпишут. И все же у нас есть сильное течение за то, чтобы остаться. Только пока никто реально не знает, как этого достигнуть. И кто по этому поводу начнет переговоры, поедет ли в Москву или вступит в переписку. Словом, – “И хочется, и колется...” А Книппер со смехом говорит: “Ага, теперь понимаете, что мы переживали, когда решали вопрос – ехать или оставаться 2. Теперь сами так же толчетесь на одном месте и не знаете, как быть!”

Вчера в Нью-Йорке было матине Книппер в пользу Чеховского общества. Матине прошло с большим художественным успехом, но сбор – неважный. Все-таки, надо думать, кое-что очистится.

Посылаю Вам карточку Вас. Вас, снятую в поезде, при поездке в Филадельфию. Снято было еще несколько человек, но надо ждать, когда проявят карточки и отпечатают. Интересные тотчас же пришлю Вам. А эта – забавная, не правда ли?

Милый Владимир Иванович, неужели я Вас увижу нынешним летом. Если б Вы знали, как я нетерпеливо жду этих дней. Только бы Вы были добры ко мне.

Всего хорошего желаю Вам, дорогой Владимир Иванович! Спасибо Вам еще раз за память, за Ваше письмо. Я его показывала многим старикам, но К.С. еще не читал, ведь его не было в театре ни в субботу, ни в воскресенье. При первой же встрече покажу ему тоже.

Будьте здоровы и счастливы, милый, милый Владимир Иванович. Крепко жму Вашу руку и желаю здоровья и радости. Конец письма какой-то вздорный, сумбурный, в комнату набралось много народу, мешают разговорами.

Ваша О.Бокшанская.

P.S. А сейчас я слышу разговор, что пока в Москву о планах писать нельзя, надо сначала вырешить, как и что. Значит, я написала вопреки желанию стариков. Что ж делать. По-моему, они не правы. Вы должны все знать. Только уж Вы меня не подведите, а то мне влетит.

В актерской же среде все эти дела наделали такой переполох, что трудно описать. Что разговоров идет, и что за разговоры! – послушать только. Во-первых, боятся сокращения труппы. Боятся, что останешься не у дел, назначат тебе ехать в Москву, а в Москве без всей труппы тоже делать нечего. И страшно ехать, ведь жизнь у вас тяжелая, бедная. Молодежь, конечно, тотчас же начала разыгрывать легковерных. Как-то на днях так разыграли бедного Тамирова, что доподлинно известно, мол, что он пошел под сокращение, что тот ночь не спал, все мучился. И все главное все знают, безапелляционно так заявляют, что им все известно: сократят таким образом, что, кроме стариков-пайщиков, в поездке останется восемь человек. А еще выдумали, что дирекция нарочно пускает слухи о сокращении, чтобы вынудить всех потом согласиться на сокращение жалования. “Ладно, мол, мы вас всех оставим, но только мы уж не можем при этом условии платить столько же, сколько до сих пор”. И все должны будут принять сокращение жалования. Когда я уверяю всех этих мальчиков, что это вздор и пока еще нет никаких решений, они мне отвечают: “Ну да, вы, конечно, ставленница дирекции, вы дирекцию всегда покрываете, разве вы скажите что-нибудь против нее”.

Ваше письмо ужаснуло нас безотрадностью Вашего положения, положения нашего театра. Как страшно подумать, что всем вам приходиться жить в таких тяжких условиях, с такой трудностью отстаивать театр, нападки на него, так биться, чтобы хоть немного добыть себе на жизнь. У нас ведь труд тоже большой в поездке, Вы оценили, сколько должны отдать актеры нервов, чтобы играть по девяти – по десяти спектаклей в неделю. Но при этом есть хоть тот плюс, что, работая много и упорно, они живут в исключительных, идеальных условиях, да еще откладывают на черный день, да балуют себя всякими покупками.

Надо закончить письмо, т.к. мне несколько раз все-таки пришлось прерывать его, приходили по всяким делам в контору наши, и теперь уже время отправить его, чтобы завтрашний пароход увез его в Европу. Если я что-нибудь не так написала о наших предположениях, не судите строго. Еще раз повторяю, что я не в таком уж абсолютном курсе дела. Но леонидовское письмо Вам объяснит самым подробным образом.

Но прежде чем закончить, хочу Вам описать наш вчерашний день. Стало быть, с 11 часов утра нас возили члены русской колонии – владельцы автомобилей – на своих машинах. Наших собралось на эту поездку довольно много. Поездка была очень-очень мила. Мы даже успели съездить в небольшой соседний городок, катались по парку, по городу, затем нас привезли в ресторан “Русская изба”, где угостили обедом. Оттуда я постаралась уйти до конца, как только начались речи, т.к. нужно было ехать на банкет, о котором я Вам писала в начале этого письма. На банкете я застала очень многих американцев, познакомилась, между прочим, с одной очаровательной дамой, которая специально приехала на наши гастроли из своего имения во Флориде, и очень мало наших. К.С. уж я не дожидалась и, побыв немного, уехала. Как я сегодня слышала, К.С. успел по приезде из Нью-Йорка побывать на этом банкете. Узнав, что наших там было мало, он очень-очень рассердился. Он ведь просил всех быть там. А к тому же многих вообще не было в Филадельфии, да и те, кто оставались, – подвели. Вечером был ужин в русском клубе, но я там не была. Довольно развлечений. Хотела пойти в кино. И вдруг узнаю, что по воскресеньям все закрыто. Стало досадно. А вечером после ужина в кафе пошли мы гулять по улицам и вдруг видим очередь около какого-то кино. Схитрили, оказывается, предприниматели. По воскресеньям запрещены зрелища, а они устроили сеанс кино, начало которого 12 ч. 01 мин. ночи. В этом кино в “хронике” показывали московские празднества, Троцкого, Калинина, произносящих речи, красные войска, митинг в Большом театре. Очень было приятно!

42.

Филадельфия, 4 мая 1923 года

Итак, дорогой Владимир Иванович, решено послать к Вам Ник. Аф., о чем вчера вечером дана была Вам телеграмма. Хотя я уверена, что он услышит от Вас много горьких слов по адресу нашей группы, все же я надеюсь, что Вы будете рады видеть его и непосредственно от него – такого активного работника в поездке – услышать о нашем житье-бытье. Решение послать к Вам Подгорного явилось в связи с подписанием договора на Америку с Хуроком. Условия, о которых я Вам писала в прошлом письме как о предполагаемых с стороны Л.Д.Леонидова, приняты Хуроком без оговорок. Даже, кажется, есть какие-то не столь материальные, сколь моральные привилегии в нашу пользу. Уже после того как я написала Вам, я узнала, что все переговоры наши с Хуроком пока секрет, не подлежащий передаче кому бы то ни было. Но Вы знаете мое отношение к сему: я считаю, что Вы обо всем должны знать первым. Однако, чувствуя, как мне может попасть по пятое число, если узнают, что я без разрешения написала, я позволила себе сделать в конце письма приписку о том, что все мое письмо написано Вам лично от меня лично, но никак не с ответственностью за верность и абсолютность сообщаемого. Простите меня, вероятно, я действительно как-то запугана нашими постоянными секретами и шепотами. Контракт подписан по 1 февраля, т.е., вернее, по какое-то января, так как нам надо еще оставить срок для возвращения. Но при каких-нибудь новых ситуациях возможна и пролонгация его. Об этом уж Вам расскажет лично Подгорный. Если б Вы знали, как я ему завидую, что он первый увидит Вас, что он пробудет у Вас некоторое время, что он увидит Москву и Камергерский. Хотя в смысле количества работы вряд ли ему можно завидовать: ведь ему поручается вся работа по вывозу костюмов и материалов для наших спектаклей нового репертуара. Ник. Аф. выезжает 12-го числа на пароходе “Президент Гардинг”, рассчитывает дней через 10–12 быть в Берлине, где он не может не задержаться по визным делам. На это у него уйдет дней 5–7, после чего он выедет в Вам. По нашим расчетам он приедет к Вам числа пятого, но так уж, для очистки совести, в телеграмме указали срок до девятого июня. К тому же вчера еще предполагалось, что Н.А. может уехать лишь 15-го, но раз нашелся пароход подходящий еще 12-го, он решил не задерживаться, тем более раз мы знаем, что в середине июня Вы хотите ехать на отдых.

Я с грустью думаю, что теперь, до отъезда нашего отсюда, вряд ли Вы напишете нам сюда еще раз. Сегодня пришло письмо от Жени Калужского родителям, где он пишет, что Вы посетили несколько репетиций “Грозы” и очень-очень много для них сделали, раскрыв им их роли и всю постановку 1. А от Вас едва ли будет письмо, Вы нас совсем забыли и редко хотите с нами поговорить. Неужели при встрече в Германии Вы нас всех, и меня заодно, совсем не захотите знать?

Завтра последний день наших гастролей в Филадельфии. Два спектакля: “Три сестры” утром и вечером. И послезавтра в четверть десятого утра мы выезжаем в Бостон, где будем в шесть часов вечера. Часа через два-три после нашего приезда состоится репетиция для сотрудников, обучать которых отсюда выехал свободный в чеховских пьесах Бурджалов. В Босто не первый спектакль на следующий день после нашего приезда, в понедельник 7-го мая. Репертуар Вы знаете. Теперь нам пока только неизвестен репертуар наш в течение двух недель в Нью-Йорке.

Завтра во время переезда назначено заседание правления, как это всегда бывает при наших переездах. Но такого важного и такого волнительного для всех заседания, пожалуй, у нас еще не было. Будет решаться состав исполнителей в пьесах намеченного нового репертуара. В связи с этим выяснится, кто нужен в дальнейшей поездке театра, кто же подлежит сокращению, о котором у нас говорят довольно давно и которое является единственной сейчас темой для разговоров. Ранее предполагалось, что судьба каждого в отдельности участника поездки решится в конце Нью-Йорка или на пароходе при поездке в Европу. Теперь же выплывают совершенно неожиданные комбинации, требующие решения этого вопроса сейчас. Дело в том, что многие из нас решили ехать обратно в Европу на пароходе в третьем классе и тем сэкономить разницу на билете (ведь каждому полагается билет второго класса). И вот при опросе труппы, кого в который класс записывать, что необходимо было решить до сегодняшнего вечера (очень трудно было бы получить билеты на пароход, записав их позднее, пожалуй, даже невозможно), многие стали спрашивать: “А я вообще остаюсь в поездке? Ибо, если я не остаюсь, то я еду в Европу месяц отдыхать, потом работать. Если же я не остаюсь в поездке, то я даю обещание к 1 сентября, как полагается, быть в Москве, до тех же пор в Европу не еду, а остаюсь здесь”. Ведь некоторые из наших приобрели здесь кое-какие знакомства, которые приглашают их погостить. И таким прямой расчет, если они не нужны в работе и должны будут на свой счет проживать где-то (потому что ведь суточные после отъезда из Америки будут грошовые, придется, вероятно, каждому докладывать из сбережений – будь то в Берлине или в Москве) – остаться здесь и пожить в хороших условиях бесплатно. Я слышала даже, что некоторым обещан какой-то заработок, какая-то служба. Сейчас Рипси спешно работает над списками ролей в намеченных пьесах, которые будут обсуждаться на воскресном заседании в вагоне. Говорят, мы поедем с большим комфортом, в пульмановских креслах, что стоит на здешних жел. дорогах немного дороже. Так ездила в Нью-Йорк Книппер и рассказывала о приятности этих кресел с большим восторгом.

Я Вам писала, милый Владимир Иванович, что в прошлую неделю мы сделали не очень много, тысяч около 25-ти. Эта неделя, вероятно, будет тысяч на 30, т.к. сборы с каждым днем поднимаются. С особенным успехом прошел “Вишневый сад”, сделавший три полных сбора, при каждом своем спектакле давший более четырех тысяч. И сегодня на премьере “Трех сестер” полный сбор. И завтра, для прощанья, будет то же.

Посылаю Вам, милый Владимир Иванович, четыре любительские фотографии, которые Вас немного займут, позабавят. Найдете Вы меня в группе университета?

Всего хорошего, дорогой Владимир Иванович. Шлю Вам самый сердечный, самый нежный привет и очень прошу: не забывайте меня.

Ваша Ольга Бокшанская

43.

Филадельфия, 5/V 1923

Милый Владимир Иванович!

Покидая этот дом навсегда, не могу...1, не могу не послать Вам несколько строчек привета.

Только что в спешке последнего акта “Трех сестер”, нашего прощального спектакля здесь, в спешке сборов к отъезду получилось Ваше письмо от 15-го, ужасно нас всех подавившее. И Серг. Льв. и я напишем Вам тотчас же после приезда в Бостон. Мне грустно ужасно, что все отсюда с приветствиями было сделано так неудачно 2.

Милый Владимир Иванович, будьте здоровы, храни Вас Господь. Екатерине Николаевне и всем в театре привет.

О.Бокшанская

44.

Бостон, 11 мая 1923 года

Милый, дорогой Владимир Иванович!

Вот только когда успела я сесть за письмо к Вам, письмо, которое я хотела написать со дня получения Вашего последнего письма, от 15 апреля. Письмо это пришло к нам в Филадельфию накануне нашего оттуда отъезда. Тогда уже было известно, что Ник. Аф. командируется в Москву, и в связи с этим было много дела. В день переезда, в воскресенье, в поезде было намечено заседание дирекции для решения очень важных вопросов еще до отъезда Подгорного. И к этому заседанию надо было подготовить ряд списков и выписок. Думали и надеялись, что это заседание решит многие вопросы окончательно, но, конечно, ожидания не оправдались, разве можно так сразу в несколько часов решить судьбу каждого отдельного члена такой большой организации.

Мне было ужасно горько читать Ваши строки относительно посылаемых в Москву поздравительных телеграмм 1. Так горько, что я не могла не послать Вам тотчас же открытки, если не могу написать письма. А по приезде в Бостон я сразу не успела написать Вам, опять-таки из-за бесконечного количества работы. Первым написал по этом поводу Бертенсон, отправивший свое письмо с Подгорным. Вся душа моя возмущалась, когда Берт. диктовал мне свое письмо, и я решила написать Вам тотчас же истинную картину. Вероятно, письмо мое придет раньше приезда Подгорного, и Вы будете знать от меня точно, как происходило дело с посылкой телеграмм до получения письма Серг. Льв. Никто этих телеграмм и не составлял, кроме Берт. И конечно, он, со своей казенной душой, и виноват. Когда я читала ему вслух Ваше письмо, он не имел духу свалить вину на кого-нибудь и тогда мне говорил, что принимает весь ответ на себя. Только просил, чтобы я никому больше, кроме Подгорного и Л.Д.Леонидова, этого Вашего письма не показывала. А как стал диктовать мне письмо, то вышло, что он “является одним из составителей телеграмм”. Он посылает телеграммы, подписывает их теми именами, кого он находит нужным. А если Вы пишете: “Прошел такой-то юбилей”, успокоительно замечает: “Телеграмма послана”. И когда я ему начала читать эти строки Вашего письма, где Вы говорите: “Неужели нельзя было найти более подходящую форму?”, то он прервал меня: “Ну как же иначе сказать?” А я, прочитавшая письмо одна раньше всех, ответила торжествующе: “Однако вот Владимир Иванович нашел! Только Вл. Ив. один и умеет так точно найти слова, выражающие мысль”. Пришлось ему тогда сознаться, что он “ошибку давал”. Только очень он сердился, когда и Л.Д. все поддакивал: “Да, прав Владимир Иванович, нельзя было так посылать телеграммы, неудобно!” Тут, конечно, во всем казенщина виновата: отправил телеграмму – и готово дело. А сердца и чуткости нет. Милый Владимир Иванович, я сначала напишу Вам о внешней стороне наших дней, а потом перейду к тем вопросам, которые волнуют почти каждого из нас. Стало быть, мы закончили гастроли в Филадельфии при значительно поднявшихся сборах и при все возраставшем внимании и интересе к нашим – как к актерам и как к личностям. Вниманию и любезности филадельфийцев не было границ. Этот город по сердечности приема, пожалуй, не уступал Загребу. На следующее утро после прощального спектакля мы выехали в Бостон. Вагоны оказались чрезвычайно комфортабельными, причем вид их для нас совершенно необычен. В светлом, с широкими окнами, с затянутым ковром полом вагоне стоит ряд больших кресел с одной и с другой стороны вагона, вдоль окон. Кресла эти вращаются вокруг своей оси, так что вы можете и сидеть лицом к окну и смотреть на пейзаж, и сидеть в профиль к окну, разговаривая с соседом, и совсем отвернуться от окна на середину вагона. Конечно, при таком устройстве вагона пропадает масса места, но, кажется, американцы мало этим волнуются. Поездка в таком вагоне стоит для каждого пассажира на 75 центов дороже, чем в обыкновенном вагоне. Но ведь у нас не только отводятся для МХТ прекрасные вагоны, но даже даются специальные поезда. Нынче, при отъезде в Бостон, на перроне и на платформе были вывешены специальные доски с надписью: “Московский Художественный Театр”. И это всех так забавило, что стали снимать фотографии с наших актеров Болеславский, наш присяжный фотограф, или Бодулин, или Володя Родионов – под этими досками. Ехали мы очень удобно и приятно. Единственно, что было утомительно, что выехать пришлось рано, все были сонные, день был солнечный, всех разморило, все дремали в креслах. Дирекция собралась в купе К.С. и заседала до тех пор, пока черномазый кондуктор не предупредил их, что через 10 минут Бостон. На вокзале – встреча, так похожая на встречи во всех городах. Даже, пожалуй, несколько усиленная, т.к. был поднесен хлеб-соль К.С. и произнесена приветственная речь кем-то из русской колонии. Кроме того, встречал мэр города. Приехали мы в 6 часов, а в 8 уже началась генеральная репетиция с сотрудниками. Мы все только заехали в оставленные нам в отелях комнаты, завезли свои ручные вещи, и поскорее отправились в театр. Помещение за кулисами оказалось похожим на чикагский театр – уборные под сценой. Теснота еще большая, чем в Чикаго, вентиляции нет, духота и пыль. Снова сидим мы в маленькой комнатушке, днем и вечером с электрическим светом. Снова у Берт. и Леонидова нет комнаты, снова у нас в нашей клетушке толчется народ с утра до вечера. И нет возможности ни заниматься, ни гримироваться спокойно, ни переодеться к спектаклю. А тут еще прибыла наша новая пишущая машинка (я на ней сейчас и пишу Вам – машина замечательная, великолепная), поставить ее негде, т.к. вообще у нас в комнате всего один стол для писанья, размером вполовину меньше, чем дамский письменный столик. Пришлось извернуться так. Вынули машину из ящика, в котором она прибыла, поставили этот ящик у стены, как стол. И машинку на него водрузили. Так и пишу на этом зыбучем основании.

Премьера наша прошла в отношении спектакля благополучно. Но сбор был не полон. При полном сборе между 4 500–4 800 мы сделали всего 3 500. А потом сборы понизились, так что сейчас на круг идем 2 000–2 500. Пресса была блестящая и о “Федоре”, и о “Дне”. На “Федоре” пресса была даже два раза, один раз на премьере, когда играл Москвин, и следующий раз на спектакле с участием Качалова, К.С. и Пашенной. И опять очень-очень хвалили.

Я так давно Вам не писала отсюда, что у нас уже успел пройти не только весь “Федор”, но даже вчера успела пройти премьера “Дна”, с большим снова художественным, но не полным материальным успехом. Здесь ведь русских ужасно мало, и надо еще удивляться, что столько американцев приходят на наши гастроли. Интерес среди американской интеллигенции к нашему театру громадный.

У всех нас до отъезда Подгорного было очень много дела, потому что все время шли заседания дирекции, требовавшие подготовки разных материалов и по нашей части. Заседали всегда, как имелось свободное время. Как-то даже заседали ночью, после спектакля, даже после двух спектаклей в этот день. Собрались к 12 ночи у К.С. и сидели часов до четырех. Подгорный обо всем этом Вам подробно расскажет, конечно. Но всего все-таки не вырешили. Разбирались составы в пьесах нового репертуара, обсуждалось возможное, даже обязательное сокращение, но так до сих пор и не вырешено окончательно, кого сокращают, кого оставляют.

Вопрос сокращения сейчас самый волнительный, самый интересный для всех. Был еще случай поволноваться. Ему отда ли два-три дня, но вопрос этот вырешился и сейчас волнует немногих. Вопрос этот был вопрос о налоге. Перед отъездом из Америки встала перед нами необходимость заплатить подоходный налог. Об этом знали некоторые члены нашей администрации, как Л.Д.Леонидов, Румянцев, но мы никто об этом ничего не знал. И вдруг все узнают, что надо уплатить 8% с того, что каждый здесь заработал. Платить отчисления для уплаты налога еженедельно, вероятно, не было бы разорительно ни для кого, но уплатить сразу свыше 100 долларов тому, кто получает по 60 в неделю, показалось очень страшно. Правда, тут же узнали мы, что возможно уменьшение наших платежей наполовину. Но и уменьшенная сумма пугала всех. И вот вчера пайщиками было решено следующее: Те, кто получают еженедельно меньше ста долларов, налога сами платить не будут. За них заплатит театр, т.е., вернее, пайщики. Сами же пайщики и те из не пайщиков, кто получает 100 и больше, налог заплатят сами. Все мы, молодежь, страшно обрадовались такому решению, пайщики ни рады, ни не рады, им все равно пришлось бы платить. И больше всех обижены не пайщики, получающие сто и больше, тем, что за них театр не платит. Вообще с этим будут еще треволнения, т.к. многие собираются персонально ходатайствовать о сложении налога. Л.Д. сейчас как раз в Нью-Йорке. Он поехал одновременно с Подгорным. Проводит его, заодно и наладит дело о налоге, о сложении или возможном уменьшении общей суммы.

Но самым неисчерпаемым источником разговоров является разговор о сокращении. Оно и понятно. Кроме тех нескольких из наших, кто самовольно уезжает, должны будут уехать те, кто окажется не нужен здесь. Вы, конечно, понимаете, что если кто-нибудь окажется ненужным здесь, неужели он может рассчитывать, что он нужен в Москве. Из Москвы письма приходят одно безотраднее другого. Жизнь трудная, заработков нет. Положение театров ужасающее. Конечно, всем страшно, что они могут оказаться лишними в поездке и их “сократят”. Многие из нашей молодежи уверены, что все это решено, что списки уже готовы, и что я прекрасно знаю, кого рассчитают. Но я, конечно, ничего не знаю, так как вообще вопрос еще окончательно не решен. И вот всякий подходит ко мне и спрашивает: “Кого же сократят? Ведь вы наверное знаете”.

Это ужасная вещь, это сокращение. Вы подумайте, вдруг оказаться выброшенным. Все как-то оторвались от Москвы, все попривыкли к хорошей жизни, к хорошим заработкам. И вдруг – голодовка, неудобства. Да, тут-то многие могли бы понять, как они не ценят того, что сделал для них театр. Это ужасно, до чего все принимают свое участие в поездке как должное. Действительно, как Вы пишете, милый Владимир Иванович, это ведь редкое, исключительное счастье для всех, кто попал в поездку. Мог ли бы какой-нибудь Касаткин или Володя Родионов, даже кто-нибудь из молодых артистов наших мечтать, что он побывает в Париже, в Берлине, в Америке. Да еще как побывает! С театром, окруженные величайшей славой. Могли ли они думать, что на них будут смотреть люди как на существа высшего порядка, как на божество.

Я Вам скажу, милый Владимир Иванович, мне было просто совестно как-то в Филадельфии, когда нас возила кататься за город группа русских выходцев. Некоторые из них подходили к нашим артистам, сидевшим в автомобилях, и говорили: “Дайте мне Вашу руку, позвольте мне пожать ее. Как народ в церквях, при проходе высшего духовенства, старается коснуться их рясы, так мы стараемся, так мы мечтаем коснуться вашей руки”. В этой группе не было даже К.С., единственного человека из ездящих с нами, к которому могли бы быть обращены такие слова. И вообще преимущественно была молодежь.

Я думаю все-таки, что этот вопрос – вопрос сокращения – будет решен скоро, ведь надо же объявить всем участникам их судьбу, многие из них в зависимости от этого решат планы своего будущего.

Здесь наши артисты снова встречают очень внимательное и гостеприимное отношение к ним. Завтра, в воскресенье, когда у нас нет спектакля, предполагается возить всех нас в автомобилях по городу и за город. Это уж так, всех огулом. А первачи наши все время ублажаются поклонниками. Смешно рассказывал вчера Москвин, как он развлекался днем. Шел по улице и решил дать почистить ботинки. Здесь ведь для того, чтобы почистить ботинки, надо взобраться на такое высокое кресло (их несколько в ряд стоит или на улице или внутри специального магазина) и поставить ноги на подножки по сторонам кресла. Потом можете приниматься за чтение газеты, а негритос старается над вашими ботинками. Вот Москвин и устроился на этом эшафоте. Проходит какой-то господин, смотрит на него очень внимательно. Останавливается. Потом взбирается на кресло рядом с москвинским. А ботинки у него, у господина, блестят, как новые. Но все-таки дает их чистить, а сам глаз с Москвина не спускает. Наконец спрашивает: “Вы Москвин?” – “Да”. – “Ах, я так счастлив, позвольте познакомиться и т.д.”. Начинается разговор, полный комплиментов по адресу театра и Москвина. В это время ботинки уже вычищены. Господин спешно платит за себя и за Москвина по гривеннику и приглашает: “Позвольте вас покатать на автомобиле, показать вам город”. И поехали. Катались, обедали, опять катались. Теперь уж друзья и приятели.

Я думаю, сегодняшнее мое письмо все-таки не вышло таким, каким оно мне представлялось все эти дни, когда так хотелось написать Вам и не было минуты свободной. Здесь пока дни проходят на манер московских. Как с утра приедем в театр, так уходим только на обед в соседний ресторанчик, и потом опять, не заходя домой, обратно в театр. Эта постоянная суета, сегодня еще к тому же выдача жалованья, эта необходимость то писать письмо, то спешно его вынимать и писать что-нибудь по текущим вопросам, не дают возможности сосредоточиться и собрать мысли. В этом случае у меня всегда надежда на те дни, когда идут чеховские пьесы, во время которых я могу работать целый вечер, не связанная выходами.

Сегодня я приду домой и снова перечитаю Ваши последние два письма, которые Вы писали два воскресенья подряд 2. Если б Вы знали, как ясно я Вас себе представляю, когда вижу Ваш почерк на этих длинных узких листах, когда читаю Ваши слова, Ваши фразы, Ваши мысли, такие Ваши и только Ваши. Никто так не умеет писать. Неужели я Вас увижу? Ну, неужели? Так ясно вижу Ваш кабинет, Вас за столом, Вашу улыбку... Кажется, что мы из Москвы давно, что последняя моя встреча с Вами на станции, меж двух поездов, была в далеком сне 3. А думаю о Вас, о тех днях, когда я часто, постоянно Вас видела, и так ясно все представляется, будто это было вчера.

Кончился спектакль, уже почти все разошлись. Сегодня К.С. жалуется на нездоровье, на жар и усталость. И мы с Рипси хотим непременно довезти его домой сами. К тому же идет дождь, нельзя его отпустить одного. Он очень одинок стал, очень. И все время это чувствует и мучается этим. Я не то чтобы боюсь его, но я чувствую какую-то стесненность с ним. И мне всегда кажется, что ему неловко отказаться, если мы предлагаем ему поужинать с нами или пойти вместе домой. И приходится быть с нами, когда ему вовсе этого не хочется. Но сегодня ни за что нельзя его отпустить домой одного. Хотя и вчера мы с Рипси отвезли его домой. Ведь тьма на улицах, он в городе не разбирается, моросит дождь... Рипси уж вышла на подъезд, чтобы не прозевать его. Надо кончать письмо.

Всего хорошего, дорогой, милый Владимир Иванович. Желаю Вам радости, веселости, ярких, ярких дней.

Ваша О.Бокшанская

45.

Нью-Йорк, 25-го мая 1923 года

Милый Владимир Иванович!

Наконец-то я снова в театре и с театром. Эти дни, когда я была в Бостоне одна, были ужасны. Пока театр был там, все-таки нет-нет – кто-нибудь да забежит, и Рипси приходила утром и днем на короткий срок (она была, конечно, перегружена работой), и вечером после спектакля сидела у меня подольше. Все-таки хоть что-нибудь я знала о театральных делах. Но когда театр уехал, у меня было такое чувство, что я осталась совсем одна на Божьем свете. Можете поэтому представить себе мое состояние, когда поезд мой подходил к Нью-Йорку. Я оправилась уже совсем, даже слабости той нет, которая была первое время, как я встала с постели. И постепенно вхожу в жизнь театра. Конечно, сразу пришлось посидеть над денежными делами, которые с моим отсутствием пришли в некоторый дезордр*. И письменной работы накопилось. Но вот уже три дня, как я в театре, и все почти приходит в прежний налаженный порядок.

Первая наша неделя здесь нас не радует по сборам. Первые два спектакля “Федора” дали 1 800 и 1 900. Следующие за ними два спектакля “Дна” дали 1 400 и 1 300. Сегодня и днем и вечером “Три сестры” (1 300 и 3 000 с чем-то – еще нет рапортички из кассы). Завтра днем и вечером “Вишневый сад”. Сборы, вероятно, будут хорошие: и пьеса нравится, и день субботний.

На следующей неделе репертуар такой: понедельник, вторник “Федор”, среда, четверг “Вишневый сад”, пятница (два спектакля) “На дне”, суббота (два спектакля) “Три сестры”. И финиш. На последней неделе у нас условия с Гестом уж не по контракту, а на процентах: его 25% и наши 75%, за вычетом всех расходов, т.е. проценты исчисляются с чистой прибыли. Гест смотрит на дело пессимистически и уверяет, что процентов исчислять не придется, ничего не отчислится. А Л.Д. страстно хочет, чтобы отчислилось хоть немного, но только чтоб была прибыль.

Хотелось бы мне Вам написать, как кончили мы вторую бостонскую неделю, да не знаю, как видите, еще недостаточно вошла в курс дела. Рапортичка недельная сдана Румянцеву, которого сегодня в театре не было. Слышала только, что очень хорошие сборы сделал “Вишневый сад”, все три спектакля тысячи по четыре. “Три сестры” прошли хуже, вероятно, тысячи на 3 000. Но общий приход за всю неделю мне не известен, к сожалению.

Сейчас у нас злоба дня – платеж подоходного налога. Налог этот зверский, 8% с дохода и, кажется, девятый процент – городской. Прожиточный минимум, который снимается с дохода, как не подлежащий обложению, крайне низкий, тысяча в год, так что на наши пять месяцев придется немного более четырехсот долларов. Кроме того, могут принять во внимание, что у актеров есть специальные траты на гардероб, на грим, на полотенца и т.п. Тогда могут снять еще кой-какую сумму. Л.Д. работает ежедневно по этому делу, встречается с рядом лиц, информирующих его о здешних правилах и обычаях; в бюро Геста сидит специальный человек, заполняющий соответственные персональные бланки и анкеты. И в бюро, и у нас составляются списки, отчеты. Нет сомнений, никаких нелегальных комбинаций мы придумывать и проводить не станем, особенно памятуя о будущем сезоне, но слишком обидно было бы заплатить то, чего можно было бы и не платить, что здесь никем не платится. Л.Д. придется работать по делу налога всю будущую неделю, мы же будем заняты распределением кают, всякими наставлениями всем нашим относительно багажа, словом, всеми подготовительными перед отъездом делами. Думаю, что и будущая неделя, и те четыре дня, что мы проведем в Нью-Йорке между днем закрытия сезона и днем посадки на пароход, пройдут безумно быстро, так что и не оглянешься.

Сегодня послали мы Вам телеграмму относительно Фанни Карловны. Болеславский получил от мужа ее письмо, что она умирает, и единственное, что хотелось бы для нее сделать, это отправить ее в Крым доживать последние дни в хорошей обстановке. В Крыму ее приютят знакомые, но на поездку туда денег нет. Театр ассигновал для отправки Ф.К. пятьдесят дол ларов, Болеславский от себя внес 25, Лужский 5. Кроме того, один совсем неизвестный Вам человек, доктор Шефтель, просил присоединить 16 1. Это вышло вот как: у нас до сих пор в “Трех сестрах” и в “Вишневом саде” на гитаре играл за сценой сын Пети Бодулина – Коля. Как-то в Бостоне случилась накладка: Коля не пришел во время второго акта за кулисы и “Ночи безумные” пришлось петь без гитары, хотя у обоих офицеров на сцене в руках было по гитаре. К.С. страшно рассердился на такую небрежность. Коля было объяснял это всякими недоразумениями, которые с ним случились, из-за которых он не мог быть на сцене, но К.С. и слышать не хотел и сказал, что он больше не хочет Колиного присутствия на сцене. Пришлось искать гитариста для чеховских пьес. Оказалось, что может играть доктор Шефтель, милейший человек (Ник. Аф. знает его хорошо, он его лечил), привязавшийся к театру страстно. Когда он узнал, что ему будут платить по 2 дол. за спектакль, то сказал, что хотел бы пожертвовать свой заработок какому-нибудь нуждающемуся музыканту. И Серг. Льв. предложил отправить эти деньги Фанни Карловне. Тот с радостью согласился и очень просит принять его скромный подарок. Таким образом, собралось 96 долларов. Тогда Серг. Льв. присоединил от себя 4 дол., сумма получилась круглая, и телеграмма пошла Вам. У нас нет возможности сейчас переслать Вам деньги, чтобы пополнить кассу МХТ в Москве, но, думаю, это удастся сделать тогда, когда в Москву поедут наши, собирающиеся отпуск провести в ваших палестинах. Попросим Лужского или Гудкова захватить и эти сто долларов.

Дорогой Владимир Иванович, надо кончать писать письмо, от которого меня часто отрывали по делу. Теперь спектакль кончился, скоро полночь, надо скорей опустить письмо в ящик, иначе оно не уйдет завтра.

Сегодня получила весточки от Н.А.Соколовской, Шуры Митропольской и Михаила Герасимовича, которым была очень рада. Давала читать К.С. и старикам, которым ведь так интересна каждая строчка из Москвы.

Сегодня также узнала, что в телеграмме Вашей было мне поручение сделать покупки для милой моей Екатерины Николаевны. Конечно, это я сделаю с радостью, страшно гордая, что Екатерина Николаевна доверилась моему вкусу. Жаль, не знаю, сколько купить, каких цветов. Но надеюсь все же исполнить поручение к удовольствию Екатерины Николаевны, которой шлю самые нежные поцелуи.

Простите, что в машинке разорвался лист этого письма. Переписать письмо времени нет.

Милый Владимир Иванович, шлю Вам привет и желаю здоровья и радости. Бесконечно рада мысли, что увижу Вас скоро.

Пожалуйста, кланяйтесь Ник. Аф. и скажите ему, что завтра ему напишу о финансовых делах как самая почтительная подчиненная.

Ваша О.Бокшанская

46.

Фрайбург, 24 июля 1923 года

Дорогой, милый Владимир Иванович!

Пишу Вам в мои именины и рассчитываю так, что письмо это Вы получите в Ваши именины 1. И хотя в тот день мы все Вас здесь вспомним с нежностью и любовью и пошлем Вам наши поздравления, – я хочу заранее еще в этом письме поздравить Вас и пожелать Вам радости и в этот день, и во все следующие, словом так, чтобы радость была без конца.

Вот уже пошла вторая неделя, как я здесь. Ольга Леонардовна с необыкновенной добротой и заботливостью отнеслась ко мне и помогла мне устроиться великолепно. Я живу в том же комфортабельном доме, что и она. Это не пансион, а частный прекрасный дом-особняк, где кроме нас троих – Ольги Леонардовны, ее племянника Левы и меня, – живут хозяйка дома с двумя сыновьями и молодая немочка-студентка. Комнаты прекрасные, из окон вид на горы, проведенная вода, чисто, тихо. Константин Сергеевич живет довольно далеко, езды по трамваю минут 20–25, но так как в санатории (он ведь живет в санатории) не позволяют стучать на машинке, ему приходится ездить ко мне на целый день 2. Обыкновенно он приезжает тотчас после 11-ти утра и остается у нас до 7–8 веч., обедая у нас. Все время, что он здесь, мы сидим у меня в комнате и беспрерывно пишем. Обеденный перерыв стараемся сократить насколько возможно, чтобы не терять времени, так как за то время, что Конст. Серг. был здесь один, он набросал очень много черновиков. То, что написано довольно разборчиво, он оставляет мне для переписки. Эту работу я делаю утром, до его прихода. Здесь ведь так рано ложатся спать, что я совершенно свободно просыпаюсь часов в семь утра и около восьми уже встаю, навалявшись в постели вовсю. Из этого описания моего дня Вы видите, что времени свободного у меня почти нет: утро, день проходят в занятиях, до начала восьмого вечера, когда, после ужина, я освобождаюсь. Тут-то я наконец выхожу погулять с Книпперами часа на два. Больше не удается, так как Ольга Леонардовна и Лева, во-первых, много гуляют днем и к вечеру устают, а во-вторых, стараются вести правильный образ жизни.

Но сегодня – вот уж третий день, что я гуляю, или почти гуляю. Третьего дня К.С. уехал для свидания и прощания с Игорем в ту санаторию, где Игорь живет, и вернется только завтра утром 3. Уезжая, он оставил мне работу, но не очень большую. И мы сразу распорядились моим свободным временем: третьего дня на автомобиле на целый день уехали осматривать горы и долы, вчера я отбарабанила тот урок, что задал мне перед отъездом К.С., гуляла и вечером ходили в кино, а сегодня по случаю именин совсем свободна, гуляла, принимала подарки, получала поздравления и сейчас, чувствуя громадную радость от полной своей свободы, села за письмо к Вам. Завтра приедет К.С., вечером мы с ним позанимаемся несколько немногих часов, а со следующего дня, с утра, снова начнем свои длинные занятия. Останемся здесь до 29-го, когда выедем все вместе в Берлин. 30-го будем в Берлине, а 31-го выедем в Варен, где назначены репетиционные занятия. 1-го августа К.С. намерен во что бы то ни стало начать репетиции, чтобы не терять ни одного дня. Вероятно, Вам уже сообщил Бертенсон, что репетиции будут в Варене. Для нас, фрайбургцев, это была совершенная новость. Я уехала из Берлина, снабженная поручением убедить Константина Серг. в необходимости назначить репетиции в Берлине. К.С. этим обстоятельством очень огорчен. Он сильно протестовал против занятий в городе, а Варен или какое-нибудь другое местечко привлекали его отсутствием соблазнов для наших актеров. Но, конечно, он прекрасно учитывал то, что, если репетиции не будут в Берлине, ему будет чрезвычайно трудно совместить и репетиции, и просмотр декораций, которые будут писаться в Берлине, и визиты к зубному врачу, в которых он сильно нуждается, и необходимость экипироваться непременно в Берлине.

Нас же с Ольгой Леонардовной известие о Варене просто убило. Ольге Леонардовне надо и одеться для “Лап жизни”4, и одеться для своей собственной жизни, и хочется пожить с племянницей Ольгой Константиновной 5. У меня – почти то же: и портниха, и дантист, и желание пожить у папы и мамы. Но наших протестов никто не слушает, и все будет так, как решат наши администраторы.

Писали ли Вам, что Марья Петровна Лилина не едет в поездку (может быть, приедет только в Лондон) из-за необходимости быть с детьми? Решено поэтому взять с собой в Америку Евгению Михайловну 6. Я за нее страшно рада, вероятно, она уже потеряла надежду, что ее вопрос разрешится так благополучно.

Репертуар решен так: “Штокман” с Качаловым (К.С. должен был ему написать письмо, в котором он просит принять эту роль в постоянное наследственное владение), “Хозяйка гостиницы”, “Иванов”, “Лапы”, “Карамазовы” и “Мудрец”. Гастроли должны начаться в Берлине 26-го сентября. С этого момента начнется усиленная реклама в Америке, которая будет питаться отзывами о нас в Германии и в Англии.

Милый Владимир Иванович, я страшно виновата перед Вами, что в каком-то совершенно несвойственном мне трансе уехала из Берлина и забыла дома все: и тот список членов 1-й группы в Москве, который должен был бы обсудить К.С. вместе с дирекцией (относительно дальнейшей оплаты тех или иных), и паспорт. А пока я успела выписать эти бумаги из дому, переслав по почте ключик от чемодана, в котором они хранились, К.С. уехал к Игорю. Так что показать К.С. этот список мне удастся только по его возвращении, завтра. Но все равно, я уверена, что он не возьмет на себя решение этого вопроса единолично. А так как 1 августа не за горами, то, я уверена, он отложит это дело до первого собрания дирекции, вероятно, тотчас после съезда в Варене. Во всяком случае, я тотчас же по приезде в Варен напомню членам дирекции о срочности решения этого дела и непременно напишу Вам о том, как и что решено. Не сердитесь на меня, милый Владимир Иванович, что в этом деле я оказалась такой забывчивой и растяпистой. Больше никогда не буду.

Как бы я хотела знать, как кончились Ваши визные дела, едете ли Вы в Женеву, в Испанию, когда?7 Когда Вы будете в Берлине? Если Вам будет не очень трудно, милый Владимир Иванович, напишите мне об этом на адрес моей берлинской квартиры.

Прошу Вас, милый Владимир Иванович, передайте Екатерине Николаевне следующее: что я очень благодарю ее за весточку из Карлсбада, которую я получила в день отъезда из Бер лина, перед тем, как ехать на вокзал. Поэтому я уж не могла лично отправиться в отель, узнать относительно ее шарфа и попросила мою маму сделать это в мое отсутствие. В первом же мамином письме она мне сообщила, что была там, ей сказали, что шарф найден и спрятан у них в конторе до возвращения Екатерины Николаевны в Берлин, как и указано в полученном ими письме Екатерины Николаевны.

Милый Владимир Иванович, желаю Вам и Екатерине Николаевне отдохнуть и приятно провести время в Ваших путешествиях. Не забывайте меня, не вычеркивайте меня окончательно из минут и часов Вашей жизни и, пожалуйста, не говорите мне так часто о том, что мое секретарство у Вас кончено и навсегда. Неужели же Вы совсем от меня отречетесь?

Ваша Ольга Бокшанская

47.

Варен, 5-го сентября 1923 года

Дорогой, милый Владимир Иванович!

Прошло много дней, десять дней уж прошло, как Вы уехали 1. За все это время у меня было ужасно много работы: как вернулась я в Варен, так и засадили меня за машинку часов по десять в день. Пришлось переписывать многое из “Карамазовых”, так как Леонид Мир. добавил и переделал кое-что в “Мокром”. Надо было заниматься с К.С., он торопился послать в Америку следующую часть своих воспоминаний.

Кроме того, Вас. Вас. начал репетиции народной сцены “Мокрого” и определил меня в “дочери хозяина” (кажется, раньше была Воробьева). Вот и вышло так, что день занят весь, по минуткам расписан.

В радостной суматохе приезда, в начале работ Вы, вероятно, и не заметили, что я так долго не писала Вам, целых десять дней прошло. Но теперь буду аккуратна, буду писать, как и в прошлом году.

С Вашим отъездом “кончилась сказка, умерло лето”... жизнь началась однообразная, волнуемая чем-то будничным, скучным. Через день после Вашего отъезда уехал Леон. Дав. в Прагу, откуда вернулся в субботу, а в воскресенье, 2-го, вся дирекция собралась в Варене для решения положения. Из-за чрезвычай ной своей занятости, постоянного сидения дома, из-за того, что с воскресенья не удалось ни разу посидеть с нашими “директорами” так, чтобы узнать обо всем досконально, я плохо осведомлена обо всем, что привез Леонидов из Праги. Знаю только, что гарантии ему не удалось получить, взять же театр на риск хотя и была возможность, но он от нее предпочел уклониться (решение это закрепила и наша дирекция). Была возможность получить театр и в Берлине, но от этого дирекция тоже уклонилась. Поэтому вынесли постановление немедленно и срочно хлопотать о визах во Францию (которые в принципе, кажется, уже обещаны, необходимо только все это дело оформить) и тотчас же по их получении ехать в Париж, где заниматься репетициями до начала сезона (12 октября). В Америку решено выехать 3-го ноября (вероятно, на пароходе “Аквитания”). Приедем туда приблизительно числа 11-го, открытие же намечено на 19 ноября. Приблизительно рассчитано, что французские визы будут готовы к числу 12-му сентября. До этого времени все остаются здесь, в Варене.

Это, конечно, не всех радует, потому что настроение здесь достаточно неприятное – не у нас, на нашей стороне, а в городе 2. Конечно, Леон. Мир. нервит сильно, хочет отсюда уехать раньше других, в конце этой недели, и дожидаться всех в Берлине. К тому же вот факт, на который он (Леон. Мир.) налетел вчера: выходит он из ресторанчика, где всегда обедает (где обедали и Вы). К нему подходят двое господ-немцев, рекомендуются: один – чин варенской полиции, другой – из шверинской полиции. Последний объясняет, что в Шверин поступило сообщение, что в Варене собралась очень большая группа русских. Зачем? Почему? Запросили варенскую полицию. Та ответила, что это – группа русских артистов живет на отдыхе. Шверин все-таки на этом не успокоился и решил послать своего полицейского проверить это. Разговор весь ведется очень спокойно и доброжелательно, но вопросы ставятся самые подробные: кто вы? что делаете? почему именно сюда приехали? когда уедете? Кто может о вас дать сведения? Леон. Мир. на все это ответил спокойно и с достоинством, но разнервился от этого допроса немало. И в городе, конечно, мы везде слывем за богатых американцев и вызываем недоброжелательство. Пока же сидим на нашей дачной стороне, всего этого не чувствуем.

Дни стоят холодно-солнечные, только изредка дожди, и то больше по утрам да ночью. Вас. Вас. почти все дни отдает “Карамазовым”. К.С. сейчас занят “Трактирщицей”, иногда есть репетиции по “Штокману”. “Иванов” пока отложен, со времени Вашего отъезда едва ли было больше одной репетиции, “Лап” и “Мудреца” не начинали. В городе Гремиславский и Дима Качалов работают над декорациями, бутафорией, но, вероятно, ко времени нашего отсюда отъезда всего не закончат, останутся после нас и приедут уж со сценическим имуществом дополнительно в Париж. Костюмы у Мар. Петр.3, проверены, просмотрены, отдано, что нужно, в химическую чистку. Но новых костюмов и ремонта старых не начинали, т.к. все здесь чрезвычайно дорого, не дешевле, чем в других странах. Да и невозможно нашим исполнительницам из-за репетиций поехать в город для выбора материй и примерок. Фалеевы разобрали гримерные ящики, составили смету, сумма вышла очень большая, вероятно, будет обсуждаться: что-то семьсот – семьсот пятьдесят долларов на одну гримерную часть.

То, что мы через неделю-две уезжаем в Париж, почти никого не волнует радостно; причина этому – будут слабо платить. А без денег в Париже скучно. Платить предполагается и за репетиционное, и за спектакльное время из расчета 20% американского жалованья. Это очень мало. Теперь доллар в Париже стоит что-то 18 франков (в наше время он был 13–15), но ведь и жизнь соответственно вздорожала. Когда мы там были, на жилье уходило не менее 35–40 франков в день, а теперь наши минималисты будут иметь 12 дол. в неделю, т.е. 216 франков, в день это 31 франк. Молодежь нашу это уже смущает и волнует. Из американских же сбережений уж многое, если не все, ушло. И вот мы опять попадаем в Париж “накануне денег”, перед Америкой, как и в прошлый раз. А уж больше в Париж, вероятно, не попадем, поэтому “сувениров” всем хочется купить там побольше. Ах, только бы не было, из-за малых денег, того отвратительно-злобного и придирчивого настроения, как было в начале прошлогодней поездки, когда пришлось очень жаться в Берлине.

Да, написала я Вам, что, вероятно, числа 12-го мы уедем из Германии, но за это время у меня уже успели перебывать несколько человек, и, по всем видимостям и разговорам, не выедем мы отсюда раньше, чем числа 15–18-го. Ну что ж, пусть, только бы не застрять. Вероятно, с концом этой недели или с началом будущей понемногу прекратятся репетиции: Леон. Мир. хочет заранее переехать в Берлин. Вас. Вас. необходимо там до отъезда во Францию пробыть несколько дней, почти у всех будут последние покупки и дела, К.С. выписал семью сю да, вероятно, придется с ней снаряжаться во Францию тоже не без хлопот. Поэтому несколько дней для устройства личных дел придется труппе дать.

Теперь напишу Вам, милый Владимир Иванович, как окончился кореневский вопрос.

Дирекция опасалась вести выжидательную политику; могло случиться, что Коренева все-таки уйдет, а другую актрису мы не найдем. Поэтому поступили по одному из предложенных Вами способов, послали ей официальный запрос в таком роде: К.С., мол, передал в дирекцию Ваше к нему письмо 4. Не получая от Вас подобного же уведомления, дирекция просит разъяснить: является ли письмо к К.С. официальным или частным. Лидия Мих. заволновалась, призвала для помощи Качалова и через него же передала дирекции письменный ответ, приблизительно такой: я просила К.С. поговорить со мной, помочь мне разобраться в ряде вопросов. К.С. отказал. Что ж делать, постараюсь разобраться сама. Но так как с К.С. как с режиссером расстаться не могу, прошу считать меня оставшейся в театре.

После этого К.С. велел ее снова вызывать на репетиции, собирался с ней говорить (и она с ним, кажется, тоже), причем решил поставить ее на общее со всеми актрисами положение, т.е. занимать на выходах, дать во всех ролях дублерш в правильной очереди. Из-за этого уже было стали возникать мелкие частные конфликты и недовольства с ее стороны, но на это внимание не обращается, и когда, после всяческих ее недовольных восклицаний: “Как, значит, у меня все-таки моей собственной ни одной роли не будет?!” Вас. Вас. спрашивает К.С., как быть? К.С. неизменно отвечает: “По пять дублерш ей надо назначить, только тогда спокойным можно быть!” Как видите, вопрос этот стоит далеко не на спокойной точке, и Вас. Вас. продолжает утверждать, что он, как на вулкане, как в Мессине...5.

На днях тихо и келейно отпраздновали юбилей (20-тилетний) Ник. Афанасьевича. Юбилей-то был 29-го, но праздновали, кажется, 31-го. Праздновали весьма незатейливо: составили поздравительную бумагу, после репетиции прочитали ее, старики обняли его, расцеловали. А в бумаге сказано, после всех приветствий, что ему поднесут жетон, надо его только заказать. Волновался Ник. Аф. от всего этого ужасно, даже ответить не мог, комок в горле стоял. И счастлив теперь безумно, т.к. жетон-чайка предмет его давнишних мечтаний.

Вчера Ник. Аф. принимал у себя “стариков”, и сегодня Вас. Вас. пресмешно рассказывал, как он в половине третьего утра возвращался домой и заблудился в приозерных улочках на той стороне; как мимо него прошел полицейский страж, потянул носом, почуял винный аромат, остановился, подсвистнул второго стража; как вдвоем они начали его расспрашивать: куда идет? откуда идет? почему дороги не знает? – как любезно ему дорогу указали и предупредили только, чтобы не забыл свернуть с дороги налево, в свою дачу.

Видите, какими мы здесь пустыми разговорами иногда занимаемся, от каких пустяков смеемся.

Сильно развит у нас грибной спорт. Все свободные от репетиций отправляются тотчас же в лес и состязаются в количестве собранных “благородных” грибов. А Настя Румянцева даже уверяет, что ей приказано грибы собирать для экономии, чтоб на ужин много не тратить. Жизнь дорожает у нас невероятно, но и доллар сейчас дошел чуть ли не до пятнадцати – шестнадцати миллионов.

Все-таки скучно здесь, надоело ужасно. Хочется в большой город, хоть в кино сходить, не то что в театр.

Милый Владимир Иванович! Если б Вы знали, как это грустно думать, что Вы так далеко, что так много-много дней пройдет до тех пор, когда я Вас снова увижу... если б Вы знали, какие чудесные воспоминания в этих минутках, получасах, что я Вас видела, дрожат во мне. Ах, Вы все это так хорошо знаете!

Кланяюсь Вам, Екатерине Николаевне, всем нашим театральным, московским низко. Приятно ли Вы приехали? Кончились ли все злоключения последнего дня берлинской багажной эпопеей? Никто и ничто не нарушило той приятной четверти часа приезда, которую Вы особенно любите?

Подумайте, как смутно было у меня на душе в те минуты, что Вы отъезжали от “Цоо”*, что я, расставшись со всеми, села не в тот номер трамвая и заметила это только тогда, когда вагон подъехал к своей конечной станции и мне кондуктор сказал, что дальше вагон не пойдет, надо выходить. Так рассеянно я поглядела на номер стоявшего трамвая, что заметила только, что на нем одна буква, то, что мне нужно. Нужен же был “Иот”, а села в “Ф”. Вот и заехала далеко, думая все о своем – грустном, печальном и волнительном.

Ваша Ольга Бокшанская

48.

Берлин, 15 сентября 1923 года

Милый, дорогой Владимир Иванович!

Вот Вы теперь, наверно, говорите про меня, что я “изменница”, говорила, что буду писать чаще прежнего, а на самом деле совсем не пишу. Всего только второе письмо. Но, право, это не от измены, а потому, что работаем страшно много. Вероятно, Вам и Сергей Львович написал, как много пришлось все это время работать. Сегодня суббота, я переехала в Берлин в понедельник вечером, и за все это время была лишь два раза на улице – оба раза по вызову в магазин Ладыжникова для встреч с нашими 1. Все остальное время сидела над переводом списка нашего имущества на французский язык и над перепиской переделанного текста “Карамазовых” для уезжающего сегодня в Париж Сергея Львовича. Ему там должен понадобиться полный текст. Вчера вечером наконец закончила все эти дела и чувствую себя так прекрасно от сознания, что могу свободно и спокойно сегодня пойти в город по своим делам, без вечного расчета: успею ли я все сделать, как распределить занятия, чтобы все исполнить, что заказано от одного, от другого...

Мы до сих пор точно не знаем, когда едем. Предполагается, что отъезд будет 18-го вечером. Значит, в Париже мы или 19-го вечером, или, если в Кельне не захватим нужного нам поезда, – 20-го утром. Здесь останутся только Гремиславский и Дима, которые будут работать и, по мере изготовления, присылать нам декорации. В Париже открываем 12-го. Было предложение начать раньше, но Гремиславский не поспеет с декорациями; пришлось, к сожалению, отказаться. И в конце наших парижских гастролей может произойти нежелательное сокращение. Мы предполагали выехать 3 ноября из Шербурга. А тут пришло известие от Геста, что он налаживает нам отъезд 30 октября, на “Олимпике” и вошел с пароходной компанией в переговоры. Мы ужасно рано приедем в Америку при таком отъезде, придется оплачивать американскую жизнь до начала гастролей в течение двух недель. Мы и без того широко живем, начиная сезон только 12 октября, а до тех пор сидя без заработков, а тут еще – жить в Америке без гастролей такой большой срок. Это уж совсем не под силу. Кажется, Гес ту уже послали телеграмму с нашими соображениями по поводу приезда в Америку.

Понемногу в течение последних дней наши варенцы начинают стекаться в Берлин. Третьего дня вечером встречали К.С., который приехал в компании человек десяти наших. Последняя партия приедет, надо думать, в воскресенье – понедельник.

Я Вам хотела написать о приглашении Муси Ждановой, но она была так нерешительна в том, едет она или остается, что невозможно было сообщить что-либо определенное. По ее телеграммам Вы, конечно, знали, что ее пригласили. И вот до сих пор – хотя точный список отъезжающих должен быть уже известен – невозможно понять, поедет она или нет. То плачет и говорит, что не едет, то прибегает к кому-нибудь из наших сообщить, что решила ехать. Но даже если она не поедет, К.С. решил взять какую-нибудь молодую актрису: и для разгрузки Тарасовой, и для острастки всех наших капризничающих актрис.

Кстати о капризах: до сих пор нервы Лидии Михайловны не улеглись окончательно, и было решено послать ей письмо, в котором дирекция окончательно выяснила бы все ее недоумения: она протестует против того, что у нее есть дублерша в каждой роли. Кроме того, хотели ее предупредить, что в этом году ей, как и всем нашим, придется выходить в народных сценах. Но пока письма этого не послали, потому что К.С. боялся, что она от такого известия бросится в Варенское озеро. Решили послать тогда, когда не будет озера под боком. А вероятнее всего, никакого письма не напишут до того, пока не произойдет какой-нибудь “скандал”. Вот после этого, пожалуй, напишут.

В наших американских предположениях есть небольшое изменение: Гест, а за ним и Леонидов настаивали, чтобы сезон был открыт непременно “Штокманом”. Против этого протестовало наше режиссерское управление. И вот теперь удалось убедить Леонидова предложить Гесту для открытия “Карамазовых”, которые Леонидов сейчас, на репетициях, ведет изумительно. Хвалят режиссеры и Грушеньку – Тарасову. Как довольны Шевченкой, – не знаю, кажется, она почти и не показывала, только усиленно занимается с Москвиным 2. Вот что просили меня спросить у Вас: хотите ли Вы, чтобы афиша “Карамазовых” была подписана Вами как режиссером? И вообще как Вы смотрите на то, что Ваши постановки отмечаются на афише Вашим именем? Может быть, Вы не хотите их считать своими, раз Вы не знаете, как они идут у нас теперь? Хотя Вы ведь все знаете и очень ясно видите вдаль, точно рассчитывая что, как и сколько может дать каждый исполнитель.

Милый Владимир Иванович, и все-таки я, оказывается, не свободна сегодня, позвонили мне по телефону, вызывают к Ладыжникову. Приходится спешить туда.

Шлю Вам нежный привет, милый Владимир Иванович. Не забывайте меня. Сумочка Ваша со мной неотлучно, – пахнет так чудесно кожей и духами.

Ваша Ольга Бокшанская

49.

Берлин, 18 сентября 1923 года

Дорогой, милый Владимир Иванович!

Через четверть часа придет механик, чтобы уложить мою машинку в ящик, – и я еду на вокзал сдавать тяжелый свой багаж. А сегодня вечером, с Потсдамского вокзала, в 10 ч. 10 м. мы начинаем свое турне. Но так как я хочу, чтобы “мой последний привет был Вам”, я наскоро пишу Вам эти строки.

У нас всех было чрезвычайно много дела перед отъездом, так много, что вчера казалось было, что всего к сроку и не приготовить. Но так удачно распределились все роли и поручения, что к вечеру мы сошлись в магазине Ладыжникова с приятным чувством исполненной задачи.

У нас большая неприятность: со склада украли много вещей – колокола, там-там, ковры, сукна из “Федора” красные, всего я даже не знаю. Сейчас Л.Д.Леонидов и Н.А.Подгорный бесконечно заняты переговорами с адвокатом, с владельцем склада, с нашими “бутафорами”, сдававшими вещи на хранение. Только теперь выяснилось, как недобросовестно и легкомысленно была сделана укладка, отправка, получение здесь в Германии и сдача вещей на склад. От возмущения я могу наговорить, написать много оскорбительных слов, поэтому больше не напишу Вам сейчас по этому поводу ничего. Вы поймете, что можно страшно негодовать на такое небрежное и нелюбовное отношение к делу и вещам театра.

Сегодня вечером уезжаем мы все, жены и дети тоже (Бертенсон уехал 15-го передовым). Все семьи, за исключением жен Лужского, Румянцева, Бурджалова, остаются во Франции, же на Москвина предполагает вернуться в Москву после нашего отъезда в Америку. Семья К.С. пока еще в Шварцвальде; Леон. Дав. хлопочет о швейцарских визах для нее; предполагает устроить им отъезд приблизительно через неделю. Игорь поедет в Швейцарию, а Мар. Петр. с Кирой, внучкой и няней – во Францию. Хотя окончательно это пока не решено. Возможно, что Мар. Петр. примет участие в парижских гастролей (Варя, Турусина, Наташа, если пойдут “Три сестры”). Леон. Дав. пробудет с нами в Париже всего несколько дней, устроит все дела с нашим обоснованием, с получением нами у Эберто репетиционного помещения и выедет числа 23–25 обратно в Берлин для постепенной ликвидации берлинских работ.

Благословите нас в далекий путь, милый Владимир Иванович. Напишите нам как можно скорей. Я читала здесь, что 14-го открывается у Вас сезон “Лизистратой”. Стало быть, сейчас уже работа идет по-настоящему.

Вчера я встретила “бывшего Вашего секретаря Таубе”, который мне сказал, что Вы, “шутя, звали его к себе” и что он рассчитывает, окончив университет, ехать в Москву к Вам. Неужели? Можете себе представить, что стало со мной от этих слов?!

Прощайте, милый, изумительный Владимир Иванович, до свидания. Уезжаем дальше от Москвы, и потом – еще дальше, совсем далеко. А в сердце все равно – Москва, потому что Вы в Москве.

Ваша Ольга Бокшанская

50.

Париж, 27 сентября 1923 года

Милый, дорогой Владимир Иванович.

Несколько дней тому назад я послала Вам письмо из Парижа с уезжавшим в Берлин Л.Д.Леонидовым. Письмо я начала подробно, но пришлось его скомкать, так как Л.Д. торопился на вокзал. За эти дни произошли события, из-за которых я отложила продолжение моего первого письма до тех пор, пока положение не выяснится. Вот в чем было дело:

Помнится, я еще из Варена писала Вам о том, что в Париже нам будут платить немного, 20% американского жалованья, т.е. низший оклад 12 дол. в неделю (около 200 фр. в неделю), следующий 16 дол., затем 20 дол. – оклад уже приемлемый – и выше. Этот вопрос так сильно беспокоил всех, что перспектива жить в Париже 6 недель никого особенно не увлекала.

Затем оклад в 12 дол. правлением признан был слишком низким, и всем, кто получает в Америке 60 дол. в неделю, было определено жалованье в Париже 16 д. в неделю, т.е. 20% со следующей степени окладов. Но когда мы приехали в Париж, с совершенной очевидностью выяснилось, что и на 16 дол. в неделю прожить нельзя, почему правление дня через два назначило низшим окладом 20 дол., причем это вовсе не значило, что следующие затем оклады были тоже повышены. Нет, попросту всех, получающих в Америке сто долларов в неделю и меньше, свели в один разряд, получающий в Париже 20 дол. Это уже оклад неплохой, жить можно вполне. 20 дол. в неделю составляют приблизительно 320 франков в неделю, в день 46 фр. Цены на жизнь высчитаны приблизительно так: 15 фр. комната, обед и ужин по 10 фр., утренний и пятичасовой кофе 5 фр., всего 40 фр. Остаются еще какие-то мелочи на папиросы, на трамвай. Конечно, деньги небольшие, но никто не смел бы сказать, что на этот оклад жить нельзя. Про себя я могу сказать, что никогда и не съедаю в обед и в ужин по 10 фр., максимум – 8. Постоянно покупаю себе фрукты (ах, какая в этом отношении здесь благодать!), хожу к парикмахеру, и все-таки уверена, что жалованья хватит.

Но наша “молодежь” нашла, что на данный им правлением оклад жить никак не возможно, и подала в правление бумагу, копию которой я приложила к этому письму. Бумагу эту я должна Вам несколько расшифровать, так как, вероятно, Вы уже позабыли условия прошлого года. Дело в том, что в прошлом году минимальный оклад был 60 фр. в день, следующая группа получала 80, следующая 100, т.е. ежедневно каждому платили столько франков, сколько долларов еженедельно он получает в Америке. Так вот в бумаге они просят до начала спектаклей платить каждому “без различия группировок” по 60 франков в день. В последней же фразе добавляют, что это условие “конечно, только до начала спектаклей, с момента же их начала просим платить по расценке прошлого года”, т.е. исходя из окладов 60, 80 и 100 франков в день.

Я Вам написала только что, сколько стоит жизнь в Париже, так что Вы легко можете судить, какие экономии может сделать всякий, получая такие оклады. К примеру, приведу Вам и цены на различные вещи, чтобы Вы могли судить, какие вещи и сколько можно приобрести при таких окладах: туфли стоят от 50 до 100 фр., шелковые чулки до 40 фр., шелковое белье – 150 фр. (как видите, я привожу цены на хорошие вещи), платье от 400 фр., шляпы от 80 фр.

Если прикинуть, сколько может сэкономить “минималист”, получающий 60 фр. в день до начала спектаклей и после их начала, то и то выйдет, что у него непременно за шесть недель Парижа будет экономии 600–700 фр. А про тех, кто будет во время спектаклей получать больше, и говорить не стоит, и тысячу можно отложить. Сколько же прекрасных вещей может купить себе всякий, проработав только шесть недель.

То, что в прошении пишется о “вздорожании жизни”, – неправда: я живу в той же гостинице, цены ни на йоту с прошлого года не изменились, я ем в том же ресторане – все стоит столько же, как и в прошлом году. Вещи в магазинах на те же цены, что и прежде.

А положение театра в этом году куда хуже, чем в прошлом. Ведь этот неожиданный поворот в планах обошелся страшно дорого. Предполагали начать сезон в Берлине 26-го сентября, а начинаем только 12-го октября в Париже. Декорации обошлись гораздо дороже, так как цены на товары в Берлине растут не так медленно, как цена на доллар; для простановки декораций в Берлине нанят театр, что стоит 400 долларов, а если бы мы играли, то за простановку отдельно не платили бы. А главное – содержание труппы в Париже даже при той ведомости, какая существует теперь, более чем вдвое дороже, чем содержание в Германии. Словом, для того, чтобы выехать из Берлина пришлось сделать внутренний заем, погасить который надо из гестовского аванса. Аванс до сих пор здесь не получен, так что на днях может наступить тот критический момент, когда даже не хватит внутреннего займа на оплату труппы. Но ведь у наших не пайщиков один припев: “Пайщики столько заработали в Америке, что могут теперь расплачиваться, как хотят. Когда у них прибыль, мы в ней не участвуем, а когда театру плохо, то на нас выезжают, мы страдаем”.

Так вот, третьего дня вечером это заявление было передано Булгаковым и Бондыревым Леонидову и Подгорному. Хотя о том, что такое заявление может быть подано, мы догадывались из всяких разговоров и намеков (я-то это знала наверное от одного из участников этой “банды”, но только не должна была никому говорить), все же это обещание вызвало страшное негодование среди стариков. В этот же вечер это заявле ние было передано К.С. Результатом было следующее: утром было вывешено в театре объявление, что все репетиции отменяются, в 11 час. утра – заседание дирекции, в три часа дня вызываются все, подписавшие заявление. Что сделалось со всеми?! Волнение царило страшное. Дирекция заседала все утро и вынесла постановления, приведенные в протоколе. В три часа всем собравшимся “бунтовщикам” был дан для прочтения протокол. Начались страшные обиды: больше всего обидело то, что не всех вызвали для разговоров. “Стало быть, с нами не считаются, с нами и разговаривать не хотят!” Стали просить, чтобы всех пустили на разговор. К.С. пришел страшно бледный, взволнованный, не спал всю ночь. И началось. Он их так отчитывал, что все с перекошенными лицами сидели, губы у них тряслись, когда отвечали в свое объяснение. Но как-то, как впрочем, и всегда у нас в театре, до конца не договорились: заготовленные условия с каждым отдельным членом труппы подписать не дали, объясняя, что нельзя же их бить до бесчувствия. Однако говорят, что на днях все же такие условия заключат. (Помните, об этих договорах был разговор еще в Германии, но наши все не решались ввести эту новость. Вот и дошло до того, что случилась такая история.) Так и осталось непонятным, приняли они все постановления правления, или нет.

На следующее утро К.С. не пришел на репетицию, он не спал всю ночь, совсем был расстроен, нервен, страдал от головной боли. Говорил, что не может заниматься, душа не лежит после всего происшедшего. Репетиция “Хозяйки” шла без него, и все было страшно трудно – и старикам, и молодым.

Вечером был назначен просмотр “Мокрого” с парижскими сотрудниками Константином Сергеевичем. Но он опять не пришел, и репетиция пошла под руководством Лужского. Опять – томительное настроение, рассеянные лица, вялые движения, сидение по углам, перешептывание... Наконец Вас. Вас. не выдержал и обрушился: “Если так относиться к работе, то лучше не репетировать. Если весь разговор в том, что за такие деньги большего давать не стоит, а других денег все равно платить не будут, то какой же выход из положения: репетировать и играть кое-как? Значит, вправду у нас только – Дузе, Сары Бернар, Ермоловы, что не хотят играть в народных сценах, какое-то самозабвенное воображение себя премьерами и премьершами”. Говорил он с такой горячностью, что всех задел, зацепил, все встряхнулись, сами попросили повторить сцену, и репетиция пошла гораздо ровнее. Но все же этот случай еще не улегся и даром для многих не прошел. Есть такие, что до сих пор ходят, как в воду опущенные, а есть и очень упорствующие, которых никак не убедишь в том, что они были не правы.

Очень их еще то взволновало, что Вам все это станет известно. Им на это Подгорный сказал, что и они со своей стороны могут послать Вам свои объяснения, но что театр от себя Вас обо всем уведомит, – это несомненно.

Вот приблизительное описание всех событий последних двух дней. Но самое замечательное во всей этой истории то, что в этой истории кто-то из “вдохновителей” (как называют Бондырева, Булгакова и Тарасову) поступил не очень-то красиво. Когда зашел разговор о подаче такой бумаги и подошли к Ершову, предлагая ему подписать, он отказался. Тут начались уговоры: “это не по-товарищески, это не хорошо!” Действительно, до сих пор Ершов никогда в таких выпадах не участвовал. Наконец он согласился, но с условием, что будет принимать участие в выработке текста. Текст был составлен на собрании, которое было накануне подачи заявления. В тексте было лишь сказано о просьбе прибавки жалованья, ввиду дороговизны. Последней же фразы – о том, что, конечно, это только до начала спектаклей, а после начала оклады прошлого года – не было и в помине. Затем во время репетиции стали давать друг другу переписанный текст для подписи; конечно, обстановка была такова, что никто и не перечитывал текста, только подписывались. И вдруг на “отповеди” К.С. узнают, что в заявлении были высказаны такие претензии. Для многих это было совершенной неожиданностью. У Ершова этот поступок вызвал такое возмущение, что на следующем же заседании “подписавших заявление”, которое было после разговоров с К.С. и с правлением, он заявил, что считает такой поступок настолько неблагородным, что снимает с себя всякую связь с группой, объединившейся в своих общих интересах, что отныне будет действовать во всем совершенно самостоятельно и так, как ему подскажет его совесть.

Но я знаю, что среди всей этой группы “бунтовщиков” есть лица, которые считают, что в своих требованиях надо “идти до конца”, не уступая правлению.

В то же время я знаю, что в правлении настроение настолько крепкое, что, пожалуй, не остановятся даже перед тем, чтобы расстаться с кем-либо из упорствующих. Но, конечно, этот вопрос окончательно не будет выяснен и ликвидирован, пока все не подпишут условий на поездку.

В условиях, между прочим, есть один пункт, который должен неприятно поразить участников заявления: это тот пункт, что американское жалованье остается в силе и во время поездки по Америке.

В прошлом году в поездке труппа получала на 20% больше, т.к. приходилось играть до 9 спектаклей в неделю и с переездами вообще связаны большие расходы. Но тогда за девятый спектакль театр получал лишнюю тысячу в гарантию. По теперешнему же контракту с Гестом лишний спектакль в неделю (сверх восьми) оплачивается 250 дол. При подаче этого заявления был поднят вопрос и о том, чтобы сейчас же оговорить и прибавку к жалованью во время поездки по Америке, но потом было решено, что пока “надо провести парижскую прибавку”, а в Америке в свое время и об этом будет подано соответствующее заявление. Так вот чтобы оградить себя от таких заявлений, в условиях помечено, что в поездке по Америке сохраняется нью-йоркский оклад.

Во что вся эта история выльется, – кто знает. Но неприятное, гнетущее настроение не проходит, в стариках все время дрожит обида, негодование, среди молодежи все еще идет брожение, какое-то нескончаемое “навинчивание” со стороны нежелающих “смириться”.

Но до чего все-таки не серьезны эти люди. Некоторые из них с самым наивным видом замечали: “Что ж тут было подымать такую историю? Ну, попросили прибавку, ну, отказали нам, вот и все. Зачем же было показывать заявление К.С. Разорвали бы его в клочки, это заявление, и делу конец!”

Как странно себе представить, что все эти люди так недавно каждый день ели пшенную кашу и радовались, если иногда к обеду доставали какие-то макароны или лапшу. А теперь, доказывая, что не хватает жалованья, что они “голодают” (дословное выражение одной из подписавшихся под заявлением), перечисляют свое меню: “вино – 2 с половиной франка бутылка, цыпленок 4 фр., рыба 3 фр., а фрукты, а кофе???” И когда я сказала, что не надо есть цыпленка, можно есть какое-нибудь жаркое, телятину, баранину, – в ответ: “Я не могу жить, урезывая себя во всем!” Что-то все эти “европейцы” скажут в “трудной Москве”?

Неприятное для Вас письмо написала я Вам сегодня, дорогой Владимир Иванович! Простите меня! Самой противно, что на таких отвратительных мелочах жизни приходится останавливаться так долго.

Какие прелестные дни стоят сейчас здесь. Солнце, теплынь! Листва сильно пожелтела, но красива по-своему. А если посмотреть из верхних окон нашего отельчика на каштаны нашего авеню Монтень, то с недоумением видишь белые новые цветы-свечки, расцветающие на почти оголенных пожелтевших ветках. Сейчас, вероятно, страшно красиво в Версале. Хочу поехать туда в воскресенье, говорят, что в это воскресенье, в последний раз перед зимой, будут бить все фонтаны.

Мне еще мало пришлось погулять по городу, но в те редкие дни, что я выходила, – Боже мой, какое неописуемое восхищение жило во мне, стоило только выйти из нашего авеню на Елисейские Поля и в одном их конце увидеть обелиск Площади Согласия, а в другом – Триумфальную арку.

Сезона еще нет, многие театры только готовятся к открытию, ревю доигрывают летние программы, даже в кино ничего интересного нет. Все улицы, площади чинятся: кладутся новые торцы, заливаются мостовые асфальтом. В нашем театре капитальный ремонт, некоторые стены совсем сняты, сырость страшнейшая, грязь на лестницах, шум, стук... Эберто строит третий театр, переделывая какие-то помещения существующего дома. В нашем отельчике ремонт, перестановка лифта. Рабочие стучат с раннего утра, подсвистывают какие-то песенки... Мостовая, тротуары всего нашего авеню чинятся, изрыты до последней степени. Автомобили, которые привезли тяжелый багаж к театру, должны были подъехать по тротуару.

Серг. Львович обещает на днях дать мне для сообщения Вам даты получения (предполагаемого) декораций из Берлина. Там остались Гремиславский и Дима Качалов, которые заканчивают работы по приготовлению декораций и отправке их сюда. То, что так задержалась декоративная работа, подвело театр страшно, так как было предложение начать ранее 12-го, но из-за опоздания Гремиславского пришлось отказаться.

К.С. предполагает ограничиться в Париже “Федором”, “Карамазовыми”, “Вишневым садом”, “Трактирщицей” и “Ивановым”. “Штокмана” он не хочет показывать, так как над этой пьесой меньше всего работали, а без тщательной подготовки он не хочет ее показывать. В следующем письме я напишу Вам репертуар первых дней Парижа, который известен точно Рипси, а ее-то сейчас в театре нет. Я только помню, что 12-го открываем “Федором”, а на следующий день премьера “Карамазовых”.

Как Вы думаете, скоро придет письмо от Вас? Очень уж давно Вы не писали мне, с самого лета.

Вам очень сердечно кланяется Ник. Аф., который был здесь, когда я начала писать Вам это письмо. Просил очень-очень кланяться.

Я сижу сейчас одна-одинешенька, и мне ужасно грустно, ужасно.

А Вы помните, что Вы обещали в первом же письме прислать мне Вашу карточку? Пожалуйста, пришлите.

Желаю Вам поживать очень хорошо, очень приятно.

Ваша Ольга Бокшанская

51.

Париж, 5-го октября 1923 года

Дорогой Владимир Иванович!

Я опять сделала очень большой перерыв в письмах к Вам, но на этот раз я могла себя утешить тем сознанием, что в этот период Бертенсон должен был написать Вам. И написал, знаю я, диктуя Рипсимэ, так как я была в эти дни очень занята. Представьте себе, милый Владимир Иванович, я опять переписывала “Карамазовых”, текст меняется столько раз, что после нескольких репетиций суфлерский экземпляр оказывается так перемаранным, что уж суфлировать невозможно. Но на этот раз, кажется, я написала окончательно утвержденный текст, и больше перемен не будет. Теперь еще надо ждать утверждения текста “Штокмана”, который сильно изменен Василием Ивановичем. К.С. этим обстоятельством, кажется, очень недоволен, находит, что не актер должен переделывать роль, а режиссер.

У нас снова событие, и не из приятных. Вчера утром Бакшеев заявил, что он уходит. Вот как обстояло все это дело: еще на пароходе Бакшеев заявил Л.М.Леонидову, что считает себя обиженным своим окладом (он получает 100 дол. в неделю). Он говорил, что предоставляет правлению решить вопрос, какого он жалованья заслуживает. Тогда же на пароходе вопрос этот никак не был решен. Потом в дирекции было решено, что никаких изменений в оплате членов поездки не будет. Но, как всегда или почти всегда у нас бывает, об этом официально ни с кем не говорили. Бакшеев же все время ожидал ответа от дирекции. Теперь в Париже после той истории, какую я Вам описала в предыдущем письме, хотя и было решено дать подписать всем “бунтовщикам” условия с театром, однако этих условий к подписи не предложили (я Вам послала и копию протокола, где зафиксировано это решение, и образец условия, надеюсь, что все дошло благополучно до Вас), а просто на словах сказали Булгакову и Бондыреву, для передачи остальным, что оклады остаются те же, что во время поездки по Америке прибавки к жалованью не будет (в прошлом году прибавляли 20% жалованья).

Вот тут Бакшеев и решил отказаться. Он говорит, что прекрасно понимает неэтичность своего поступка, но считает, что и театр поступил с ним неэтично, не ответив своевременно на его заявление о желании прибавки.

Говорят, тут еще есть та подкладка, что у него в Париже большие знакомства (Мозжухин и др.), которые сманивают его в кино, обещая заработок. Я сама с Бакшеевым по этому делу ничего не говорила, так что все передаю со слов наших артистов. Бакшеев, говорят, стоит крепко на своем решении уйти, а правление считает совершенно невозможным изменить условия Бакшеева, потому что потом сразу начнутся весьма естественные требования и со стороны других “обиженных”. Не знаю, известно ли все это К.С. или пока дело стоит в плоскости переговоров Бакшеева с Леонидовым и Москвиным. Все остальные “недовольные”, кажется, приняли условия Америки, хотя сильно аффрапированы* ими. Да, самое еще невеселое для них то, что до начала спектаклей полное жалованье в Америке выплачиваться не будет. В прошлом году платили полное жалованье с самого дня приезда в Нью-Йорк, правда, мы до спектаклей провели там только 4 дня, но уже при окончании сезона было заплачено всем одинаковыми суточными, из расчета прожиточного минимума, по 5 дол. в день. И тогда многие огорчались этому, но мы прожили после конца спектаклей там всего три дня, так что весь расчет был невелик. Теперь же может оказаться, что мы проведем в Нью-Йорке до начала сезона дней 10–12, и тут уж правлению никак невозможно оплатить полным окладом всех, а всем, конечно, досадно, что такой длинный срок они будут получать денег в обрез на жизнь. Боже мой, как много все-таки у нас места дается деньгам и всем обстоятельствам, с ними связанным!

Сегодня утром приехали Дима и Гремиславский. Все имущество из Германии уже отправлено сюда, первый транспорт сюда уже пришел, сегодня здешняя таможня принимает корзины с нашими костюмами. Леон. Дав. задержался в Берлине до дня отправления последнего транспорта, который идет прямо в Америку, так как в Париже не понадобится. Он предполагается к отправке 7 октября, после этого срока приедет сюда и Леон. Дав.

Предварительная продажа на наши спектакли идет средне, но все местные жители уверяют, что это не очень страшно, так как здесь заблаговременно не покупают билеты. Вот наш репертуар, пока объявленный:

12-го окт. Пятница “Царь Федор”

13-го окт. Суббота “Карамазовы”

14-го окт. Воскрес. “Вишневый сад”

15-го окт. Понед. “Карамазовы”

16-го окт. Вторник “Царь Федор”.

Дальше пока репертуар не только не объявлен, но даже и не намечен, т.е. намечен, но как-то очень приблизительно. Тут уж многое будет зависеть от наших монтировочных дел. Предполагается, что 17-го пойдет в первый раз “Трактирщица”. Спектакль, которому К.С. придает первейшее значение.

Вам уже писал Бертенсон, что Эберто страшно мало делает для рекламы. Он предполагает пустить большую рекламу за три дня до спектаклей, и с этого его плана Бертенсону его никак не столкнуть. Вся надежда на Леон. Дав., который единственно способный сдвинуть дела нашего театра с мертвой точки.

Эберто в “Карамазовых” выступает в качестве чтеца. Третьего дня была первая с ним репетиция. Он читает хорошо, спокойно, уверенно, очень внятно. Конечно, он сказал о том, что его выступления должны оплачиваться, но наши все это постарались обратить в остроумную шутку. Посмотрю, как они будут улыбаться, когда он действительно подаст счет за свои дебюты.

На днях впервые “Карамазовы” были показаны К. С-чу. Первым показали “Мокрое”. Игра Леонидова так подействовала на К.С., что он к концу сцены плакал, крупные слезы покатились по его щекам. Конечно, Вишневский после этого начал попросту рыдать и захлебываться слезами. Когда кончалась репетиция, К.С. подошел к Леонидову, поцеловал его, поцеловал Лужского и... никаких замечаний никому не делал, отпустил всех с миром.

После этого показаны были ему все остальные сцены (“Суд” показывали только сегодня, К.С. остался им доволен). Но со всеми остальными сценами он завел большую работу. “Обе вместе” репетирует уже несколько раз сам, так что теперь вышло так, что уж второй день подряд отменяются все ранее назначенные репетиции и назначается только работа К.С. с персонажами “Карамазовых”. “Суд” у Вас. Вас. сделан следующим образом: народа на сцене нет. На левой от зрителя стороне поставлен от рампы в глубину сцены ряд стульев, первый ряд сидящей публики. Там сидят допрашиваемые свидетели: Кат. Ивановна, Грушенька, Алеша, исправник... Предполагается, что вся зала с присутствующей публикой за этим рядом. Тотчас за бархатом будут сидеть ряды всех свободных артистов, которые, изображая публику, реагируют на происходящее на сцене. В публику будет слышен разговор, шум, который останавливает звонком председатель, сидящий на сцене, истерика после истерики Ивана, звук отодвигаемых стульев при оглашении приговора, когда все встают. Все эти шумы Вас. Вас. было не очень трудно сделать, так как в этом принимают участие заправские актеры, из сотрудников только мы с Рипси. Вот в “Мокром” другое дело, там всех парней пришлось раздать наемным сотрудникам-студентам, которых никак не воспитать в духе не только Художественного театра, но и вообще театра. В этой сцене вся надежда на Леонидова, который поразителен.

Кроме работы над народными сценами “Карамазовых”, Вас. Вас-чу сейчас приходится уже делать четвертый акт “Штокмана”. Тут, конечно, тоже не будет очень трудно ему, так как в народе заняли всех свободных от пьесы актеров, выходят и Книппер, и Леонидов, и Москвин, и Бурджалов, и Бакшеев, а уж про молодежь и говорить нечего. Словом, в этот вечер заняты все, кроме Станиславского, которого не назначили на выход.

К.С. все прошедшие дни был в очень дурном настроении, так как долго не получал известий от своей семьи. Они должны были переехать в Швейцарию, и это волновало К.С. – как-то они переберутся. Туда, во Фрайбург, был откомандирован специальный человек для сопровождения Марии Петровны с детьми. Наконец-то пришла телеграмма из Базеля, что они перекочевали границу, и К.С. успокоился. Теперь он ждет Марию Петровну сюда, так как ей надо играть в “Вишневом саду”, у нас ведь нет Вари. Роль эта дана Пыжовой – Вы представляете себе эту богомолку? – но, конечно, ни она, ни режиссер с ней этим делом пока не занимались.

В театре Эберто ремонт идет страшно медленно, до сих пор разворочена одна стена, так что, когда идешь по лестнице из уборных на сцену, то все равно, что по улице идешь. А тут еще сырая погода стоит, в театре сырость, холод, зуб на зуб не попадает. Мы все чихаем, кашляем, а я говорю таким сиплым голосом, что разговаривать с посторонними просто неудобно – звучит голос так, будто б накануне я хорошо покутила.

Вчера в театре было какое-то довольно забавное представление. Я на него не пошла, но сегодня смеялась много, слушая рассказ об этом вечере К. С-ча. Собрался очень нарядный зал, исключительно нарядный. На сцене показали какой-то нелепейший балет – танцы Шведского балета, гастролирующего здесь чуть ли не год уже, и теперь собирающегося в Америку на полгода (эти шведы, кажется, стали за это время чуть ли не владельцами театра Эберто, во всяком случае, крупнейшими пайщиками это дела). Они танцуют ужасно, я смотрела их еще в Берлине и удивляюсь, как они могут держаться так долго, не прогорая, кто может ходить на их представления. Потом выступала m-m Жоржет Леблан (Метерлинк), спевши что-то и показав свое страшное лицо-маску. Она совершенная руина и положительно страшна в каком-то золотом платье, с золотом в волосах. Потом вышел какой-то футурист-музыкант, который стал играть на рояле невозможнейшую музыку нового стиля. Играл, однако, хорошо. Но тут в публике начались свистки, кто-то стал аплодировать, свистки послышались громче.

Музыкант продолжал играть. Опять свист, ожесточенный, непрерывающийся. Опять аплодисменты. Не помню уже, чем все это кончилось, как успокоилась публика, но после этого явился какой-то господин, который сказал, что вот этот скандал он и хочет снять для одной кинематографической картины, так что все, что было, была лишь генеральная репетиция, а теперь он просит публику сыграть еще раз всю сцену уже под трескотню съемочных кино-аппаратов. И вот публика стала играть скандал в театре. А фотографические аппараты затрещали. Неплохо устроилась эта кинематографическая фирма. Без больших затрат они устроили небывалую народную сцену для кино. Оказывается, это фильм, в котором снимается Леблан. Она играет певицу, выступающую в концерте. На концерте, не знаю уж почему, происходит скандал, кто-то бросает цветы, а кто-то свистит и негодует. Все это публика разыгрывала очень хорошо. Какова изобретательность и остроумие! Да, забыла сказать, что, кроме перечисленных номеров про граммы, крайне незамысловатой, была демонстрация вечерних туалетов фирмой Пуаре – это тоже входило в число номеров вечера и служило для многих приманкой.

Модели, говорят, были прелестны.

Вам не наскучила моя болтовня? В занятости Вашего дня такое письмо, пожалуй, может даже рассердить своей подробностью. Одна надежда, что Вы не рассердитесь на меня, так как до сих пор редко на меня сердились. Вы всегда так добры ко мне.

Сердечный привет всем нашим театральным, а главное – милой Екатерине Николаевне, которую вспоминаю часто-часто, смотря на все прелестные вещи здешних магазинов.

Милый Владимир Иванович, я вдруг вспомнила: поблагодарила я Вас за то, что Вы передали сестре 1 пакет от меня? Я уже получила от нее письмо с благодарностью за все, а сама-то Вас, кажется, не благодарила. Простите меня за невежливость и примите мою сильнейшую благодарность за все, что Вы сделали для меня.

Все наши – Рипси, Ник. Аф., Бертенсон – Вам сердечно кланяются. И я тоже – от всего сердца.

Ваша Ольга Бокшанская

52.

Париж, 10-го октября 1923 года

Милый, милый Владимир Иванович!

Спешу Вам сообщить, что история с Бакшеевым, которая Вас, вероятно, очень неприятно поразила, окончилась благополучно. Не доводя дело до официальной огласки, “старшие товарищи” (Леонидов и Москвин) решили с ним поговорить. Он поставил вопрос так: “Отпускает ли его дирекция?” – на это Леонидов ему сказал, что “отпустить” его дирекция не может, а дальше – пусть делает, как он считает нужным, что подскажет ему его внутреннее чувство. А Москвин прибавил, что если ему как-нибудь дорог Художественный театр, то он все-таки должен понимать, что в тот момент, когда он из него уйдет так, он уйдет из него навсегда. Бакшеев помолчал минутку и сказал: “Остаюсь!” Эта забота теперь, слава Богу, ушла.

Мы все измучены эти дни репетициями, которые, как назло, никак не ладятся. Писала ли я Вам, что у нас была первая гене ральная (без К.С.) на сцене – и была ужасно неудачной. Я пишу сейчас о “Карамазовых”. Это было в воскресенье. Занавес был назначен на “Мокрое” в 12 час., а начали только около двух, потому что с костюмами была задержка, с гримами была задержка... Утром собрались репетировать “Мокрое” и “Суд”, а к четырем часам едва успели кончить “Мокрое”. На шесть были назначены все остальные картины, к ним присоединили и “Суд”, назначив его на 10 ч. вечера. Можете себе представить настроения актеров, всю ту несобранность, весь тот хаос, который царил. Кончили репетировать около 11 ч. – и все ужасались, что так поздно заставляют работать (нам же с Рипси и Подгорным пришлось просидеть после репетиции до первого часу за всякими административными делами). Леон. Мир. после такой репетиции потребовал еще одну на сцене, потому что не мог решиться сразу перейти к полной генеральной. Репетиция была назначена на следующий день – в понедельник – на сцене, без гримов и костюмов. Но так как на понедельник в 4 ч. была назначена народная сцена “Штокмана”, то “Карамазовы” были отложены до семи часов вечера. До семи мы репетировали “Штокмана”, потом дан был перерыв на полчаса, потом началось “Мокрое”. Но все были уже в таком усталом настроении, так немыслимо и невозможно было всех собрать, что стали репетировать только пенье, пробеги, визг и суматоху, – наряду с репетицией монтировочной. Еще до начала репетиции в театр пришел неожиданно К.С., и тут начался разгром “отдельных частей”. И правду надо сказать, впечатление от внешнего вида до того скверное, до того все это пахнет “халтурой”, что понятен гнев К.С.

Из-за простановок и всяких проб освещения бархата репетиция кончилась снова очень поздно, часов в 11. Почему-то все наши этим страшно огорчаются, считают, что это ужасно, что их заставляют репетировать так поздно. А ведь собственно говоря, это случай, что у нас еще не начался сезон, а был бы сезон, то играли бы ежедневно по вечерам спектакли, и должны были бы молчать.

Так доползли мы до вчерашнего вечера, когда назначена была полная генеральная “Карамазовых” при К.С. – в гримах, костюмах, при полной обстановке. Вместо назначенных для начала 81/2 час. начали в 9. И знаете, когда окончили? – в два часа ночи, при том что “Кошмар” не репетировали.

И тут-то выяснилось, что столько длиннот, что столько неинтересного (я думаю, это оттого, что нет настоящих исполни телей, или нынешние исполнители недостаточно вошли в роли), что публика, наверное, станет уходить еще до конца. При всем том, что антракты обещают сократить до минимума, теперешний текст должен идти не меньше 4–41/2 час. И вот сейчас все собраны К.С. для того, чтобы выработать сокращения. Кажется, будут совершенно выброшены оба свидания со Смердяковым (подумайте, какая драма для Булгакова, который все лето и осень занимался только этой ролью, а ее свели лишь к небольшому выходу в “Коньячке”, причем и тут его монологи будут сильно сокращены – об этом солдате), будет выброшена сцена у Фени и сокращен текст в оставшихся картинах. Стало быть, останутся картины: “За коньячком”, “Обе вместе”, “Мокрое”, “Кошмар” и “Суд”.

Так обузить “Карамазовых” – это ужасно. Но вместе с тем – это мое впечатление твердое, никогда не сойду с него – иначе и не могло случиться, раз режиссировали не Вы. Никто из участвующих в поездке не мог бы, не может поставить, возобновить – все что хотите – Достоевского. И только Вы могли бы даже с теми силами, что сейчас у нас, – сделать эту пьесу блестящей, изумительной. Только Вы – больше никто. А сейчас – все так тускло, так неинтересно, и только Леонидов возвышается над всеми как изумительный гигант, да Качалов играет очень хорошо. И как ясно чувствуется, что Вы – душа этого спектакля, и все, что не от Вас, – не нужно, не сделано и не может быть сделано без Вас. Вот Вам пример: Леонидов вздумал прибавить в следствии целый кусок, разъясняющий многое зрителю. Но разница между сценами, которые он вел под Вашим руководством, и сценой, над которой ему пришлось бы поработать одному, была так велика, так бросалась в глаза, что он очень скоро, почти тотчас же, выбросил этот вставленный кусок. А Лидию Михайловну никак не остановить: знай, вставляет в свои показания на суде целые монологи, расхолаживает всех ужасно, и никак не поддается увещеваниям 1. Вас. Вас. уговаривает ее: “Лидия Михайловна, вы подумайте над этим, это нельзя!” Но она твердо стоит на своем: “Я иначе не могу, иначе у меня образа нет”. Наконец надо было утвердить раз навсегда текст, который она будет говорить. Со всякими торговлями ей удалось вклеить в свои показания кое-что из того, что она хотела говорить. Но когда дело дошло до генеральной, то она все-таки сказала все, что собиралась говорить, и потом с невинным глазом уверяла: “Я случайно все это сказала...”Вчера приехала Мария Петровна, которая устроила Киру и Игоря в Швейцарии, а сама приехала сюда для участия в “Вишневом саду”. Сегодня днем шла и до сих пор идет репетиция сцен Вари. Все утомлены после вчерашней затянувшейся репетиции, после сегодняшнего утра, когда разбиралось сокращение “Карамазовых”. Булгаков так огорчился, что не пришел на “Вишн. сад”, просил передать, что плохо себя чувствует. А сегодня в 8 час. еще репетиция (первая) с парижскими сотрудниками сцен из “Федора” (вторая картина и “Собор”).

До сих пор пришел только первый транспорт нашего сценического имущества: все костюмы и декорации “Федора”, “Вишн. сада” и “Карамазовых”. Второй и третий транспорты придут одновременно. Там будут декорации “Трактирщицы”, “Иванова” и “Штокмана”. “Лапы” и “Дно” пошли прямым путем в Америку.

Ах, какой у нас во всем беспорядок, если б Вы знали. Нас Господь хранит, что у нас до сих пор несчастья не случилось.

Вот украли колокола, надеялись, что это повлияет, – какое! Теперь здесь это будет колоссальный расход – покупка или прокат колоколов. А корзины с костюмами: в Америке перед отправкой их были куплены специально новые веревки, чтобы обвязать все корзины. Но никому из костюмеров не захотелось присутствовать при обвязывании корзин, положились на рабочих, а те не обвязали, и корзины были отправлены только на замках. Конечно, многие из них поломались (а перед отъездом из Америки покупали новые корзины, каждая из них обошлась по 30 долларов), да как поломались: так, что вещи совершенно свободно можно было вытянуть из щелей между крышкой и самой корзиной. Как не выкрали каких-либо вещей, до сих пор не понимаю. И все вот так: тратятся деньги, и все летит в какую-то бездонную пропасть. Театральные вещи, театральные деньги не берегутся, то, что нужно, покупается в первом попавшимся магазине, без любовного выбирания вещей, без заботы о том, чтобы не тратить зря, поискать, где получше и подешевле.

Выпущен наш следующий репертуар:

17 окт. Среда “Трактирщица”

18 окт. Четв. “Карамазовы”

19 окт. Пятн. “Вишн. сад”

20 окт. Суббота “Трактирщица”

21 окт. Воскрес. “Федор”

22 окт. Понед. “Иванов”

23 окт. Вторн. “Карамазовы”

24 окт. Среда “Иванов”.

Дальше этого срока у нас, собственно говоря, и обязательств нет, так как контракт с Эберто кончается 24-м. Но у Леонидова был какой-то план – то ли продолжить контракт с Эберто, то ли получить какой-то другой театр для спектаклей до 30-го. Гест до сих пор настаивает, чтобы мы выехали 31-го на “Олимпике”, но это нам страшно невыгодно, так как придется, приехав числа 6-го, до 19-го оплачивать всю труппу. Если оплата будет назначена только по пяти долларов в день (американский минимум), независимо от группы жалованья, так и то это сидение в Нью-Йорке обойдется тысячи в три. Поэтому, вероятно, Леонидов будет делать все возможное для того, чтобы нам удалось выехать позднее и за это выторгованное у Геста время успеть поиграть в Париже или, быть может, в Бельгии, – смотря где удастся получить подходящие условия.

Леонида Давыдовича до сих пор нет, ждем его к 13-му октября. У него масса дел в Германии, где он побывал не только в Берлине, но и в Гамбурге в связи с отправкой нашего имущества.

За последнее время совсем не удается бывать в городе; если я бываю в центре, то только тогда, когда еду на автобусе в банк (для размена денег) и обратно. Вот и все. И по вечерам так поздно кончаем свои занятия, что даже в синема уже поздно идти. За все это время удалось побывать только раз в оперетке, и как на зло – страшно неудачно. Эту оперетку безумно расхваливали Бертенсон и Книппер, а мне ужасно не понравилось. Это “Сибулетт”, про которую Вам, кажется, Бертенсон написал хвалебные отзывы. Там только и есть, что несколько красивых музыкальным номеров. А сюжет донельзя банален, нелеп, никому не нужен. Настоящий опереточный сюжет – тех опереток, что ставятся в Зеркальном зале “Эрмитажа”. Исполнение? Премьерша без особого голоса, без красоты, даже без приятной миловидности, невыразительное лицо, никакого обаяния. Два первых молодых актера – любовник и простак – совсем не интересны. Есть два приятных старика – один с оттенком драматичности, сантиментальности, другой – чистый комик. Оба актера играли хорошо. А хор! Боже мой, какая рутина, какая вылезающая на вид бездарность. Я сидела на этом спектакле и возмущалась: “А еще говорят, что К.О. никак не может приехать в Париж! Опасно, потому что здесь так хороша оперетка!”

На следующий день встречаю Бертенсона и обрушиваюсь на него: “Как вам не совестно хвалить такой тусклый, такой невыразительный спектакль!” А он мне отвечает: “Что вы!? Это такой спектакль, что я только сидел и думал: ну, К.О. надо закрывать”. Вот Вам два впечатления. Кому верить, право, не знаю. Но с похвалами и восторгами Сергея Львовича никогда не соглашусь. Вот в прошлом году я была в “Буффе”, так после этого несколько дней ходила под впечатлением одного актера – Мориса Шевалье, – какой изумительный актер! Я о нем ничего не знала, что он любимец Парижа, что он знаменитость, никогда его имени не слыхала. И он меня поразил сразу, с первого явления. Сейчас – увы – не знаю, где он играет, смотрю на все анонсы, нигде не могу найти его имени.

Дорогой Владимир Иванович, что ж Вы нас совсем забыли. Или, быть может, Леонид Давыдович привезет письмо от Вас, адресованное в Берлин?

В Америку нам надо будет писать пока по адресу бюро М.Геста, как было, когда мы ездили в поездку по Америке. 39 Street. Princess Theatre. Office of Mr. M.Gest. Moscow Art Theatre. New-York City.

Ужасно хотелось бы знать, что делается в Москве, как Вы поживаете, что и как Вы о нас думаете. Неужели я не получу еще долго письма от Вас? Почему? Сердиты? Что-нибудь Вам не нравится? Напишите, не мучайте меня.

Шлю Вам нежный привет, хочу, чтоб все у Вас и для Вас было прекрасно.

Ваша Ольга Бокшанская

53.

Париж, 15-го октября 1923 года

Дорогой, милый Владимир Иванович!

Еще вчера с вечера получила я повестку на заказное письмо, почему-то сразу решила, что письмо от Вас. Утром пошла в почтовое отделение, увидела конверт, сразу весело стало, что не ошиблась 1. Побежала в театр чуть ли не танцуя, и все себя урезонивала: “Чему радуешься, а вдруг в письме что-нибудь неприятное”. Слава Богу, Вы ни на что на меня не сердитесь.

Тотчас же и Бертенсону дала Ваше письмо. Он говорит, что передал К.С. и статью, и Ваши слова о том, что Вы ограждаете себя от этой статьи 2. Так точно и передал К.С., как Вы ему поручили. Я лишь могу к этому прибавить, что? как передавал об этом Бертенсон, я не знаю, но у меня с К.С. в день моего приезда во Фрайбург был разговор о “Лизистрате” и о восторженных отзывах в печати после генеральной. Он был мало оживлен этим, а про статьи сказал: “Что мне с ними делать?” Так что когда в Варене я услышала слова К.С., обращенные к Вам, что он ни о каких статьях понятия не имеет и что ему никто ничего не рассказывал, мне стало очень за него неловко. Но ведь Вы знаете, что у К.С. есть иногда эта манера сказать, что он ничего не знает и ни о чем не слышал.

Милый Владимир Иванович, если б Вы знали, как огорчительно, как неинтересно и не оживленно начали мы наш сезон. Премьера (“Федор”) прошла без большого грома и шума, при далеко не полном сборе (14 000 фр.). Но на этот спектакль и не смотрели как на тот, что должен сделать “бум”. На следующий день – “Карамазовы”. Волнение царило страшное. Я писала Вам, что на генеральной выяснилось, что в пьесе длинноты страшные, в один вечер всех срепетированных сцен не уложишь. Начались сокращения, которые свелись к вымарке многого из “Коньячка” и вообще по всей пьесе и к изъятию совершенно картин “Первое свидание со Смердяковым”, “У Фени” и “Последнее свидание со Смердяковым”. Взамен этой последней картины прибавили несколько слов чтецу, разъясняющих, что убил действительно Смердяков. Пьеса получилась, на наш взгляд, страшно куцая (писала ли я Вам, что для уяснения перед пьесой читается на французском языке вступление, объясняющее взаимоотношения действующих лиц. Чтение это продолжается минут до пятнадцати). Но для публики и того, что было оставлено в пьесе, оказалось слишком много. Спектакль кончился в первом часу (правда, начавшись с опозданием в двадцать минут и при дальнейших антрактах, ведь здесь сейчас забастовка рабочих сцены, и всю мебель, бутафорию приходится таскать самим нашим “спецам”, с помощью весьма незначительного количества все же работающих “штрейкбрехеров”). Для публики все это было страшно утомительно. Большой успех имела песня в “Мокром” (“Барин девушек пытал” – запевали Шевченко и Успенская), аплодировать начали после первого куплета и продолжали после всей песни. Тогда публика сильно разошлась в восторге, но потом действие, тянущееся час с четвертью, снова утомило зрителей, и восторги после “Мокрого” были меньше, чем мы все ожидали. Но, конечно, мое такое сдержанное отношение к приему “Карамазовых” в публике весьма относительно. Мне бы хотелось Бог знает каких воплей, криков, грому и гаму, а был очень большой успех, но не с ума сводящий. Да такого, вероятно, в Париже и нельзя было ожидать. Здесь вообще народ равнодушный в театрах сидит, а особенно наша эмиграция – такие все скучные, бесцветные.

За массой дела, совершенно невероятным количеством работы, я не успела не только прочесть хоть одну рецензию, но и внимательно выслушать Серг. Льв., который рассказывал о хвалебной прессе. В следующем письме я постараюсь послать Вам некоторые из рецензий.

Третьим спектаклем пошел “Вишневый сад” – без больших приключений. Опять только задержалось начало спектакля, кончили снова двадцать минут первого. К.С. рассердился и велел вывесить строгое объявление, что притянет к ответственности всякого, кто задержит начало спектакля.

Сегодня вечером – четвертый спектакль – “Карамазовы”. Мне очень жаль, что я не могу сказать Вам точно наших сборов. Знаю, что первые “Карамазовы” прошли при очень хорошем сборе, “Вишневый сад” взял 12 000, что делается сегодня в кассе – не знаю и зрительного зала не видела, хотя уже побывала на сцене, отыграла “Мокрое”. Скоро надо идти на “Суд”.

Мне страшно жаль, что я не смогу Вам много сегодня написать, передать полную картину нашей безотрадной жизни, наших тревожных настроений. Пришлось бы писать очень долго, а времени мало. Отложить же отсылку письма не хочется, пусть лучше Вы будете получать частые письма.

Только что вошел Бертенсон, и я от него узнала, что первые “Карамазовы” дали 22 000, а сегодня сбор что-то тысяч 12. Кроме того, Серг. Льв. просит Вам передать, что телеграмму о начале в Париже он задерживает, дожидаясь более полной прессы. Отдельные мнения очень хороши, но хочется увидеть полную картину – понравилась ли пьеса.

Прилагаю программу “Карамазовых”, если Вас интересует увидеть, какие программы продаются у нас здесь. В этом же роде выпущены программы других пьес. На днях пришел конверт на Ваше имя – предложение прислать Вам все газетные вырезки, в которых говорится о Вас. И приложена была вырезка. Все содержимое этого конверта тоже пересылаю Вам для ради интереса.

Сейчас у нас царит сильнейшая тревога, и вот почему: 17-го (послезавтра) премьера “Трактирщицы”. Вы представляете себе, какое значение придает К.С. этому спектаклю. Рассчитывали, что декорации придут к этому сроку. Но ошиблись в расчете. Декораций до сих пор нет. К.С. утром пришел и страшно рассердился на Ив. Яковлевича и за отсутствие декораций, и за плохую выгородку. Потом пришел к себе в уборную и увидел, что костюм ему до сих пор не принесен. Страшно раскричался на Бодулина. Тут еще новость – нет Пыжовой на примерке своего костюма у портнихи. К.С. совсем вышел из себя и ушел из театра, отказавшись репетировать. Вызвали Ершова и немного порепетировали под надзором Литовцевой, чтобы не пропал день. Но срыв этой генеральной ясно показал, что в среду премьера не состоится, так как К.С. не допустит этого спектакля при какой-то халтурной и спешной подготовке его. А играть, кроме “Карамазовых”, нечего. И то выйдет, что будем играть эту пьесу два дня подряд: и 17-го, и 18-го. Какой же можно будет сделать сбор, если о перемене объявят только завтра. Сейчас уже кончается спектакль, и до сих пор неизвестно, какие завтра репетиции, что идет послезавтра. Такая неразбериха, что ужас. В постановочной части полный хаос, в костюмерной – и того хуже: все время обнаруживается, что украдены из костюмерных корзин вещи, некоторые большой ценности. Портные обнаружили пропажи в первые же дни, но молчали. А тут Ник. Аф. захотел взять из корзины сданную на хранение шубу свою (на хорьке, с бобровым воротником), и оказалось, что ее нет. Можете себе представить, какое это произвело на него впечатление. Ведь это такая пропажа, которой и не поправишь. Пропали ботинки Ник. Аф., театральные сапоги (из “Трех сестер”), словом, и не заметишь сразу, чего не хватает.

Расходы у нас колоссальные, в кассе долларов от гестовского аванса совсем не осталось, вероятно, скоро обнаружится, что в кассе даже минус, – когда Леонидов представит счет своих расходов по отправке театрального имущества. А вместе с тем по всем “отдельным частям” постоянные требования денег, постоянные покупки. Пришлось здесь покупать колокола взамен украденных в Берлине. Кошмар!

Вот уже зовут на “Суд”. Не знаю, успею ли еще написать сегодня. Масса работы по переписке всех пьес – готовятся окончательные суфлерские и режиссерские экземпляры. На всякий случай прощусь.

Вот и кончился спектакль, милый Владимир Иванович. Рипси освободили от последней картины, и она поехала к К.С. выяснять дальнейшее положение дел. Пока ничего не знаем. На всякий случай всем велено завтра в 11 ч. быть в театре, тогда выяснится, какая будет репетиция. Вероятно, будет “Трактирщица”.

Мне очень досадно посылать это письмо так, в каких-то общих фразах я пишу Вам о том страшном развале, который чувствуется в нашем деле. Трудно даже уловить, в чем это выражается, но каким-то внутренним чувством ощущаешь разложение, развал. Если бы мне немного освободиться от всяких дел и как-нибудь засесть за длиннейшее письмо к Вам.

Надо уходить, уже очень поздно. Пока допросишься в кабачке еды пройдет столько времени (ведь там все столики заняты нашими), что спать ложишься страшно поздно.

Ну вот, приехала Рипси и рассказывает, что К.С. в ужасном состоянии. Он утверждает, что такой спектакль он выпустить не может, и об одном только умоляет Леонидова, чтобы Эберто не довел дело до суда (по контракту он может предъявить иск за срыв спектакля). Что будет – один Бог знает. Рипси говорит, что на К.С. страшно смотреть, больно смотреть: он совсем убит. Актеры предлагают репетировать и завтра днем, и завтра вечером, т.е. ночью, после “Федора”, и послезавтра днем, в день премьеры, но едва ли К.С. пойдет на это.

На разговоры с Рипси опять ушло много времени, и теперь уж совсем по-настоящему надо уходить.

Будьте здоровы, милый, дорогой Владимир Иванович.

Вас. Вас. получил письма от своих, где они пишут, что Вы больны, что Вас мучают нарывы. Это ужасно! Ради Бога, поправляйтесь. От всей души желаю Вам здоровья.

Поздравляю Вас, все мы Вас поздравляем с таким блистательным успехом “Лизистраты”, радуемся за Вас всей душой.

Вам очень кланяются Рипси и Николай Афанасьевич, с громадной нежностью вспоминаем мы Вас постоянно.

Пожалуйста, пишите мне. И пришлите ту карточку, что обещали. Спасибо за это первое письмо. Напишите еще, милый Владимир Иванович.

Ваша Ольга Бокшанская

54.

Париж, 19-го октября 1923 года

Дорогой Владимир Иванович!

Несчастья сыпятся на нас таким потоком, что опомниться не успеваешь от одной неприятности, как сейчас же появляется другая. Я писала Вам, по-моему, последний раз в понедельник. Тогда обнаружилась пропажа шубы Николая Афанасьевича, может быть, еще кража каких-то вещей, сейчас уже всего не помню в хронологическом порядке. Но еще более чем пропажей, были мы все взволнованы вопросом: придут декорации в срок для постановки в среду “Трактирщицы” или не придут. И успеют ли сшить все нужное для “Трактирщицы” или не успеют. Бодулины разрывались от работы по одеванию артистов, шитьем заниматься им было почти невозможно. Пригласили портного по рекомендации театра Эберто. Пришел, увидел стиль костюмов “Хозяйки” и отказался – не его специальность. В конце концов пришлось тем же Бодулиным взяться за переделку костюмов для Фабрицио (на Тамирова), слуги Кавалера (Добронравов) и переделку всего остального. Костюмы для Пыжовой заказали у портнихи Сергеевой, рекомендованной театру, вернее, нашим актрисам еще в прошлом году для современных платьев. Рисунки костюмов делал Гремиславский. Уже во вторник можно было почти с уверенностью сказать, что, даже если придут декорации, спектакля в среду не будет: К.С. не запустит такой спектакль. Это, однако, не помешало Пыжовой закатить сверхъестественный скандал в нашей конторе. Писала ли я Вам, что решили, скрыв от Эберто неприбытие декораций, мотивировать отмену премьеры болезнью Станиславского, приписав даже Эберто вину за эту болезнь, так как он сдал нам театр в ремонтирующемся виде, когда актеры легко могут простудиться от сквозняков. До того его убедили в том, что он же и виноват, что он послал К.С. цветы с милейшим письмом. К. С-чу же “предписали” сидеть дома, лишив его тем [возможности] продолжать репетиции “Хозяйки”. К.С. велел все же репетировать без него, при режиссуре Нины Ник., с кавалером – Ершовым. И вот в среду утром врывается как вихрь в нашу контору Пыжова и начинает на большом нерве говорить, что это наконец невозможно, что в час ночи ей передают вызов на следующий день (помните, я как раз писала Вам письмо, ожидая приезда Рипси от К.С. с назначением репетиции, так что только К.С. и был в том виноват, что репетиция так поздно назначена), что если б она знала, что на следующее утро репетиция, она бы не вышла в “Мокром”, она не может утомлять свой голос, сейчас ее заставляют репетировать без К.С., а ей такие репетиции не нужны, ей нужен только К.С., что она должна слишком много возиться со своим костюмом и с портнихой, что это не ее дело, и чем дальше, тем вся эта речь громче, тем выкрики истеричнее, тем лицо перекошеннее. Кончилась вся эта тирада тем, что она стала стучать рукой по столу и требовать, чтоб ее отправили в Москву, потому что она не желает “прямо из Худ. театра попасть в сумасшедший дом”. В комнате в этой время были: Подгорный, Бурджалов, Тамиров и я. Во всю ее речь не удалось Подгорному ни слова вставить, только когда она вылетела в коридор, он сказал ей вслед: “Прошу на меня не кричать и все Ваши претензии обратить к К.С.”. Но она уже ничего не соображала, ничего не слышала. Как потом обнаружилось, она на автомобиле покатила домой, где с ней случился истерический припадок. Некоторые из наших, живущие в одном с ней отеле, помогли ей, уложили, сделали компрессы. Репетиция, конечно, из-за всего этого состояться не могла. Пропал день. А дни у нас все на счету. Да, ей пытались еще кто-то (Подгорный или Бурджалов) вставить, что напрасно она так волнуется, вероятно, спектакля не будет в среду, а до субботы (день, на который решили перенести “Хозяйку”) времени немало.

После этого наши (Подгорный и, кажется, Бертенсон) поднялись в костюмерную, чтобы выяснить, каковы наши пропажи. Тут узналось, что пропала шуба К.С., его высокие сапоги из “Трех сестер”, его рубашка и шаровары из “Федора”, много обуви из “Трех сестер”. Все это произвело на нас ужасное впечатление. Часа в два пошли обедать. Во время обеда Ник. Аф-ча вдруг вызывает Бодулин. (Забыла Вам написать, что после обнаруженной в воскресенье пропажи шубы Ник. Аф. М.П.Николаева от огорчения – к тому же в воскресенье К.С. на нее страшно рассердился – заболела, на спектакль прислала записку, что выходить не может, и так не приходила до среды, дня отмены “Трактирщицы”. Поэтому по костюмерной дела вел Бодулин.) Так вот Бодулин пришел сказать, что с костюмами для “Иванова” дело обстоит так: нет фрака К.С. (какой-то особенный, очень забавный), нет костюма синего и фрака Вас. Ив., все костюмы Боркина переделаны на Готовцева, на Леонидова не впору, нет целого ряда костюмов для вто рых персонажей. Это уж был такой удар, что у всех руки опустились. Бодулин при этом утверждает, что все это обнаружено было еще в Берлине, но Мар. Петр. почему-то молчала, а он не мог сам заговорить, теперь же, когда он за Мар. Петр. заведует мастерской, он считает своим долгом сказать, что всех этих вещей нет, вероятно, не присланы из Москвы. После этого сообщения Подгорный и Бертенсон отправились к К.С., чтобы сообщить ему о том, что случилось. Про шубу его пока решили молчать, а про театральные недочеты все сказали. К.С., конечно, ужасно разволновался. Очень обеспокоился и случаем с Пыжовой, написал ей письмецо, приглашая прийти заниматься. Но когда Рипси повезла ей это письмецо, то ее уже не оказалось дома: отлежалась и ушла. Вообще Пыжова сейчас “пользуется особым расположением К.С.”, он перед ней всячески расшаркивается и – право – она себя держит то ли как “фаворитка короля”, то ли как “премьерша-гастролерша”. Дело дошло до того, что Леон. Мир. на вчерашнем спектакле “Карамазовых”, который шел очень неслаженно, кричал: “Я не желаю, чтобы во время моей игры так себя держали за кулисами. Я требую, чтобы со мной считались. Я – тоже Пыжов!”

Да, стало быть, так прошел вторник до вечера. К.С., конечно, освободил Пыжову от всех выходов до премьеры “Хозяйки”, была больна Николаева, так что на вечернем “Федоре” было не густо народу в толпе боярынь. Во время спектакля разнеслась весть о пропажах в костюмерной, и тут Шевченко обнаружила, что пропала и ее прекрасная каракулевая шуба. Стало уж совсем грустно и неприятно!

На следующий день – днем назначенная репетиция “Хозяйки” (без К. С-ча) вполне не состоялась. Пыжова заявила, что больна и не придет. Репетировали только сцены актрис 1, репетировали недолго. Вечером спектакля не было, и я сильно рассчитывала, что нас не будут задерживать позже 8-ми в театре, удастся пойти куда-нибудь в театр. Но оказалось, что К.С. поручил Ник. Аф. и нам сделать опись костюмов пьес “Иванов”, “Трактирщица”, “Мудрец” и “Три сестры”. И мы до поздней ночи работали в костюмерной с Бодулиными. Мар. Петр. была недолго, сказала, что очень устала и ушла. Тут мы на некоторое время очень перепугались: Ник. Аф-чу было не по себе весь день, мигрень его мучила, а наверху, во время переписи костюмов, ему вдруг стало нехорошо. Тогда Анна Максимовна Бодулина уложила его на две поставленные рядом корзины, накрытые чьими-то шубами, принесла какой-то порошок. Он лежал такой страшный – бледный, лицо измученное, глаза синим обведены. Но потом встал, стал продолжать работать, как-то отошел понемногу.

Отмена “Хозяйки” стоила затраты большого количества душевных сил у Л.Д.Леонидова, Подгорного и Бертенсона. С Эберто вели переговоры часы три. Наконец договорились: ему за этот пропущенный вечер платятся 4 000 фр., премьера переносится на субботу 20-го. А то Эберто хотел при отмене взять свою долю из суммы всей предварительной продажи (было 13 000). А его доля – 60%.

В четверг наконец пришло извещение, что декорации придут к вечеру. К.С. тотчас же вышел из своего затворничества, назначил репетицию. Вечером был спектакль “Карамазовых”, неудачный во всех отношениях. Во-первых, материально: 8 800 сбору. Во-вторых – и это было ужасно грустно, – было нехорошо на сцене. Не пришла отпущенная Пыжова на “Мокрое”, не пришла Порфирьева, до сих пор выходившая в “Мокром”, но с четверга решившая больше не приходить на спектакли. (Как говорила Пыжова Рипси, Порфирьева пришла к нам, чтоб побыть в атмосфере Худ. театра, но, побыв, ужаснулась и не хочет быть у нас. Мы же знаем, что ей нужно было с мужем пройти в списках театра, чтобы получить визы в Америку, – это вернее.) Баб на сцене было мало, пели хуже. Рабочие шумно разговаривали за кулисами, занавесь за кроватью, благодаря неловкости одного сотрудника при пробеге его обвалилась – словом, ужасно нехорошо. Вот тут-то Леон. Мир. и поднял недовольство. Но играть уж больше не мог и в “Суде” почти только проговорил роль.

В этот же вечер К.С. пришел в театр пробовать грим Кавалера и пересмотреть все свои костюмы из остальных пьес, действительно все ли есть. Он после всех этих пропаж так стал недоверчив ко всем, что приказал все костюмы перенести в нашу с Рипси контору-уборную, и там переодевался и гримировался. Конечно, мы были лишены пристанища на весь спектакль. Когда он уж кончил свои переодевания, я ему рассказала о Вашем ко мне первом письме, о рецензиях “Лизистраты”. Он прочитал одну рецензию, а вырезку с беседой с Вами взял с собой. Конечно, то, что он прочитал, мало его обрадовала, сказал: “Ох-ох-о, после этого всего приходится подумать: стоит ли возвращаться?!” Мы, мол, устарели, мы не нужны. И после того под впечатлением этой статьи в мужских уборных го ворил о своих сомнениях (нам рассказал об этом Ник. Аф.), но Подгорный снова ему рассказал, что Вы говорили о Москве, о том, что Москве нужны артисты, нужен хороший актер, театр прекрасных актеров.

Из новостей, занимающих всех, могу сообщить, что приехала сюда на жительство пресловутая Мария Борисовна Коган, которая собирает вокруг себя всех своих поклонников и друзей. Я в первый раз увидела ее вблизи, имела возможность во время обедов и ужинов наблюдать ее. Что за убожество и мещанство! И какая безаппеляционность! Какая самоуверенность! Начиная со вчерашнего вечера она в нашем кабачке во время еды бесславила Худ. театр, возмущаясь спектаклем “Карамазовых”, называя его “постыдной халтурой”, разбирая по косточкам всех актеров и актрис. Мне прямо удивительно, что никто из сидящих с ней наших не остановит поток ее красноречия. Ведь за столиками могут сидеть русские, собирающиеся в этом кабачке после спектакля, так как там бывают артисты МХТ. И вдруг такая неслыханная критика! Наслушавшись сегодня всех этих речей, я пришла в контору, чтоб закончить письмо Бертенсона к Вам. И вот он начинает мне диктовать восторженные строки критических статей Нозьера, Биош 2 и др. Я его спрашиваю: это рецензии за плату? Нет, отвечает, что вы? Тут-то я и обрушилась. Оказывается, французский критик-драматург ничего не понимает в драматическом искусстве, вздумал хвалить МХТ, а М.Б.Коган – ей и книги в руки, – она все это прекрасно разбирает и определяет. Ну, и Бог с ней совсем. Право, даже трудно ее особенно осуждать, раз она такая беспросветная мещанка, но ее друзья – наши артисты, о чем они думают, слушая все это? Говорят, что когда она сравнивала “Карамазовых” “качаловской группы” и “Карамазовых” театра, кто-то из наших же сказал весьма характерную фразу: “Ах, и вообще – вот ту группу осуждали за халтурность. А здесь что же? Вся разница в том, что та была группа без претензий, а эта группа с претензиями”.

Так-то вот мы живем-поживаем. Когда случились все эти истории с кражами и пропажами, у меня была одна мысль: “Что бы было с Вами, если Вы были здесь? Какой бесконечный гнев и возмущение могли охватить Вас! И никто, никто, вероятно, не соберет всех для настоящей, добросовестной любовной работы. Я слышала разговор Москвина с Мар. Петр. Я удивлялась. Мар. Петр со всей возможной в ней вульгарностью кричала, осуждая всех за дело пропажи, только не себя. Она даже оказа лась невинной в том, что из Америки все корзины ушли не перевязанными, почему большинство из них (купленные перед самым отъездом в Германию) пришли в полную негодность. На этот упрек она вскричала: “Где-то ведь кончаются мои обязанности? Я не могу заведовать костюмерной, да еще следить после укладки, чтобы корзины были перевязаны!” И Москвин даже не нашелся ответить ей, что ее обязанности именно там и кончаются, когда она даст при себе уложить и перевязать все корзины. Я Вам писала, в каком виде пришли наши костюмные корзины. Транспортер из конторы, с которым Леон. Дав. имел дела, сказал: “Если у вас всего до сих пор не разграбили, то только потому, что вы нападали все на ленивых людей”. Из такой корзины только ленивый не украдет. Вы подумайте, как тяжело тем, у кого пропали шубы, ведь это ценность какая, какой расход теперь делать новые теплые вещи, без которых в Америку ехать немыслимо. Мое личное мнение, что театр должен ответить за эту пропажу и помочь тем, кто потерял свое имущество, но я не вполне уверена, что это будет так: слишком уж много у нас равнодушных к чужому горю людей.

Сегодня у нас снова “Вишневый сад”, сбор, кажется, очень неважный. Сейчас кончается третий акт. Завтра премьера “Хозяйки”.

Писала ли я Вам, что 25-го наши участвуют в концерте в пользу литераторов (кажется!). Программа обычная концертная наша: Москвин в “Хирургии”, “Где тонко” – 4 сценки, чтение К.С. и Качалова...

26-го, 27-го и 28-го утром спектакли “Три сестры”, 28-го вечером закрытие сезона “Карамазовы”, 29-го в какой-то зале, в виде концерта, в костюмах и гримах, “Мудрец”.

Когда мы уедем, пока не решено. Гест настаивает 31-го на “Олимпике”, а Л.Д.Леонидов “наперекор стихиям” хочет оттянуть дело до 3-го (на “Аквитании”), чтобы или съездить на два спектакля в Брюссель, или вообще без дела остаться здесь, так как день здесь нам обходится дешевле, чем день в Америке. Даже приехав на “Аквитании”, мы проведем дней 10 (до открытия в Нью-Йорке 19-го ноября) без всякого дела. А жизнь там очень дорогая.

Нехорошее я сегодня Вам письмо написала, беспросветное. Да и жизнь наша тоже что-то без просветов. Утомила я Вас своими рассказами?

Хорошо, вероятно, живется Вам в Москве, куда лучше, чем нам. Приедете Вы в будущем году в Лондон? Рано еще загады вать, я знаю, скажете Вы мне. Дайте хоть этой надеждой пожить, этим мечтам порадоваться.

Карточку свою Вы мне обещали, а пока не прислали. Теперь уж буду в Америку ждать. Пришлите непременно.

Кланяйтесь, пожалуйста, всем в театре.

Ужасно рада, что у Вас хорошие дела, что “Лизистрата” принята так шумно-восторженно.

Сердечный привет Екатерине Николаевне и Вам – очень-очень, страшно нежный.

Ваша Ольга Бокшанская.

Наш адрес в Америке пока: 39 Street. Princess Theatre. Office of M.Gest. Moscow Art Theatre. New-York.

55.

Париж, 25-го октября 1923 года

Дорогой, милый, изумительный Владимир Иванович!

Завтра юбилей, завтра у Вас в Москве в театре будет замечательно: все почувствуют праздник, все с особенным чувством придут в театр. А у нас будни, самые настоящие, самые суетливые будни.

Но прежде чем я буду ныть, поздравляю Вас с громадной нежностью, с громадной радостью за Вас и за всех нас, которые как-то участвуют в Вашем деле, в Вашем замысле, в Вашей колоссальной работе. Уже сегодня вечером получили мы Вашу телеграмму, в которой Вы, как всегда, нашли именно те слова, которые нужно было сказать, которых никто, кроме Вас, найти не может 1. И у нас составляется телеграмма Вам, но мне почему-то кажется, что там все не те слова 2.

А когда придет мое письмо, вероятно, у Вас уже кончатся юбилейные торжества, будет странно снова вспоминать об юбилее.

Я очень давно, пожалуй, неделю не писала Вам. И все потому, что мы совершенно изнемогаем от количества работы, от какой-то сумятицы и бестолковщины. Чувствую, что сегодня напишу Вам немного, потому что очень много работы по всяким делам. Хочу только, чтоб Вы знали, что думаю я о Вас постоянно и что если не пишу, то только потому, что нет сил успеть сделать все.

У нас за это время прошли две премьеры: “Трактирщица” и “Иванов”, особенно удачно прошла вторая пьеса. “Трактирщица” и не во всей прессе была принята хорошо, об “Иванове” же есть прекрасные отзывы. Говорю об этом, к сожалению, только понаслышке, так как не успеваю читать статьи. Сегодня наспех проглядела только один отзыв об “Иванове” очень хороший, в “Комедиа”. Серг. Львович тоже занят, да и меня ему никак не оторвать от моей работы, чтобы продиктовать письмо. А надо бы до отъезда в Америку послать Вам сводку отзывов о последних показах в Париже. Сегодня снова что-то вроде премьеры. Идут “Три сестры”, до сих пор не показанные здесь. Мария Петровна Лилина в первый раз играет Ольгу, Наташа – по-прежнему, по-прошлогоднему – Булгакова. В понедельник тоже нечто похожее на премьеру: в благотворительном вечере будет сыгран “Мудрец” в костюмах и гримах, но без декораций.

У нас уже началась отправка багажа – декораций, костюмов. Ведь “Три сестры” остаются в Европе, с нами не едут, а то, что идет с нами, должно быть отправлено сегодня-завтра. С нами же непосредственно, при нашем отъезде, пойдут только корзины с костюмами “Карамазовых” и сундуками из них (прощальный наш спектакль в театре Эберто) и костюмы “Мудреца”.

Дорогой Владимир Иванович, простите бестолковое письмо, у меня голова болит до ужаса, усталость страшная. Мы все не высыпаемся, ходим, как отравленные. Спектакли кончаются поздно, пока еще разгримируются все, разойдутся. А потом ужин со всякими разговорами на деловые темы, с поручениями, с решениями... И удается лечь в постель только около трех. А в половине девятого надо вставать, иначе не успеешь ничего для себя купить или заказать. На это я придумала отдавать свои “утра”, до 11 час., а в 11 – уже репетиции, надо быть в театре.

До того дошла всеобщая занятость, что после второго “Иванова”, кончившего поздно, было созвано заседание дирекции, продолжавшееся до 3 час. ночи. Даже отчасти я была причиной, что заседание дирекции было назначено так спешно. Я как раз обедала одновременно с К.С., он стал расспрашивать о делах, тут я ему и выложила, как много у нас всяких пробелов. Самым же ужасным было то, что у нас абсолютно не было денег, в день выдачи жалованья пайщикам вовсе пришлось отказать в выдаче, и даже на всех не пайщиков не хватило. На этой почве, конечно, было много недоразумений, люди вопили, кричали, скандалили... Конечно, те, у кого действительно никаких денег нет. Так что их и осудить нельзя. Бертенсон, Леонидов (Давыдыч) и Подгорный отдали театру все свои наличные деньги, и это не помогло, расходы здесь были колоссальны. А кроме этих лиц, ни одна душа не предложила в кассу денег. Вот после всех этих известий К.С. разволновался и назначил тотчас же, чтоб после “Иванова” собрались все члены дирекции. На этом заседании было много разговоров, всяких упреков друг другу; из вопросов, поставленных решительно, мне известны такие. Праздновать ли юбилей? Решено не праздновать. Как прекратить безобразия, творящиеся в костюмерной, как упорядочить дело? Решено всю полноту власти передать Леониду Давыдовичу, который имеет право распоряжения всем персоналом мастерской. Об этом, вероятно, будет составлена бумага и дана на подпись заинтересованным лицам.

Вчера в театре Эберто не было нашего спектакля, и этот вечер Леонидов использовал для концерта в снятом зале. Концерт был фрачный, с обычными у нас номерами (речи из “Цезаря”, сцена К.С. и Бакшеева из “Горя от ума”, сцены Качалова и Ждановой из “Где тонко”, чеховские рассказы Москвина). Сбор был тысячи четыре с половиной, за вычетом расходов в нашу пользу осталось, как мне туманно сказал Бертенсон, столько, сколько нам осталось от последних “Карамазовых”. Публика была, конечно, русская. Прием очень сердечный. Я лично на этот концерт, грешница, не поехала, а ездила слушать одну испанку, совершенно поразительную в своем жанре песенок, обаятельную и прелестную...

Если б Вы знали, дорогой Владимир Иванович, как мы все – администрация – мечтаем о пароходе для отдыха, для спанья, для ничегонеделания и малодумания. И вместе с тем безумно грустно уезжать из этого необыкновенного города. Мне здесь жилось вовсе не радостно, но когда я подумаю, что через несколько дней уеду я из Парижа и, быть может, никогда снова его не увижу, сердце сжимается. Чувствую, что буду плакать при отъезде только от одного расставания с этими зданиями, камнями, деревьями... Как изумителен сейчас Париж в эти прелестные осенние дни.

Милый, дорогой Владимир Иванович, не сердитесь на меня, что я больше ничего не напишу Вам, безумно устала, а дела еще так много. Остаться же сегодня в театре после спектакля для работы не могу, силы нет.

Сердечный привет Вам и дорогой Екатерине Николаевне.

Ваша О.Бокшанская

56.

30/X. Первый час ночи [1923 г.]

Дорогой, милый Владимир Иванович!

Завтра рано утром выезжаем в Шербург. Перед отъездом было столько дела, такая суета, что минутки свободной не было. Следующее письмо теперь будет с парохода. А пока – Вам и милой Екатерине Николаевне, всем театральным – последний привет из Парижа. Хоть и трудная была здесь жизнь – грустно уезжать отсюда. Уж очень обольстителен этот город.

О.Бокшанская

57.

Нью-Йорк, 12 ноября 1923 года

Дорогой, милый Владимир Иванович!

Так давно не писала Вам подробно, обо всем и вся, что надо сильно все припомнить перед тем, как начать это письмо. Хотелось бы, чтоб никто и ничто не помешало сейчас Вам писать, тогда письмо выйдет таким, как мне представляется.

Как мне помнится, я Вам в последний раз писала из Парижа перед юбилейным нашим днем, после этого послала лишь открытку или коротенькое письмецо. Так случилось только потому, что наши прощальные дни в Париже были невероятны по количеству работы и по той нервозности, при которой работа эта шла. О том, что материально нам было страшно трудно, я Вам писала и раньше, писала, как нам не хватило денег для оплаты полной ведомости жалованья, как решили не платить пайщикам, какие неприятности все это вызвало. Л.Д.Леонидов и Ник. Аф. придумывали всяческие способы, чтобы добыть деньги, без которых нельзя было бы двинуться из Парижа: были счета, которые необходимо было оплатить немед ленно, как, напр., счета портнихи за костюмы для “Лап” и Мирандолины, счет транспортной конторы за перевозку из Германии нашего сценического имущества; а тут еще поступили просьбы об авансах, почти требования, потому что ряду лиц авансы были обещаны – Ждановой, Пыжовой и т.д. Леонидову удалось достать две с половиной тысячи долларов, которые вскоре исчезли для всяких оплат. Снова наступило безденежье. Сборы были все время неважные, окупающие лишь содержание труппы в день с небольшим остатком на повседневные расходы. А счета на сверхурочные работы на сцене Эберто представил на 16 000 франков, т.е. на тысячу долларов.

У всех почти пайщиков деньги были оставлены в Америке, так что персонально никто не мог помочь кассе. К.С. предложил выдать чек на свой текущий счет в нью-йоркском банке, но такой чек в Париже нельзя было реализовать. Тогда решили, т.е. вернее Ник. Аф. сам решил, искать деньги под заклад ценностей. Ольга Лазаревна 1 дала свое бриллиантовое колье, и его заложили за две тысячи долларов, с которыми мы и выехали в Америку, предварительно выдав из них тысячу на авансы и зажав тысячу для выдачи суточных на пароходе и на первые дни в Нью-Йорке. Пришлось в Париже немало поездить и повидать людей, прежде чем удалось устроить этот залог, потому что страшно было отдать в залог не в вернейшие руки. Дело это было улажено только во вторник рано утром, а на следующее утро мы уже выезжали в Шербург. Трудно, конечно, решить про другого человека: действительно ли ему до зарезу нужны деньги, или это просто от жадности, от нетерпеливости он их требует. Но меня поразило, с какой настойчивостью все требовали аванса, как легко и отважно заявляли, что без этого не могут выехать в Америку и не выедут. А ведь материальное положение театра было всем слишком известно. Все знали, что не из каприза или из скупости задерживаются платежи, а от безденежья. Но самое грустное во всем этом было то, что ни одна живая душа даже не поблагодарила Ольгу Лаз. за то, что она пришла на помощь театру. Вовсе не надо было расшаркиваться и раскланиваться, но сказать “спасибо” было надо. Потому что слишком бросается в глаза, как К.С. благодарит каких-то парижских почитательниц театра за цветы, или Мар. Бор. Коган (которая приехала из Берлина в Париж почти одновременно с началом наших гастролей) за присланные ему фрукты. В таких случаях благодарности сыпятся и лично, и письма пишутся. А в случае с отдачей своих драго ценностей – никто слова благодарности не сказал, будто так и нужно было. Ведь Мария Петр. Лилина не отдала своих колец, Качалов не отдал своей валюты. А они ближе театру, и театр им ближе, чем Ольге Лазаревне. Я знаю, что после нашего отъезда Мар. Петровна говорила Ольге Лаз., что К.С. хотел ее благодарить, но ему помешали на вокзале подойти к ней.

Вы представляете себе, какое могло быть у всех настроение при таких условиях в Париже. Молодежи нашей о закладе ценностей не говорили, так как боялись, что они могут как-нибудь ляпнуть в Нью-Йорке, что, мол, в Париже было так трудно, что даже пришлось закладывать вещи, а это может здесь повредить театру.

Поэтому и юбилей был страшно невеселый. В тот день был спектакль “Трех сестер”, но К.С. отказался в нем участвовать и играл второй состав: Вершинин – Качалов, Тузенбах – Подгорный. Хотя решено было уклониться от чествований, но в русских газетах появились статьи об юбилее. Вечером был хороший сбор, больший, чем накануне на премьере, нарядная публика, конечно, в большинстве своем русская. Было прислано очень много цветов, два венка (один из них, вернее, не венок, а пальмовые ветви, – от Эберто). После окончания спектакля были длительные овации, все цветы и венки были вынесены на сцену. Когда занавес опустился в последний раз, стали поздравлять друг друга, особенно юбиляров. Тут юбилярам наши не юбиляры поднесли корзину с фруктами и шампанским. Это была затея нашей молодежи – поднести что-нибудь всем юбилярам, причем в этом подарке приняли участие все не юбиляры, вплоть до Качалова, Леонидова, Кореневой, Подгорного.

14-го ноября

Я будто предчувствовала, милый Владимир Иванович, что не удастся спокойно докончить это письмо. Ко мне пришел Леон. Дав. с деловыми разговорами и пришлось заняться с ним подготовительными работами по финансовому отчету. Это было третьего дня, а вчера весь день был занят без передышки. Но мне очень хочется это письмо довести в хронологическом порядке до теперешнего времени, чтобы потом начать правильно по два раза в неделю писать Вам, как это было в прошлом году.

Стало быть, я остановилась на вечере юбилея. После спектакля старики постепенно собрались, сходясь из других кабачков, в том маленьком ресторанчике, где мы постоянно обеда ли и ужинали. Там была Мар. Бор. Коган, которая, кажется, и взялась за угощение всей компании. Я ушла очень рано оттуда, после первой бутылки шампанского. Фестиваль этот закончился часов в восемь утра уже в каком-то другом месте, куда отправились после ужина.

В день юбилея я видела К.С. только днем, он был в очень грустном настроении. А вечером после спектакля к нему ездила Рипси. Она застала его одного дома, грустным, разочарованным, печальным.

Весь этот день меня гвоздила одна мысль: как, вероятно, прекрасно у Вас в Москве в театре проходит этот день, и как все у нас становится буднично, скучно, неэффектно, не душевно... Словом, все не то, не то... А у Вас, вероятно, все в этот день пришли в Камергерский с особенным прекрасным праздничным чувством.

Юбилей был в субботу, в воскресенье у нас было два последних спектакля: днем “Три сестры”, вечером “Карамазовы”. Сборы были так себе, прием хороший. В понедельник состоялся спектакль в отеле “Лютеция”, организованный Обществом литераторов. В этом спектакле наши актеры сыграли “Мудреца” в гримах и костюмах, но без декораций, на небольшой сцене концертного зала этого отеля. Билетов было выпущено только триста штук, все распроданы, по очень дорогой цене, по сто франков, правда, с ужином. Половину от этого сбора должны были получить мы для отправки московским товарищам. Мы страшно радовались, рассчитывая получить пятнадцать тысяч. Кроме того, должны были быть еще поступления, например, был куплен картон и на нем все наши артисты сделали надписи (цитаты из ролей). Этот картон был продан на вечере в американской лотерее, кажется, за него получили пять тысяч. Но когда Леонидов поехал получать на следующий день нашу часть, то получил только семь тысяч франков, так как у О-ва литераторов оказались крупные расходы: им дорого обошелся ужин. Ну не глупо ли, устроить благотворительный концерт для голодающих людей и за их счет поужинать самым комфортабельным образом. Леонидов был очень огорчен и доказывал представителю О-ва всю нелепость такого положения, но ничего поделать уж не мог. Он рассчитывает, однако, что семь тысяч получены нами не в полный расчет за этот спектакль и что какие-то деньги нам еще причитаются. Как поступят с вырученными пока семью тысячами – не знаю. Пока они лежат в том самом портфельчике, который Вы мне подарили. Быть может, их обменяют на доллары и сообщат Вам, сколько денег из фонда можно раздать нуждающимся, быть может, найдут возможность переслать эти же франки. Вопрос этот правление решит на днях, когда будет созвано для принятия материального отчета.

Спектакль “Мудреца” закончился банкетом, на котором было много приветственных выступлений всяких ораторов. Хвалили, восхищались, благодарили – все как полагается.

На следующий день, во вторник, началась предотъездочная лихорадка. Мы ездили получать деньги, потом раздавали эти деньги тем, кто так зарвался в Париже, что нечем было платить по счетам гостиницы, давали авансы, заполняли анкеты для американского консульства, ездили за пароходными билетами. Анкеты пришлось писать даже ночью, так как пароходная компания слишком поздно прислала нам бланки. Писали часов до трех, всего не написали, заканчивали на следующий день в поезде, по дороге от Парижа до Шербурга.

Отъезд из Парижа был рано утром, поезд отходил в половине десятого. На вокзале было много провожающих – и знакомые, и остающиеся семьи. В Париже остались: семья Вишневского, семья Леонидова, семья Бондырева, мать и сестра Ждановой, Ольга Лазаревна, временно Мария Петр. Лилина. Приветы, поцелуи, слезы – и мы уехали. В Шербург приехали в третьем часу дня. Погода была очень хорошая. Осмотра багажа не было, Леонидов и член дирекции пароходного общества, сопровождавший нас, устроили так, что наших вещей даже не открывали. А перед отъездом нас усиленно предупреждали, чтоб не было вывезено запрещенных вещей, так как теперь на всех границах страшно строгий контроль: украдены в Версале ковры и их ищут на всех таможнях. В Шербурге с поезда мы почти сейчас же были пропущены на тот пароходик, который должен нас подвезти к “Олимпику”. Часов в шесть или около того пароходик этот отошел и очень быстро в наступивших сумерках подвез нас к “Олимпику”. Погода была тихая, качки совсем не было, не то что в прошлом году.

Сразу началось размещение по каютам и доставка ручного багажа. И тут-то началось.

Но обо всем этом надо начинать чуть ли не с Адама. Когда мы начали переговоры с “Уайт Стар Лайн” относительно кают, то вначале они нам предложили на всех девятнадцать кабин. Тогда Леонидов пустил в ход свое умение устраивать дела театра, а Рипси – свои связи в этой пароходной компании. И они до бились того, что театру предоставлено было, кажется, двадцать шесть кают, причем в том помещении парохода, которое летом называется первым классом, т.е. что-то среднее между первым и вторым, какой-то запасный первый класс. Каюты, действительно, очень комфортабельные, по большей части с иллюминаторами, и во всяком случае, такие, в каких мы никогда не ездили. У Рипси в этой пароходной линии какие-то колоссальные связи, настолько внушительные, что ей предложили выбрать для себя отдельную каюту, какую она пожелает, причем эта каюта не войдет с список предоставленных театру. Рипси решила использовать свои знакомства шире и попросила отдельную каюту не только для себя, но и для Подгорного, зная, что он постесняется взять себе отдельную комнату, хотя все члены дирекции и получили отдельные, и зная вместе с тем, что ему будет очень приятно ехать одному. Эти две отдельные каюты не вошли в счет тех двадцати шести, которые были предоставлены театру. Благодаря тому, что Рипси получила свою каюту, я в намеченной для нас двоих каюте осталась одна. Правда, зная заранее, что я останусь в своей каюте одна, меня назначили в маленькую каютку на два человека, без окна. В прошлом году была та же история. Нас назначили вдвоем в одну каюту, правда, тогда была четырехместная, но когда мы пришли на пароход, то заведующий прислугой пришел к Рипси и сказал, что дирекция компании предоставила ей отдельную кабину. В этой кабине, прекрасной, светлой, с окном, на кровати лежал великолепный букет цветов и любезнейшее приветственное письмо. На этот раз цветов не было, но было письмо. Потом же выяснилось, что любезность их простерлась до того, что для Рипси готовили отдельно еду, несравненно лучшую, чем для пассажиров второго класса.

Все неприятности, которые на нас вылились, начались совсем невинно: я стояла у дверей своей каюты и ждала, чтоб принесли мой несессер. Мимо прошел Дима, спросил, как я устроилась. Говорю: хорошо. “Это Ваша кабина?” – “Да”. – “А с кем вы?” Отвечаю, что одна, так как Рипси, назначенная ко мне, получила в презент от “Уайт Стар” отдельную каюту. Заглянул он ко мне, видит, что мило, цветы уже стоят в вазочках, уютно. Ушел. Ушла и я. И вдруг потом узнаю, что разыгрался ужасающий скандал. Дима побежал к родителям, сообщил, что я еду одна, Рипси одна, словом, слишком шикарно. А он едет вдвоем с отцом, Нина Ник. вдвоем с Успенской (правда, каждая пара в четырехместной каюте с окном). А тут еще ока залось, что каюта, предназначенная для Качаловых, меньше, чем каюта, отданная Бодулиным (им по нашему распределению надо было ехать в другой каюте, но в последний день компания переменила каюты, причем как раз переменила бодулинскую на лучшую). Качалов вызывает Подгорного, устраивает ему сцену. Сколько Ник. Аф. ни объяснял, что по плану никак не видно, какая каюта больше, какая меньше – ведь разница в размерах очень невелика, что по плану можно только судить, есть в ней окно или нет, – все объяснения ни к чему не привели. Ник. Аф. сейчас же переговорил с Бодулиными, чтобы они переменились каютами. Те, конечно, согласились. И вот их переселили, причем даже Подгорный переносил вещи Качалова. Но, видимо, это не могло умилостивить Василия Ивановича. В своем разговоре с Ник. Аф. он его упрекал во многом: в том, что он забрал себе и нам лучшие каюты, а если уж пароходное общество предоставило Рипси сверх норм каюты, то надо было их отдать тоже для членов труппы; что Москвин, Леонидовы оба, Станиславский едут одни, а он, хоть и с сыном, а вдвоем. Припомнил даже, что в Париже у Подгорного была комната в одном с ним отеле окнами на улицу, а у него – окнами во двор, где происходила стройка. И Подгорный, видя это, не уступил ему своей комнаты, зная, что Вас. Ив. вредно дышать дурным воздухом, особенно, когда он готовит Штокмана. (Сильно же выпивать по вечерам, готовя Штокмана, вероятно, не особо вредно!). От этого разговора у Ник. Аф. сделалось так гадко на душе, что он забился в свою кабину и так ни разу и не вышел никуда за все время переезда. Уж очень обидно было слушать все эти попреки, укоры в отсутствии какой-то “тонкости”. А где была тонкость Качалова, когда он находил, что Подгорный должен уступить ему лучшую комнату. Где была его тонкость, когда, узнав, что у Подгорного украли шубу благодаря халатности костюмерной части, он сказал: “Но ведь это не важно! Ведь такая шуба и не нужна! Это только ценно в смысле валютном, – все равно что валюта!” А когда надо было переезжать германско-французскую границу, небось он отдал мне пакет со своей валютой, чтоб я его провезла. Вот бы подойти к нему и сказать: “А у меня пропала Ваша валюта”. Было бы это тогда важно или не важно?! Что-то с Василием Ивановичем стало – или он другим стал, или он к администрации строг и требует от нее исключительной заботливости и тонкости, сам не проявляя таких качеств, – не знаю, но когда я представляла себе по рассказам Качалова, я никогда не думала, что он такой... “мещанин”, что он столько может заниматься сплетнями, пересудами, копаньем в чужой жизни и чувствах.

Повторяю, все эти истории прошли без меня, потом я о них узнала. Так вот, не успел окончиться разговор с Качаловым, как Нина Ник. и Успенская закатили страшный ор в коридоре по поводу своей каюты, по поводу каких-то билетиков на обеденный стол и еще по каким-то поводам. Очевидцы говорят, что кричала она сильно. При этом заявила, что она прекрасно знает, для чего нам нужны отдельные каюты, что это все одна “банда”, трое мы составляем одну “банду”, которая Бог весть что устраивает, и наконец, совсем не по адресу, преподнесла Рипси, что ей прекрасно известно, какие “доносы на нее пишутся Владимиру Ивановичу”. Долго слушать этот поток грубостей Рипси не смогла и наконец заявила, что лучше уйдет из своей комнаты (где они обе в это время находились). Нина Ник. заявила, что она оттуда не уйдет и будет сидеть, пока не будет удовлетворена всем, что ей нужно. Рипси увидела, что Нина Ник. засела крепко, и действительно ушла. Потом уж Ник. Аф. решил принять на себя следующий поток речей Нины Ник., передал ей желаемые билетики на стол в обеденной комнате и расстался с ней, чтоб увидеть ее только в Нью-Йорке. Кроме этих двух неприятных столкновений, было еще много недовольств, часто весьма курьезных: например, Качалов был недоволен, что у него в каюте слишком светло, окно прямо над кроватью, а Грибунин рассвирепел, что у него слишком темно, окно выходит не к кровати, а в такой длинный коридорчик в каюте, этакий отросток. Кают же другого типа вообще не бывает: или без коридорчика, или с коридорчиком. Первые дни путешествия наши три отдельные каюты были почти единственной темой разговоров. Но так как мы крепко в них заперлись и почти никуда не выходили и к себе никого не принимали, тема истощилась, фантазия иссякла, и новые интересы заняли умы.

Простите, что я так подробно расписала Вам этот эпизод. Но это самые сильные впечатления от переезда.

В смысле погоды и состояния океана наш переезд был изумителен. Говорят, что много лет море в конце октября не было так спокойно, как в дни нашего путешествия. Я искренно рада была за Евгению Михайловну, которая волновалась перед отъездом из Парижа, а на пароходе была молодцом, выходила к завтраку, к обеду и все время была на ногах.

Как я Вам писала в первой моей открытке, нас в вечер приезда не спустили на берег, а на следующее утро, подняв в семь часов утра, проделали с нами всю процедуру пропуска на пристань. На пристани, как и в прошлом году, был довольно подробный осмотр всего багажа. Неудачником оказался один Вишневский, у которого нашли бутылки три-четыре коньяку. Коньяк отобрали, вещи все перерыли, да еще заставили заплатить 15 долларов штрафу. У всех остальных осмотр сошел благополучно.

Так как Нью-Йорк для нас город так хорошо знакомый, квартиры искать предоставлено было каждому самому. Сказать по правде, если б мне даже предложили найти для меня квартиру, комнату, я бы отказалась, так как здесь выбор комнат громаднейший, лучше уж самой найти по своему вкусу. Большинство оставило свой багаж на пристани и отправилось на поиски квартир. Я этого сделать не могла, так как уже в три часа дня мне надо было быть в офисе Геста по делам. Поэтому я отправилась в гостиницу, провела там день и ночь, за это время и по делам театра везде побывала и комнату себе нашла. На следующий день туда и переехала. Все наши устроились по своему вкусу, и каждый по-своему доволен. Пока есть одно огорчительное обстоятельство: до начала гастролей всем платят одинаковые суточные, по 5 дол. в день. Этих денег хватает только на жизнь, а сейчас вечера свободные, всем хочется и в театры походить, и в кино. Но как только с понедельника начнутся гастроли и пойдет настоящее жалованье, все утихомирятся. Тогда начнется другое: усталость от восьми спектаклей в неделю.

Начинаем мы 19-го “Карамазовыми”. Они же идут и во вторник. В среду и четверг “Трактирщица”. В пятницу и субботу по два спектакля в день, вперемежку “Карамазовы” и “Трактирщица”. В следующем моем письме я напишу Вам точный репертуар наших нью-йоркских четырех недель.

После этого мы уедем в турне, о котором пока ничего не знаем: какие города, по сколько дней в каждом, какие пьесы, – никто не знает. Города будут зависеть от того, как будут в них свободны театры, репертуар – от того, что лучше всего пройдет в Нью-Йорке.

Мы сошли на берег 7-го утром. Первые занятия – окончательная выработка текста “Карамазовых” – были назначены на пятницу. А с субботы уже пошли репетиции. В “Карамазовых” решено сделать следующие изменения против шедшего в Па риже. Вставлена очень сокращенная картина “Последнее свидание со Смердяковым” и за счет этого очень сокращен “Кошмар”. Остальные вымарки несущественны.

С первого же дня приезда мы натолкнулись сразу на множество затруднений. Оказалось, что сцену Джолсонс-театра (того же, где мы играли и в прошлом году) мы получим только в ночь с субботы на воскресенье 18-го ноября. А 19-го наша премьера. Для репетиций же мы получили фойе (которое похоже на проходной двор) Джолсонс-театра, ежедневно от 11 до 2 ч. дня и от 4 до 7 час. вечера в те дни, когда у труппы, играющей в этом театре сейчас, нет утренников. Все это страшно неудобно. А Гест ни о чем слышать не хочет, говорит: “Какое мне дело, что есть пьесы, которые ни разу не репетировались на сцене? Все эти пьесы должны были не только репетироваться в Европе, но и идти на тамошних сценах. Все они должны были прийти сюда в готовом виде. А для монтировки и подвески декораций времени довольно и при том условии, что вы получите сцену за полтора дня до спектакля”. А у нас все так сыро, все так еще не сделано. “Лапы” не репетировались ни разу, не монтировались ни разу. “Штокман” – пьеса, в которой почти нет старых исполнителей, – только что поднят, только что начинаются репетиции без тетрадок, мизансцены до сих пор не все усвоены. Декорации тоже не проставлялись, актеры их не знают, а для репетиции “Штокмана” на сцене удастся выкроить всего только один день. Поговаривают, что и декораций-то всех нет, не успели написать, будто нет 2-го и 4-го актов “Лап”. Совсем нет декораций для “Мудреца”, которые и не делались. Из чего и как будут комбинировать – непонятно, а “Мудрец” идет на третьей неделе. Вторая неделя заполнится “Лапами” и “Ивановым”, третья – “Мудрецом” и “Штокманом”. Четвертая неделя – сборная вся. В постановочной части вообще идет такая неразбериха – описать трудно. В Париже для “Карамазовых” делалась рама. При всей нашей бедности пришлось пойти на этот расход. Оказывается, здесь эта рама непригодна, заказана другая. При всех торговлях с Леонидовым относительно оплаты счетов Гремиславский говорит: “Не понимаю, всего-то из-за каких-то двухсот долларов столько разговоров!” А у нас стараются экономить каждые пять долларов на актерах.

Пока материальные дела наши очень печальны, мы кругом должны. Для выплаты парижского долга (деньги, полученные под заклад колье) Качалов дал в долг 2 000 долларов, для опла ты суточных К.С. дал в долг 1 500 долларов, Бертенсон еще летом вложил 1 600 дол. своих сбережений.

Сейчас я занята очень сильно составлением финансового отчета за Европу. Он начинается состоянием кассы при приезде в Гамбург и кончится посадкой в Шербурге на пароход. Как только отчет будет составлен, я вышлю Вам один экземпляр его. Работать приходится дома, куда перевезена и машинка. Комнату для занятий в театре мы получим только со дня наших гастролей. Работы с отчетом очень, очень много. Так много, что Вы не должны сердиться на меня, если я как-то нескладно пишу и что-нибудь забуду написать. Но главная моя забота теперь – это писать Вам аккуратно по два раза в неделю, как Вы хотели, чтоб Вы были очень в курсе наших дел. Конечно, я, как и в прошлом году, считаю письма к Вам моим самым неотложным делом, но как часто трудно урвать полчаса – час для этого занятия, особенно когда идут репетиции народных сцен или начинаются спектакли.

А сейчас меня очень заботит отчет. Когда его сдам, тогда успокоюсь хоть отчасти, что большая работа сделана.

Но почему так ужасно давно нет писем от Вас? За все время вообще только одно письмо на мое имя, одно на имя Бертенсона о смерти Эфроса, одна записочка относительно наград к юбилею, поздравительная телеграмма. И все. Ужасно хочется скорей получить от Вас письмо. Неужели не напишете. Милый, дорогой Владимир Иванович напишите, напишите поскорее. Сделайте же так, чтобы было радостно на душе, а от Ваших писем всегда радостно, так чудесно получить хоть строчку, Вами написанную.

Всем сердечно кланяюсь, всем привет, поцелуи, пожелания всяких прелестей и благ.

Ваша Ольга Бокшанская.

Ник. Аф. очень-очень Вам кланяется.

58.

Нью-Йорк, 16-го ноября 1923 года

Дорогой Владимир Иванович!

Сейчас уже вечер, но спать ложиться рано. И мне очень хочется написать Вам немного о нашей жизни. Завтра уходит почта в Европу, поэтому если выйти еще вечером до 12-ти, то письмо попадет на отходящие завтра пароходы.

Сегодня днем получена была Ваша телеграмма относительно карикатуры 1. При ее чтении произошел комический эпизод. Утром сегодня была репетиция народной сцены “Штокмана”, первый показ Константину Сергеевичу. Он ее посмотрел, потом сделал свои замечания, а потом, как-то взволнованный и недоумевающий, созвал всех и прочитал текст телеграммы следующим образом: “Получил от Михальского карикатуру крокодила, пришлите телеграфное опровержение”. Обвел всех вопрошающим взглядом и спрашивает: “Какая это карикатура?” Все переглядываются, удивляются. Расшифровывают так: “Михальскому послали какую-то карикатуру, он ее показал Вам, Вы настаиваете на опровержении... “Что за нелепая история! Леон. Мир. вдруг говорит: “Господа, послать карикатуру мог только кто-нибудь из своих. Признавайтесь, кто послал ее Михальскому?” Возгласы: “Не я, не я!” Немало глаз обратилось на меня, я это заметила. Но Леон. Мир. успокаивается: “Но Михальский-то знает, кто ему прислал, от него и узнаем!” Во время этих переговоров Лужский догадался взять телеграмму и перечитать ее. Оказалось, что написано: “Получив от Михальского... и т.д.”. Все облегченно вздохнули, что дело кончилось без всяких подозрений насчет участников поездки, но осталось, конечно, нетерпение ожидания карикатуры и скверное предчувствие, что в карикатуре приятного мало, раз от Вас получена такая телеграмма. Все терялись в догадках, что служит темой, но, конечно, все это только догадки, догадки...

В прошлом письме не успела Вам сообщить, что здесь сейчас гастролирует с громаднейшим успехом Дузе. Она очень устала, очень, как говорят, стара, и поэтому играет только днем и только два раза в неделю. Прошли пока две пьесы “Привидения” и какая-то итальянская “Каза сиа” – не знаю, что это значит 2. На “Привидения” я не попала, но те из наших, что были, говорят о моментах в пьесе – незабываемых, неподражаемых. На представление второй пьесы театру были присланы 20 билетов. Конечно, они были розданы только артистам, но мне так хотелось увидать Дузе, что я купила себе билет. “Каза сиа” оказалась пьесой из жизни итальянских поселян. Первый акт: комната, спальня в зажиточном крестьянском доме. Детская постелька. В ней умирающий мальчик. У постели мать, доктор... Надежды на выздоровление нет. Приходит отец, эгоис тичный, черствый человек, пререкается с матерью, уходит. Уходит врач, уходит и утешающая мать приятельница. Мать остается одна у постели, начинает молиться Мадонне. Как она молилась! Я сидела очень высоко, лица видеть не могла, но по повороту головы, по голосу чувствовала, как глядит она на Мадонну, как много сердца вкладывает в молитву. И вдруг мальчику становится лучше, он приподымается в постельке и говорит “Мама!” Во втором акте этот мальчик – уже взрослый человек. Он вышел в отца – эгоист, любит только свои удовольствия, тяготится нежностью матери. Действие происходит в горах, у часовни. Здесь между матерью и сыном происходит объяснение, причины которого я понять не могла. И здесь были у Дузе изумительные моменты. В последнем действии она приходит в горную часовню и здесь снова молится Мадонне, падает без чувств, может быть, умирает... Я все время говорила, что сижу так высоко и далеко, а те из наших, кто сидел близко, говорили, что на нее было тягостно смотреть, она так печально стара, так видимо устала, так трудно ей играть. А вместе с тем в бинокль Ник. Афан. видел, что она плакала настоящими слезами...

После спектакля ей были поданы цветы от нашего театра и на сцену приветствовать ее вышли К.С. и Ольга Леон. Она поцеловала Книппер. К.С. сказал небольшой спич. Публика много аплодировала. Потом я спрашивала: “Ольга Леонардовна, ну скажите, какая Дузе, как Вы с ней говорили?” Говорит: “Очень старенькая, играет почти без грима, видно, что очень устала, говорить ей трудно. Я ей руку поцеловала, а она меня расцеловала”. Говорят, что она придет к нам на открытие. Интересно, как ей понравится наш спектакль. На следующей неделе она сыграет два раза пьесу итальянского автора “Закрытая дверь”, после этого два раза в неделю “Мертвый город” и затем уезжает в турне. Она делает колоссальные сборы, тысяч десять за спектакль. Громадный театр был переполнен, наши получили ложу и приставные места, только Ольга Леон. и К.С. сидели в первом ряду.

Еще очень хороший спектакль мне пришлось увидеть: балетный вечер с участием Анны Павловой. Она танцевала небольшой одноактный балет “Амарилья” и в дивертисменте танец Мака и глазуновскую “Вакханалию”. Танцевала с московским Новиковым. Она приезжала в Нью-Йорк на один день, дали три представления и опять поехали куда-то. Три представления в один день! Подгорный, Москвин, Книппер ходили к ней за кулисы (она узнала, что художественники на спектакле, и просила прийти к ней) и, возвратившись, рассказывали, какую работу им приходится проделывать. Они приезжают в город в 12 час. дня, а в два уже начинают утренний спектакль. У Новикова серьезное недомогание в ноге, боль бывает нестерпимая, должен перед спектаклем минут 40–50 особенным образом упражнять ногу, чтобы провести все танцы, но – связан контрактом, и все танцует и танцует, несмотря ни на что. Танцует он прекрасно, лучше, чем в Москве. Но она! Словами не выскажешь, как она хороша, как изумительны ее танцы, ее мимика, ее движения. Без слов она выразила страдания женской души яснее и полнее, чем если б прочесть целый монолог.

Все остальные наши развлечения сводятся к кино, в которых порой показываются замечательные фильмы. Таких в Европе и не увидишь.

Почему от Вас нет писем? Я голову себе ломаю. Не хотите больше нам писать? Нет времени? Хоть бы несколько строк от Вас, милый, дорогой Владимир Иванович.

У нас ежедневно идут репетиции, особенно усиленно репетируется “Штокман”, принялись и за “Лапы жизни”. Повторили “Карамазовых”, завтра повторят всю “Трактирщицу”. Последнее повторение “Карамазовых” послезавтра, накануне спектакля.

Вчера было недоразумение с Кореневой. Так как спектакль идет слишком долго, по американским обычаям надо кончить его до 11-ти, вычеркнули отдельные места в ролях, вычеркнули и у нее. Она узнала (хотя это и не внове ей было, ее Вас. Вас предупреждал), устроила Вас. Васильевичу скандал и ушла с репетиции, заявив, что играть не будет, пусть передают роль кому хотят. Сегодня же пришла как ни в чем не бывало на “Штокмана”. Я знаю, что Вас. Вас. письмом запросил ее, будет ли она играть? Как она ответит, не знаю, конечно, играть она будет, но видите, как распустились у нас актеры, никак не соберешь. Что ни день, то кто-то чем-то недоволен. Писала ли я Вам, что ей и в Париже еще вымарали кое-что в роли, но она продолжала на спектаклях говорить, несмотря на угрозу оштрафовать. Теперь сократили так, что ей никак не удастся говорить эти слова, так как и у прокурора, обращавшегося к ней с вопросом, вымарали вопрос. Все пути отрезаны. По поводу ее нарушения дисциплины в Париже был даже составлен протокол, копию которого постановлено отправить Вам, что я и исполню, как только наши конторские ящики будут открыты.

(Ведь у нас помещения для конторы нет, так что машинка стоит у меня в комнате, где я и пишу Вам.) Но этот протокол вызвал только поток ее гневных слов, роль же свою она продолжала говорить без вымарок. И поставила на своем: и роль проговорила, и оштрафована не была.

Пыжова, которой дана тоже Екатерина Ивановна, тоже недовольна: “Я не хочу подчитывать Кореневой! Я хочу знать, буду я играть эту роль, или нет, иначе и репетировать не буду!”

Одновременно с Пыжовой стали было вводить Грушеньку – Шевченко. Но так как времени мало, то сейчас, по решению К.С., эти вводы отставили, надо готовиться при основном составе к премьере, которая должна быть исключительной, ошеломляющей, ударной, чтобы ею начать успешный и блестящий сезон.

Ну вот, я и дописалась почти до одиннадцати часов. Надо пойти и опустить письмо заблаговременно.

Будьте здоровы, милый, милый Владимир Иванович! Как далеко мы сейчас от Москвы. Это письмо придет к Вам уже в декабре, уж святки будут приближаться. А сейчас здесь теплая, мягкая погода, в здешнем парке зелень на кустах, трава свежи и блестящи, как весной, а деревья голы – тоже, пожалуй, как весной.

Скажите, пожалуйста, милой Екатерине Николаевне, что как только я устроюсь в нашем театре, как только жизнь покатится по рельсам, тотчас же начну выискивать для нее интересные журналы. Красную сумочку ищу все время, в каждой витрине модного магазина ищу, но пока нет такой, к моему великому огорчению. Но надежды все-таки не теряю найти, раз Екатерине Николаевне так хотелось такую иметь. Передайте тоже Екатерине Николаевне, что я ей низко кланяюсь и крепко целую.

Ну, скажите, милый Владимир Иванович, сколько времени мне перечитывать еще то единственное письмо, что пришло от Вас? Я уж его наизусть знаю. Право, это было бы так чудесно, если б снова было от Вас письмо.

До свидания, милый Владимир Иванович, очень хочу, чтоб у Вас были все дни – счастливые.

Ваша Ольга Бокшанская

59.

Нью-Йорк, 23-го ноября 1923 года

Милый и дорогой Владимир Иванович!

Можете Вы себе представить, сколько у меня было работы все эти дни, что я только сегодня напишу Вам повесть о нашем открытии американского сезона и вообще о наших делах. Грустную повесть напишу я Вам сейчас, и многое – только для Вас, а то, если это станет известно в Москве благодаря мне, мне здесь не жить, съедят живьем. К сожалению, придется писать мне с перерывами, так как сегодня я абонирована Бертенсоном для писания Вам письма от него. С минуты на минуту жду, что он придет и начнет диктовать, и тогда мне придется вынуть из машинки свой лист. А написать Вам страшно хочется, все эти дни только и думала, как и что я Вам напишу, и каждый день с грустью к вечеру убеждалась, что день прошел и не нашлось в нем ни одного свободного часа, чтобы поделиться с Вами нашими новостями.

Вот тут-то и пришел Бертенсон, и с его письмом мы провозились так долго из-за постоянных входов и многоголосых разговоров в нашей конторе, что у меня осталось мало времени для своего письма. Спектакль, вероятно, уже скоро окончится. А после спектакля, в двенадцатом часу, пора и письмо опустить в ящик, чтобы оно ушло с завтрашней почтой. Сейчас же отправляю Вам два вложенные в один конверт официальные письма К.С. к Вам 1.

С чего же начать. Я, помнится, последний раз писала Вам из Нью-Йорка еще до того дня, когда мы наконец получили театр. Это было, по-моему, ровно неделю тому назад. Тогда еще машинка стояла у меня дома, и все мы были бесприютны и разбросаны в этом большом городе. С 18-го числа мы обосновались в том же Джолсонс-театре, в котором играли в прошлом году. 18-го, вернее, ночью на 18-е ввезли декорации первых двух наших постановок (“Карамазовы”, “Трактирщица”), и сейчас же начались работы по налаживанию сцены. Тут снова обнаружились кое-какие недочеты и недохваты, и постановочной части пришлось поработать. Мы же в этот день для репетиций получили фойе другого гестовского театра – Принцесс-театра, на который адресуются и наши письма. Это, так сказать, штаб-квартира Геста. Там была назначена чрезвычайно необходимая для сотрудников (парни в “Мокром”) ре петиция. Вообразите же наш ужас, когда администрация Геста, вернее, какой-то человечек из администрации, заявила нам, что репетировать в фойе нельзя, оно занято, что вовремя не предупредили их о том, что фойе отдается нам. Единственное, что он мог нам предложить, это репетировать в приемной комнатушке Геста (что-то вроде комнатки секретаря, загроможденной книгами, плакатами и всякой печатной ерундой) и на прилегающей к ней площадке лестницы. Недурная репетиция перед началом сезона. Актеры впали в злобное уныние, репетировали еле- еле, пробеги и проходы всяких процессий (с самоварами и сластями) устраивались на пространстве в полторы сажени – ужас. Все это отняло у людей время, привело их в отвратительное состояние, в сотрудниках же наделало страшный сумбур и полное непонимание, что от них требуется. Решили основательно все это пройти на следующий день, в первый и единственный раз на сцене, в день спектакля, с 12-ти часов. Предположено было до двух пройти “Мокрое”, а потом и “Суд”. Конечно, “Мокрое” началось только около двух, так как сцена не была готова. Только прошли до окончания оргии, как К.С. вызвал всех участников народной сцены и так отчитал всех нас, что жутко стало. Сказал, что будет репетировать хоть до восьми вечера, до начала спектакля, но не допустит такого безобразия, будет учить актеров играть народные сцены до последних своих сил, даже сказал, что если опытные актрисы не могут сыграть такой сцены, то он будет их учить просто, “как собачонок”. Словом, через несколько минут мы все с пасмурными лицами собрались в фойе, куда пришел К.С., который скоро изменил своему дурному настроению и стал очень хорошо показывать. Занимались с ним до пяти часов, когда наконец взмолились, чтобы он отпустил всех по домам. Взявши с нас слово, что будем все помнить и будем очень внимательны, он распустил нас по домам. Вечером – открытие.

Я не знаю, что случилось со всеми нами, пресыщенность ли это, усталость ли, но какое-то равнодушие внедрилось в каждого из нас, и даже такой день, как открытие американского сезона, нас не волнует. “Мокрое” началось снова (как и в прошлом году с “Федором”) с неудачи с занавесом. “Карамазовы” у нас идут в следующем виде: когда подымается обычный театральный занавес, зритель видит не очень высокую раздвижную занавеску и слева от себя, в небольшой нише, чтеца. Чтец прочитал вступление, пошел раздвижной занавес и вдруг заст рял на середине. А тут успели уже и посмеяться, как они всегда смеются до появления Мити, и Грушенька вскрикнула... Рабочий пыжится над веревкой, занавес не идет. Вышел Леонидов на сцену, начал свои первые глаза 2, и тут занавеска двинулась и открыла всю сцену. На Леонидова это произвело ужасное впечатление, он долго не мог справиться со своим волнением. Мы же стояли в кулисе, волнуясь и этой неудачей, и тем, что в кулисе стояли К.С. и Лужский и каждый по-своему дирижировали выходами, настроениями толпы, советами и наставлениями. Это сплошной ужас, когда спектакль из кулисы смотрит К.С. Все так волнуются, Дима нервничает, К.С. все время нам напоминал “куски”, просил не торопиться и не мазать, Леонидов же на сцене шептал: “Скорей, живей!”, и мы метались в панике. Самое было ужасное, когда Леонидов по роли ушел со сцены в ту кулису, где стоял К.С. Он выбежал, схватился за голову, бросился в угол, стал яростно шептать: “Это ужас! Это позор! Я не пойду больше на сцену! Я не могу туда пойти! Какой-то рок тяготеет надо мной!” К.С. его всячески успокаивал. Но в публике, конечно, всех этих наших волнений не заметили, а об остановившейся “на полуслове” занавеске с ходом действия совсем позабыли. Спектакль кончился под длительные аплодисменты. Актерам было много цветов: большинство традиционных от Геста, некоторым же от друзей и знакомых. По окончании спектакля выходили на аплодисменты и К.С., и Лужский.

Сбор был 3 000 долларов, но театр был полон, конечно, потому, что было роздано много даровых мест прессе. Л.Д.Леонидов старался не огорчаться таким незначительным сбором, надеясь на следующие спектакли. Но, увы, на следующий день “Карамазовы” дали только 1 400 долларов. Нынче, правда, таких сборов нельзя ожидать, как в прошлом году, так как цены вообще понижены, лишь на премьеры были сравнительно высокие цены, да и то такие, какие были обыкновенными ежевечерними у нас в прошлом году. Но все-таки на столь незначительные сборы мы не рассчитывали.

Следующий спектакль – “Трактирщица”, премьера. Снова много даровых мест у прессы, и сбор в 1 300 долларов. Совсем грустно у нас настроение, а про гестовские намеки и неприятные с Л.Д. разговоры и говорить нечего. (Все это я Вам пишу, конечно, с громаднейшей просьбой никому не говорить, это страдание и печаль всех нас.) Следующая “Трактирщица”, несмотря на хорошую критику в газетах, дала всего 840 дол. Это было как раз вчера. Мне больно было смотреть на Л.Д. Когда я его спросила, каков наш “дом” (по-английски здесь говорится: хау из аур хауз ту дей?), он изменился в лице, губы у него затряслись, он сначала не в силах был мне ответить, потом сказал: “Плохо, очень плохо”. Этот человек страшно мучается каждой неудачей театра. Правда, ему тогда сообщили, что сбор около шестисот (потом оказалось, что восемьсот сорок).

Сегодня у нас было два спектакля. Утренник “Карамазовы” дал неожиданно, при пониженных дневных ценах, 1 400, вечером “Трактирщица” около 1 600, всего за сыгранные шесть спектаклей у нас валовой сбор 9 500 долларов, до конца недели осталось еще два спектакля. Да, этим сборам далеко до прошлогодних, когда мы в первую неделю взяли 46 тысяч. Все это страшно грустно и особенно волнует в смысле пролонгации. Ведь у нас контракт на 16 недель, стало быть, кончается он в середине марта. Весь наш расчет был на то, что будет пролонгация, мы сыграем здесь еще недель восемь–десять, до середины мая и отправимся в Лондон, где уже подписан контракт на хорошие условия. Если же не будет пролонгации, как выйти из положения – не разберусь. Конечно, Л.Д. будет стараться, как никто, наладить окончание нашего сезона, но ведь он не всемогущ и может оказаться несостоятельным в этом деле. По-моему, по-настоящему всю серьезность нашего положения сейчас понимают немногие из труппы: К.С., Леонидов, другой Леонидов, Москвин, Подгорный, словом, те, кто более или менее активно работает вообще в театре, не только на сцене. Все же остальные покачивают головами, вздыхают, молодежь даже с некоторым добродушным злорадством подсмеивается над неожиданной неудачей и незадачей театра, а чем им все это грозит, то есть того, что им это далеко не должно улыбаться, они никак не поймут.

Наш спектакль кончился уже минут десять тому назад, мне непременно надо кончать это письмо, иначе оно сегодня не уйдет. Поэтому, чтобы не задержать его нечаянно до “после полуночи”, отправлю не вполне законченным и торжественно обещаю Вам, дорогой, чудесный Владимир Иванович, завтра же, во время вечерней “Трактирщицы” снова засесть за письмо к Вам, которое будет продолжением этого, т.е. расскажет Вам о наших настроениях и заботах этой прошедшей недели.

Я получаю все это время письма из Москвы – все с описанием юбилея, и так мне грустно, что я не видела всей красоты этого дня у Вас, в Вашем изумительном доме в Камергерском; так ужасно, что мы в этот день жили буднично и серо. Я страшно рада за Вас, если Вы были счастливы в этот день. Моя сестра была с утра в Камергерском переулке на противоположной от театра стороне и видела, как уезжали юбиляры за Вами, как Вас ждали, как подъехали Вы. Она пишет мне: “Сначала я хоть и волновалась, но могла стоять на месте. Но когда музыка заиграла марш из “Трех сестер” и я увидела Владимира Ивановича в подъезжающем автомобиле, я уже не могла устоять на месте, бросилась на ту сторону, очутилась в толпе людей, вместе с ними кричала “ура!” и махала платком. Какое было лицо у Владимира Ивановича, если бы ты видела!” А Федино письмо с описанием с описанием юбилея! Я его читала вслух Ник. Аф., и слезы дрожали у меня в голосе. А Ник. Аф. сидел, закрыв глаза рукой, и слушал со страшным волнением. Теперь к нам дошли и те вырезки, которые Федичка прислал нам: официальные сообщения газет об юбилее.

Дорогой Владимир Иванович, стало быть, до завтра. Посылаю Вам единственный и потому очень бледный экземпляр нашего репертуара в Нью-Йорке. Вскорости сообщу Вам порядок городов и предполагаемый репертуар наш в поездке.

Крепко целую милую Екатерину Николаевну и желаю ей и Вам счастливых и веселых дней.

Ваша Ольга Бокшанская

60.

Нью-Йорк, 26-го ноября 1923 года

Итак, мы начинаем сегодня нашу вторую неделю гастролей, дорогой Владимир Иванович. Начинаем довольно грустно: дефицитом на прошлой неделе в две тысячи долларов. Я Вам писала в пятницу отчет о наших сборах. В субботу вечером мы закончили валовым сбором за неделю 13 611 д. С этого надо снять одну треть – плата за аренду театра. Остающаяся сумма идет на уплату нам гарантии и прочих расходов. Если после этого еще что-либо остается, этот остаток идет в дивиденд: половина Гесту, половина нам. На этот раз такого остатка не было, наоборот, и на расходы не хватило. И конечно, получился дефицит на нашу долю в две тысячи. Не правда ли, грустно? И сейчас на нас валятся все неприятности сразу, как, например, необходимость выплатить долг Поездочному комитету. Об этом вчера была получена телеграмма Подобеда, а сегодня Ваша на имя К.С. Сегодня же отослали Вам ответ, в котором обещали дать по этому поводу объяснения 1. Хотя телеграмма была подписана К.С., объяснения по поводу платежа тысячи долларов даст, вероятно, Ник. Аф. Надо думать, что он, придя на спектакль, продиктует мне общее решение по этому вопросу. Это будет официальное сообщение дирекции о наших делах, неофициально же Вы и по предыдущему моему письму заметили, что дела наши плохи. Вот в очень общих чертах картина настоящего положения вещей. До открытия сезона у нас было долгу: Л.Д.Леонидову 2 500, Качалову 2 000, К.С. 1 850, Бертенсону 1 500, Фалееву 500, Гремиславскому 400, всего 8 750. Это участникам поездки. Кроме того, Вам 3 000 (есть надежда, что часть этого долга уже погашена поступлениями из Студии III, за которой числится всего 1 598 дол. Кроме того, числятся выданными в счет нашего долга Вам 200 долларов Василию Ивановичу, брату Вашему, и 300 франков племяннице Вашей в Париже) и Поездочному комитету 2 000. Как Вы видите, о погашении долгов пока не могло быть и речи, так как помимо истраченного гестовского аванса в размере пятнадцати тысяч, летом были израсходованы и те семь с лишним тысяч, что были оставлены как запасный капитал. Вернее, не только лето стоило нам много, а главным образом изготовление и провоз имущества и Париж, как в смысле содержания труппы, так и в отношении спешного оборудования постановочной и костюмерной частей. Конечно, сейчас совершенно невозможно проверить весь хаос костюмерной мастерской – отсутствуют ли костюмы потому, что они были украдены вместе с несомненно украденными вещами, или потому, что они не были присланы из Москвы. Во всяком случае, костюмов нет, их надо готовить. Это обнаружилось и в Париже, когда надо было выпустить на сцену три новые постановки – “Карамазовы”, “Иванов” и “Трактирщица”2. Эти сюрпризы выплыли снова теперь, когда надо выпускать “Лапы жизни”, “Штокмана” и “Мудреца”. Для “Лап жизни” для Книппер были заказаны совершенно новые туалеты в Париже, которыми Ольга Леонардовна очень довольна. Но и с ними здесь вышла незадача, к ним придрались на таможне и задержали до уплаты 280 долларов пошлины, путем больших хлопот удалось вызволить их оттуда для спектакля, не исхлопотав снятия пошлины, а лишь оттянув срок уплаты ее. Но Л.Д. почему-то рассчитывает, что он как-либо отвоюет этот платеж. Казалось как будто, что с костюмами для “Лап” все уладилось. Но не тут-то было: дня два тому назад Мар. Петр. пришла к Ник. Аф. и весьма спокойно объявила ему, что оказались украденными еще костюмы и как раз из “Лап”. Она утверждает, что до Парижа эти костюмы были, и в Париже она их видела, а здесь их не оказалось. Конечно, все эти объяснения мало утешительны. Пропала юбка от костюма Ждановой и фрак для Люнума 3. Слава Богу, Ершов согласился играть в своем собственном фраке, а Ждановой придется купить все необходимое, так как она и вообще своими прежними туалетами удовольствоваться не хотела. А как-то Бодулин приходит к нам и, крестясь, говорит: “Слава Богу, что “сам” не играет Штокмана, его костюма нет. То ли пропал, то ли из Москвы не прислали”.

До Парижа мы как-то держались теми деньгами, что оставались у нас от прошлого сезона, и авансом Геста. Но в Париже сразу началась такая безудержная трата денег, такие требования, что пришлось делать долги. Вот тут-то мы и задолжали в большинстве случаев тем лицам, которых я Вам перечислила. Я думаю, что в своем объяснении и Ник. Аф. напишет Вам, что в телеграмме упомянута лишь одна тысяча, вместо следуемых с нас двух, потому, что материальные дела наши весьма плохи и мы очень просим оттянуть срок платежа нашего долга, приняв пока от нас половину его. Но может быть, решено и еще что-нибудь написать Вам в объяснение, – этого я не знаю.

Раз я заговорила с Вами сейчас о деньгах, хочется написать Вам и еще одно материальное дело. Помните, милый Владимир Иванович, что мы решили предложить труппе отчислять в пользу Москвы по одному проценту с еженедельного жалованья в Америке. Когда мы сюда приехали, об этом многие из наших заводил, видимо, совсем позабыли. И решено было, во всяком случае, удерживать по 4% с жалованья в счет уплаты подоходного налога, так как в прошлом году такие отчисления еженедельно не делались, пришлось в конце сезона вычитать со всех сразу большую сумму, было много недовольств. Вычеты эти вызвали громадное недовольство среди всех. Когда же я напомнила сначала нашей финансовой комиссии об одном проценте, который хотели давать Москве, то со стороны Леонидова услышала возмущенный, категорический протест. (Конечно, Леонидов – Леонид Миронович, а не Давыдович.) Москвин же и Подгорный решили, что посылать в Москву надо. К ним же, конечно, присоединился и К.С., кото рый, узнав, что есть протестующие, сказал: “Если б даже я один был желающим посылать в Москву, я бы все равно просил Вас делать вычеты из моего жалованья и отправлять в Москву. Если не так, если не все сочувствуют этому, пусть дают только те, кто хочет помочь Москве. Список этих лиц будет послан Владимиру Ивановичу”. На первой неделе было столько работы, что всего этого дела я не успела обговорить со многими и потому на первой неделе не сделала вычета даже у тех, кто уже успел выразить свое согласие. Поэтому сегодня, при выдаче жалованья за вторую неделю, я опрашиваю снова всех и получаю от желающих следуемые с них деньги сразу за две недели: за первую и за вторую. И вот тут- то я услышала много неожиданных протестов против помощи Москве. Боже мой, на что только не ссылаются: кто помогает слишком многим родственникам, кто не хочет помогать МХТ, а только студии, потому что он, собственно говоря, из студии, кто говорит, что зачем же помогать в Москве, в Москве все живут очень хорошо, а как нам будет – кто знает, быть может, будет очень плохо, или – что всего возмутительнее – говорят, что старики в Москве 4 устроены очень хорошо, ведь им же платят, и не мало. И весь-то разговор из-за мелочи, так как наименьший вычет 60 центов в неделю, а наибольший – 2 доллара (только с Москвина и Качалова). Здесь же это совсем не такие деньги, о которых можно говорить. Стоит только один раз не сходить в кино или не поехать в автомобиле, и можно погасить почти весь вычет. Конечно, я уверена, что Вам было бы приятно иметь как можно больше денег, чтобы раздать нуждающимся в МХТ, но я думаю, что, получив денег меньше, чем ожидалось, Вы будете утешены одним сознанием: что деньги эти даны действительно добровольно, от чистого сердца, с единственным желанием помочь нуждающимся.

Вероятно, к сроку следующего моего письма уже окончательно выяснится, от имени каких лиц будут посылаться деньги, и я тогда пришлю Вам полный список, как того хотел К.С.

А ведь в прошлом моем письме я давала торжественное обещание начать письмо к Вам на следующий день. Нет, видно, в нашей работе и в неожиданно сваливающихся на нас заданиях нет возможности держать свои обещания, а стало быть, не надо их и давать.

Вероятно, я могла забыть рассказать Вам многие из наших “историй”, происшедших за время до начала наших гастролей. Может быть, что-нибудь Вы узнали из чужих писем и, может быть, были даже удивлены, что я Вам ничего не написала. Совершенно невозможно вспомнить все мелкие, но характерные события наших дней. Но кое-что я еще помню, так что и Вам хочу рассказать, для ясности картины.

Был у нас случай с Лидией Михайловной, которая разогорчилась сделанными в ее роли Катерины Ивановны вымарками. Разогорчилась так, что хотела было и вовсе не играть в спектакле. По этому поводу ее вызвал к себе К.С. для объяснений и занятий над ролью. И тут между ними произошел разговор “по душам”, который как-то наладил их отношения, испорченные с прошлого года, и даже, пожалуй, помирил их. Тем временем произошло новое осложнение в репертуаре. Во-первых, обнаружилось, что в опубликованном репертуаре значится неизвестный театру утренник в четверг 29-го ноября “Царь Федор”. Его в намеченном нами репертуаре не было, и вставил, оказывается, его Гест, так как в этот день какой-то праздник, и можно рассчитывать на сбор. Эта новость несколько нарушила распределение наших репетиций и вызвала большое неудовольствие Лужского, который ни о чем не был предуведомлен, а ведь он вводит сотрудников в эту пьесу. Ему было объяснено, что тут нет вины театра, т.е., вернее, администрации-конторы, так как в конторе об этом утреннике не было ничего известно. Виноват был, конечно, Леонидов, который не дал знать о соглашении с Гестом. Лишь только улеглось волнение, вызванное этой новостью, совершенно неожиданно выяснилось, что премьера “Лап”, намеченная нашей телеграммой о репертуаре, намеченная нашим режиссерским управлением на среду 28 ноября, переносится на четверг 29-го будто бы потому, что в среду в Нью-Йорке шесть других премьер, и мы можем не сделать сбора. Тут я должна сказать, что у меня есть данные подозревать, что сделано это больше под давлением Гремиславского, который к этому времени не может подготовить неоконченные декорации “Лап”. Об этом тоже никому из администрации нашего театра, ведающему оповещением режиссеров и актеров, не было дано знать. Знали только Гремиславский и Леонидов. И выяснилось это только в случайном частном разговоре Лужского с Гремиславским, причем они даже долго спорили, утверждая первый, что премьера 28-го, а второй, что премьера 29-го. Тут, конечно, снова пришлось просить Л.Д. непременно уведомлять репертуарную контору об изменении репертуара. Это изменение пришлось принять как окончательное, но тут в наших внутренних делах произошло много сложностей. Запротестовала Книппер, и очень справедливо: для нее репертуар первой недели сложился так: понедельник, вторник, среда – Сарра в “Иванове”, в четверг днем Ирина (“Федор”), вечером премьера “Лап”, в пятницу днем Сарра, в субботу днем “Лапы”, вечером “Трактирщица” (роль актрисы). Играть какой-либо спектакль днем в день премьеры “Лап” она ни в коем случае не соглашалась, особенно же протестовала против “Федора”, после которого она совсем разбита от тяжести царицыных костюмов. Стало быть, решили предложить сыграть царицу Кореневой, которой эта роль дана еще в Москве. Можете себе представить, как встретила это предложение Лидия Михайловна. Заволновалась, возмутилась и, конечно, отказалась. Роль немедленно передали Шевченко, которая, скрывая удовольствие, согласилась, конечно, не без страха и волнения. С ней несколько раз позанимался Иван Михайлович, а вчера ей дали на сцене, в выгородке, весьма расхлябанную репетицию: наполовину для нее, наполовину для сотрудников, среди которых есть много прошлогодних, знающих пьесу. Вчера же она пробовала грим и костюмы. Своим поступком Лид. Мих. вновь вызвала страшное неудовольствие К.С., который сначала решил чуть ли не выбросить ее вовсе из состава. Потом был разговор о том, чтобы ее выключить из числа пайщиков, но и об этом, под сильным секретом от непосвященных, только поговорили и перестали. А при нынешнем положении вещей, пожалуй, даже выгоднее уйти из пайщиков, так как, если сборы не поправятся, вероятно, пайщики будут получать неполное жалованье. И выключение из пайщиков, пожалуй, будет похоже на награду, а не на наказание.

Как раз сегодня перешлю Вам тот обличительный протокол, который был составлен из-за произнесения Кореневой вымаранных из роли слов. Во время своего разговора с К.С. она доказала ему, что слова эти необходимы для образа, и все осталось по-старому, она по-прежнему говорит на суде все, что говорила и раньше, говорит длинно и расхолаживает и публику, и актеров.

Да, с оценкой “Карамазовых” как пьесы ударной для Америки мы ошиблись. Здесь не в силах понять ее ни американцы, ни американизировавшиеся выходцы из России. Она не имеет чрезвычайного успеха здесь, именно того чрезвычайного успеха, на который мы рассчитывали, и едва ли может иметь такой же чрезвычайный успех в провинции. А по репертуару она намечена часто, причем роль Мити считается у Леонидова гастрольной, он за каждый спектакль получает 25 дол., как получал разовые в прошлом году Москвин за “Федора”.

Между прочим, может произойти некоторое недоразумение с разовыми. В прошлом году только Москвин получал разовые за Федора, чем был очень недоволен Качалов, также игравший эту роль и считавший за собой тоже какое-то право на сверхоплату. Но в дирекции было разъяснено, что разовые еще в Москве были решены по тому принципу, что получают их за создание роли, создание раньше, еще в Москве, в прежнее время. Тогда же говорилось, что как для Москвина Федор, так для Леонидова – Митя Карамазов, так для К.С. – Штокман, для Качалова – Гамлет являются гастрольными ролями.

Вот теперь и выходит запятая: Штокмана не играет К.С., а играет Качалов. Будет для него эта роль гастрольной или нет? Если – да, может быть обидно К-ну Сергеевичу, если – нет, Качалов разобидится вконец, что он все играет те роли, которые для других гастрольные, а для него – нет. Так как об этом вопрос не поднимался, об этом лишь подумывает каждый про себя, я хочу очень Вас просить сказать, как Ваше мнение, причем, если Вы не хотите говорить его всем, скажите только мне, напишите мне, мне для себя самой, для того чтобы самой разобраться, что справедливо, как справедливо; хочется знать, что Вы думаете.

Сегодня я получила письмецо от Федора Николаевича, где он передает Ваше желание, чтобы в афише рядом с Вашим именем как режиссера “Карамазовых” стояло имя Лужского. Я непременно скажу об этом по назначению, хотя боюсь, что Лужский запротестует. Он очень упорно отказывался, говоря, что его работа незначительна, что все, что есть прекрасного в этой пьесе, – сделано Вами.

Постепенно все начинают получать письма из Москвы, в которых описывается день юбилея. И все эти описания производят на каждого свое действие. Сегодня даже договорились до того: “Какой же юбилей, как мог быть юбилей, раз нас там не было! И вероятно, хоть и говорят, что все отложено до нашего возвращения, а к нашему возвращению уж ничего не будет!” Обуяла людей жадность: и деньги хочется зарабатывать, и юбилей справить, все забрать себе, ничего не пропустить. А все забрать – рук не хватает, времени не хватает. Вот и сердятся.

Есть у нас и еще события, вернее, случаи из жизни, те, о которых К.С. в своей телеграмме пишет: “Учитывайте наше обще ственное положение здесь”. Но об этом писать, вероятно, не следует, может получиться много осложнения. Поэтому откладываю до приезда в Москву.

Дорогой Владимир Иванович, правда ли, что В.Н.Пашенная приглашена Вами на роль Лизистраты?5 Я вчера об этом слышала здесь.

Милый, дорогой Владимир Иванович, почему Вы ничего не пишете? Так давно ничего не пишете? Хоть бы несколько строк получить, Вашей рукой написанных, какая бы радость большая для меня была. И Вашу карточку, которую Вы обещали еще в Берлине.

Низко Вам кланяюсь, милый, милый Владимир Иванович, и желаю удачи и радостей. Дорогую Екатерину Николаевну крепко целую.

По просьбе Бертенсона прилагаю небольшую сводку рецензий о “Трактирщице”.

Ваша Ольга Бокшанская.

Дорогой Владимир Иванович!

К сожалению, в спешке премьеры не удалось написать Вам то официальное письмо, какое мы собирались отослать Вам сегодня. Успели лишь предварительно обговорить, как и что написать Вам, прося направить дело погашения нашего долга. Кроме того, я успела прочитать Ник. Афанасьевичу те строки, которые я написала от себя в моем письме к Вам. И тут обнаружилось, что я не совсем точно поняла смысл платежа одной тысячи, а не двух, как предполагает получить от нас Комитет. Дело в том, что наше правление хочет просить Комитет принять от нас в уплату долга за два последних спектакля прошлого сезона одну тысячу долларов, считая по пятьсот долларов за спектакль. Просьба эта будет основана на том обстоятельстве, что последние месяцы прошедшего американского сезона не дали нам прибыли на проценты, расходы же из гарантии были очень велики, так как театр не оставался на одном месте, а гастролировал в нескольких городах, что всегда сопряжено с большими расходами. Кроме того, очень дорого обошлись театру четыре месяца полного бездействия, когда труппа в сорок пять человек оплачивалась беспрерывно. Дорого стоили и декорации и покупка сценического имущества, все то, что мы привезем с собой в Москву. Словом, наши надеются, что Комитет примет все эти доводы и согласится с тем, что за два прошлогодних спектакля он примет от нас одну тысячу долларов.

Что же касается оплаты спектаклей настоящего сезона, то тут дела еще плачевнее. Наша гарантия – 5 000 дол. при 9 спект., на спектакль 555 дол. Материальные дела наши таковы, что на проценты не остается ни одного цента. Стало быть, все ежедневные расходы, доходящие в среднем до 200–250 долларов, будут платиться из той же гарантии, поэтому, вероятно, театр будет просить о том, чтобы Комитет считал триста пятьдесят или триста долларов суммой, которая следует с театра за каждый спектакль этого сезона. Но, боясь что-либо и здесь написать не так, или опасаясь, что по этому поводу придуманы еще какие-либо соображения, я пока кончаю по этому вопросу свои рассуждения, лишь подтверждая только то, что написанные в моем сегодняшнем письме строки о том, что театр предполагает просить пока принять в оплату долга одну тысячу, а остальное оттянуть, неправильны, и что театр просит о принятии от него всего только одной тысячи. Вот главная цель этой приписки.

Сегодня во время спектакля успела сказать Василию Вас. о письмеце Михальского и о том, что Вы хотите видеть его – Вас. Вас. – имя рядом со своим в программе “Карамазовых”, но он снова стал отказываться, говоря, что все сделано Вами и что сам Вам по этому поводу напишет. И Сергей Львович, которому я передала Ваше желание, просил передать, что в следующем же своем письме к Вам он объяснит Вам все разговоры, что велись в связи с редакцией программы. Спектакль уже кончился. Очень хорошо принимали “Иванова”, но сбор был небольшой сравнительно – 1 300 дол. и, что очень огорчило Леон. Дав., не было критиков, т.к. сегодня девять театральных открытий. А этот спектакль особенно выгоден был бы для нас в смысле критики, так как играют все действительно концертно. Леонидов за весь вечер к нам не показывался, а сейчас пришел очень грустный на минуту, рассказал мне про отсутствие критиков и сейчас же ушел.

Вам очень просил кланяться Ник. Аф., который хотя и занят только в последнем акте, но по всяким внутренним делам целый вечер почти не заглядывал в контору, а сидел в “стариковской” уборной.

Еще раз всего-всего хорошего, дорогой Владимир Иванович, не забывайте меня совсем.

Ваша Ольга Бокшанская

61.

Нью-Йорк, 30-го ноября 1923 года

Милый Владимир Иванович!

С этим письмом я могу отправить Вам список тех из наших, кто согласился помогать в Москве хотя бы немного 1. То, на что можно было рассчитывать, т.е. что все дадут одну сотую своего жалованья, не удалось, целый ряд лиц, даже из среды “стариков”, отказался. Правда, из “стариков” нет в списке только Вишневского и Леонидова, но и это как-то очень грустно. Словом, из приложенного списка Вы ясно видите, какая сумма будет еженедельно в Вашем распоряжении для выдачи пособий или прибавки к жалованью, как Вы захотите. За две недели вычеты уже произведены и деньги лежат у меня отложенными. Каждую неделю я буду откладывать эти деньги, только вот не знаю, как удастся их Вам со временем переслать. Придется ждать оказии, рассчитывая, что для выдачи пособий Вы используете запасы или фонд театра.

Мы сегодня доигрываем наш седьмой спектакль на этой неделе, всего спектаклей будет девять. В понедельник начали “Ивановым” при довольно слабом сборе в 1 100, но при очень теплом приеме. Пьеса имела у публики чрезвычайно большой успех, в сцене III акта К.С. ушел под аплодисменты. Гест потом все сожалел, что сезон открыли “Карамазовыми”, а не “Ивановым”. И для нашего турне “Карамазовы” для открытия везде отменены, на их место ставится по репертуару “Иванов”. И пресса была хорошая, но, несмотря на это, следующий сбор, во вторник, дал только 900 с небольшим. В среду снова “Иванов”, сбор 1 500, в четверг днем “Федор” при 1 600 сбора, вечером премьера “Лап”, принятая очень хорошо, – сбор 3 100 (лучший сбор за все это время, быть может, объясняется тем, что “Лапы” здесь идут всего два раза). В пятницу днем “Иванов” – 1 700 и вечером “Карамазовы” – сбор 3 000. В общем, на принесенной сейчас рапортичке сборов итог за семь спектаклей указан 12 947. Как видите, эта неделя удачнее первой, но все-таки еще не утешительна. В наших планах предполагается некоторое изменение, т.е. что отсюда мы не поедем в Монреаль (Канада), как было предположено, чтобы начать там 17 декабря, а задержимся еще на одну неделю здесь, закончим в Нью-Йорке 22 декабря, а 24-го в сочельник начнем гастроли по провинции в Филадельфии. В Канаде предположены были два города, которые сейчас отменены. Второй – Торонто, говорят, отменен окончательно, а в Монреаль предполагается поехать не непосредственно из Нью-Йорка, а как-то среди турне. Дальнейших известий пока нет. Будет или нет Калифорния, – никто не знает. Гест не хочет ехать туда за свой риск и ищет менеджера, которому мог бы продать спектакли за гарантию. Тогда он и по отношению к нам сохранит свою гарантию. Вопрос о пролонгации договора, конечно, волнует и интересует всех, но, я думаю, никто не знает еще, что будет после 8 марта.

Относительно Поездочного комитета я должна Вам сообщить следующее решение наших главарей. Так как и в прошлом году все разговоры и решения относительно размера взносов происходили на основании переговоров со здешним отделением Красного Креста, причем его представители, понимая условия местной жизни и будучи в курсе всех здешних дел, сами писали отсюда в Поездочный комитет о приемлемости предлагаемых нами условий, то и в этом году наши решили вести переговоры со здешними краснокрестцами. Поэтому, не меняя своей просьбы к Вам выдать Помголу одну тысячу долларов, они просят сообщить Вам, что надеются на днях выяснить этот вопрос совершенно основательно и уведомить и Вас, и Поездочный комитет. Я сегодня пишу что-то страшно нескладно, вероятно, от большой усталости и сильной головной боли. Сегодня сижу безвыходно в театре целый день, занимаюсь все кассой, пишу бесконечные цифры и устала ужасно.

Милый Владимир Иванович, я больше совсем не могу писать, очень устала и болят глаза после разгримировки. Ведь только что прошло “Мокрое”, сейчас идет “Кошмар” и скоро нас позовут на “Суд”.

Третьего дня послала Вам английскую книжку “Карамазовых”, о которой писал Вам Бертенсон, и тут же, пользуясь тем, что была на почте, купила для Екатерины Николаевны и отправила ей журнал “Театр”. Не успела даже проглядеть, интересен ли номер, но надеюсь, что просмотр журнала развлечет немного Екатерину Николаевну картинками здешней театральной жизни.

Но как нам понимать то, что Вы нас совсем знать не хотите, ни одной строчки не пишете? Жестоко это, Владимир Иванович.

Будьте здоровы, милый Владимир Иванович. Сердечно Вам кланяюсь и все еще продолжаю просить: не забывайте меня совсем.

Ваша Ольга Бокшанская

62.

Нью-Йорк, 5-го декабря 1923 года

Милый, необыкновенный Владимир Иванович!

Сегодня пришла Ваша телеграмма. Я уже накануне знала, что в офисе Геста лежит телеграмма для меня, и почему-то все надеялась, что от Вас, хотя не знала, что бы Вы могли мне телеграфировать.

С утра не могла поехать в театр, надо было ехать в Красный Крест для переговоров. А оттуда спешить к К.С. – заниматься писаньем под его диктовку 1. Но так долго ждать разрешения вопроса, от кого телеграмма, я не могла, и перед тем как отправиться к К.С., заехала в театр. Как я счастлива, как радостна была, когда прочитала эти четыре слова от Вас 2. И первым желанием моим было немедленно протелеграфировать Вам о моей радости, о том, что этими несколькими словами Вы для меня сделали мир прекраснее, ослепительнее во много раз. Но... сразу пошли, поползли мысли, связавшие все мои благие порывы: что неудобно посылать Вам такую телеграмму, что мало ли какие неожиданности могут получиться, что такая телеграмма придет в Москву от меня... словом, целый ряд соображений, и в результате – телеграмму не послала, радостью своей ни с кем по-настоящему не поделилась, да я и не хотела делиться ни с кем, кроме Вас. И хотя совсем нет никакой надежды, что я смогу написать Вам по-настоящему большое письмо, все же вечером скорей уселась за машинку, чтоб хоть в этом письме, которое так долго будет идти до Вас, сказать Вам, что Вы так добры, так необыкновенны, так сказочно можете взбудоражить меня несколькими словами, что, чем больше думаю я о Вас, тем сильнее думаю, что Вы – единственный, изумительный, самый изумительный на всем Божьем свете.

На этой неделе я пишу Вам всего только первое письмо, хотя следовало бы, чтобы это письмо было вторым. Но в понедельник – мой постоянный для писем к Вам день – мы так захлопотались все всякими делами, что никак я не успела. А во втор ник дела с отчетом, с окончательной его сдачей, а в среду поездка в Красный Крест – так все и пошло. Страшно много времени занимают у меня недавно начавшиеся вновь мои занятия с К.С. Дело в том, что по приезде сюда обнаружилось, что я заниматься у него никак не могу, не могу успеть и по театру всю работу исполнить, и на выхода ходить, что ж тут думать о частной работе. Тогда он достал через знакомых пишущую машинку на дом и пригласил какую-то машинистку. Но из этого дела ничего не вышло, так как машинистка ему не пришлась по вкусу. Он переменил машинисток человек 4–5, и все никак не мог найти подходящей. А работа у него срочная, и к нему очень пристает издатель со сдачей окончательного текста. Наконец не выдержал и обратился к Ник. Аф. с просьбой отпускать меня к нему и ко мне с предложением снова начать работать, так как все машинистки пишут медленно, ничего в его диктовке не понимают, приходится каждое слово раз по пять объяснять, и плату берут высокую. И вот теперь ежедневно я к нему хожу на несколько часов интенсивнейшей работы, когда мы не говорим по несколько часов ни слова, а только пишем, сменяем страницы, снова пишем и пишем. Он так торопится, что даже послезавтра, когда у нас два спектакля, просит прийти к нему перед утренником и между двумя спектаклями. А у меня иной раз такое ощущение во время занятий, что голова не выдержит и я или закричу, или заплачу, или в обморок упаду 3. Так было особенно в те дни, когда еще наряду с этой работой было много дела по кассе. Теперь я закончила отчет (посылаю его Вам с этой же почтой) и почувствовала некоторое облегчение.

Милый Владимир Иванович, мне хочется написать Вам об одном “курьезе”. Я получила следующее известие из Парижа: что туда приехала сестра Берсенева и в одной гостиной рассказывала, что в Москве известны все наши дела, обстоятельства, ссоры, интриги, словом, все мелочи нашей повседневной жизни. Сообщаю все эти сведения я, а она их знает непосредственно от Ф.Н.Михальского. Так как все это рассказывалось в гостиной m-m Коган, то, несомненно, такое же сообщение о моих донесениях и об осведомленности Москвы получит В.И.Качалов. И конечно, это даст повод всем “ненавидящим меня” снова начать уколы меня за “доносы”. Милый Владимир Иванович, это вовсе не значит, что я хотела бы отпираться от своих писем или находила бы, что я поступаю неправильно, сообщая Вам все о нашей жизни. Но, конечно, мне стало как-то неприятно, когда я подумала, что мои письма к Вам сообщаются широкой публике. Вообще я предполагаю, что во всех сообщениях из Парижа много бабьих сплетен и мелочности, но написать Вам об этом решила непременно, даже если это и глупо.

7 декабря 1923 года

Первым моим желанием, когда я перечла начало моего письма, было желание разорвать его в клочки и написать Вам другое, не такое глупое письмо. Когда вчера вечером дома мне пришла в голову снова мысль об этом нелепом сообщении из Парижа, я ясно увидела, что написать Вам об этом бестактно до ужаса. И если уж писать, то писать Федичке, чтоб он не очень сильно распространялся о содержании моих писем с лицами, слишком любящими пересуды и сплетни.

Но у меня так мало времени, чтоб писать сегодня Вам, а написать хочется так много, что я решила продолжать письмо дальше, в надежде, что Вы, милый, добрый Владимир Иванович, все прекрасно поймете, очень меня за бестактность не осудите и мигом забудете все ненужные строки этого письма.

Сегодня днем получила я Ваше письмо – не злое, но и не доброе, от 18 ноября, от воскресенья 4. В нем уже Вы порицаете меня за отсутствие писем. Вероятно, теперь Вы рассчитали, что писем и не могло быть, но все же я должна еще раз оправдаться перед Вами. Из Парижа я писала по мере сил, возможности и времени, делала все, чтоб писать Вам чаще и подробнее, но больше того, что сделала, ничего не могла сделать. В смысле сообщения критики я пасс совершеннейший, так как не только не успеваю проглядеть иностранную критику, но и русские рецензии. Если в Париже я и “сходила с ума”, то только от обиды и досады, что, попав во второй раз в Париж, я снова не побывала ни в одном музее, ни в одном театре, ни в парках, ни в магазинах. Единственный раз, в воскресенье, я решилась уехать днем в Версаль, и из-за этого столько неприятностей и осложнений вышло, хотя я уезжала с разрешения начальства, что вся прелесть этой поездки потускнела. А работать в тот день пришлось часов до двух-трех ночи. Право, даже трудно себе представить, в какой атмосфере, в каких внешних и душевных условиях приходилось работать в Париже. Да и сейчас не лучше.

Об юбилее я Вам не написала сразу, во-первых, потому, что это было в дни самой спешной и головокружительной нашей ра боты. И к тому же будничнее этого дня у нас в группе ничего нельзя было придумать. Что ж писать?

Я теперь не боюсь этих укорительных строк Вашего письма, потому что у меня в “Вашей” сумочке лежит чудесная телеграмма. Я только прошу Вас верить всегда, что, если нет писем от меня, то ни в коем случае не потому, что я ленюсь, что я чем-то занята несерьезным, что я по чему-нибудь или по кому-нибудь “схожу с ума”. О Вас я думаю непрестанно и хочу ужасно, чтоб Вы мной были довольны.

Теперь постараюсь вспомнить все новости прошедшей недели, так как надеюсь, что даже недельного перерыва в письмах я никогда не буду делать, а буду очень аккуратно писать каждые три-четыре дня.

Мы закончили прошлую нашу неделю при 17 600 валового сбора, и так как Гест поставил сравнительно небольшие расходы в счет этой недели, то мы покрыли убыток первой недели в две тысячи. Даже осталась прибыль (?!) в 7 долларов, из которых нашими являются 50%. С понедельника началась неделя последних премьер: сперва “Штокман” (понедельник и вторник) при сборах 1 700–1 800 дол., в среду и четверг “Мудрец” (сборы 1 600 и 1 300). Так что вчера вечером за четыре спектакля рапортичка сборов дала итог в 6 450 дол. – весьма скромная цифра. Сегодня утренник уже прошел, но я, к сожалению, не знаю, каков был сбор. Я в такой спешке прилетела от К.С. с занятий к народной сцене (шел “Штокман”), что забыла спросить о сборе. Сегодня вечером снова “Мудрец”, завтра днем “Карамазовы” (говорят, будет неплохой сбор) и вечером – перемена, вместо “Трактирщицы” – “Лапы жизни”. Перемена эта вызвана по настоянию Геста, который находит, что “Лапы” должны дать лучший сбор, “Трактирщица”, вообще не имеющая очень большого успеха, идет слишком часто.

Такая перемена отчасти должна устроить нас, так как К.С. простужен, выходит из дому только на спектакли “Мудреца”.

Вопреки нашим ожиданиям, “Штокман” на премьере имел большой, даже очень большой успех. Этому спектаклю предшествовало много неприятностей очень интимного характера. К.С. еще с лета относился очень нервно к постановке этой пьесы, находил, что Вас. Ив. никак не может найти образа. Еще в Варене были всякие столкновения, кончившиеся тем, что К.С. перестал ходить на репетиции “Штокмана”. Не приходил он на эти репетиции и в Париже, когда довольно усердно занимались народной сценой. Бедный Вас. Ив. надрывал ся, стараясь оживить и растормошить наших маститых, играющих бессловесные роли. Двинуть это дело никак не удавалось, не удавалось даже собрать всех для окончательного выяснения, кто, когда и за кем выходит. (В этой сцене заняты все без исключения, и выхода идут больше в надежде на внимание самих выходящих, чем на выпуск их неопытным Димой Качаловым.) Одно время в Париже очень много занимались “Штокманом”, предполагали, что его поставят уже в Париже. Но этого не случилось, и окончательная работа по пьесе была отложена на Америку. Приблизительно за неделю до спектакля К.С. пригласили прийти смотреть народную сцену. Надо отдать справедливость, что репетиция была живее раза в четыре, чем всякая обыкновенная репетиция. Но, конечно, К.С. был разочарован тем, что такие крупные актеры, какие заняты у нас в народной сцене, ничего не дали от себя, даже не вобрали в себя того, что давал им режиссер. Очень долго он выговаривал всем, прося подумать каждого дома над характерностью, образом и направлением всего акта.

После этого была еще одна репетиция, снова кислая и неинтересная. Тогда К.С. попросил всех собрать за день до спектакля (в воскресенье в 12 час. дня) не для репетиции, как он сказал, а для объяснения каждому его задачи. Действительно, сначала был разговор о ритме отдельных кусков, были сделаны разные упражнения, которыми К.С. удалось растормошить многих. Но некоторые все же продолжали вести себя страшно невнимательно, кто скучая и злясь, кто смеясь и болтая. К.С. очень нервничал, но продолжал показывать, тормошить, объяснять. Проделав целый ряд упражнений, он предложил пройти поверхностно весь акт, отмечая все проявления темперамента “народа”. Но так как он сам отпустил Качалова с репетиции, за Штокмана он стал читать, конечно, сбиваясь и путаясь, не слыша суфлера. А время подходило уже к трем часам, к моменту начала рахманиновского концерта, на который собирались многие участники народной сцены. Их, конечно, стало разбирать нетерпение от этой репетиции, длившейся почти три часа. От нетерпения – невнимание, и тут пошло. К.С. недоволен, возвращается к началу акта, останавливается подолгу на каждой реплике, заставляет повторять. Все злятся, каждый только и мечтает о конце репетиции. Наконец К.С. был выведен из себя и сделал замечание; кто-то из стариков ответил, что эта репетиция ни к чему, т.к. он, читая за Качалова, всех сбивает и сам путается. Он был ужасно обижен и ска зал, что пусть тогда сцена идет, как идет сейчас, и это будет верный неуспех. Конечно, это было жестоко – так поступить с бедным стариком. Как нечутки люди: когда Качалов в первый раз играл Федора, Москвин места себе не находил и сам говорил, что у него словно кусок сердца вынули, отдав роль Качалову. Что же должен чувствовать К.С., так любивший и любящий эту роль и пьесу, так изумительно игравший и понимавший Штокмана? Видя, что К.С. глубоко обижен, некоторые стали поправлять ошибку сказавшего жестокие слова, принялись репетировать конец акта, но К.С. – бледный, расстроенный, убитый – отошел в сторону и тихо вышел.

Я знаю, что Коренева и Жданова тотчас побежали к нему в отель, но он их к себе не пустил, через дверь поблагодарил за участие. Как было ужасно видеть, как он уходил с репетиции – такой большой, так много отдавший своей души этим людям, и такой одинокий, такой страдающий.

Вечером была назначена полная генеральная “Штокмана”. Думали, что К.С. не придет вовсе, но он пришел и с начала до конца пробыл в зале, делая указания. Перед народной сценой он снова учил, показывал, волновался до того, что ему стало жарко. (Вот тут-то он, вероятно, и простудился, так как на нетопленной сцене снял пальто, а сам был влажный от волнения.) После его урока началась репетиция 4-го акта. Он ее не прерывал, но по окончании сказал, что ответственность с себя за эту пьесу снимает, что так играть нельзя в Худ. театре, но если все артисты театра находят, что это приемлемо, пусть действие идет так, как идет. Вероятно, от стыда за утреннее поведение, артисты уговорили его назначить еще одну репетицию народной сцены в день спектакля, утром, на что он и согласился.

А вечером, на премьере – неожиданный успех. Во втором акте публика провожала аплодисментами Тарханова (Мортен Киль), в четвертом, при начале народной сцены – до появления Штокмана, – снова аплодисменты за народную сцену вообще. И в конце, после спектакля, долгие вызовы и восторженные крики. Критика вышла на следующее же утро во всех газетах (что бывает не всегда, некоторые задерживают отчет о спектакле дня на два), критика очень-очень благожелательная для всех участников спектакля, пожалуй, в первый раз столь единодушно-хвалебная. Так что все волнения режиссуры, слава Богу, не оправдались. Вероятно, у всех нас более строгие требования к спектаклю, т.к. нет в театре человека, который мог бы найти этот спектакль хотя бы удачным и интересным.

С трепетом ждали мы и приема второй премьеры: “Мудреца”, который казался нам совершенно не интересным здешней публике. Каково же было наше изумление, когда довольно вялая премьера (все как-то вместе чуть понизили тон) принималась весь вечер прекрасно, публика более внимательно и остро принимала текст, чем в Москве, а на следующий день все похвалы побывавших за сценой “местных друзей” подтвердились хвалебными рецензиями. Отмечалось, что это была комедия первоклассного стиля, и русским удалось показать, что в такой классической комедии они несравненны, как и в драме.

К сожалению, на сборах столь единодушные и восторженные похвалы мало отзываются. У нас был большой расчет на повышение интереса к “Штокману”, например, но, как я Вам писала, первые два спектакля дали одинаковые сборы по 1 700 долларов, а сегодняшний утренник – 1 500 дол.

Теперь о другом. И в первую голову, чтоб не забыть, о том, что к посланному Вам в прошлом письме списку лиц, отчисляющих 1% своего американского жалованья в пользу Москвы, надо прибавить Н.Н.Литовцеву, которая, начиная с 3-й недели, будет отчислять по 60 ц. в неделю. Так что за первые две недели у меня отложены для Москвы 55 дол. 90 ц., начиная же с 3-й недели сумма еженедельных взносов будет равна 28 д. 55 ц.

Да, позвольте вернуться к воспоминаниям или описаниям наших постановок: я хотела только Вам сообщить как о курьезе, что так мучившая и беспокоившая нас постановка “Мудреца” вдруг очень пришлась по вкусу и публике, и Гесту.

Ведь для “Мудреца” не делалось декораций в надежде как-нибудь вывернуться. И вот чуть ли не накануне спектакля устроили пробу (в стиле “Карамазовых”) смешения бархатного фона с какими-то декорационными штрихами. Писала ли я Вам, что бархат, предполагавшийся для “Карамазовых”, был еще в Париже забракован К. С-чем, и для “Карамазовых” сделали фон из сурового холста. Теперь этот забракованный бархат вытащили на свет Божий и оживили его в разных актах “Мудреца” по-разному. В первом акте, в глубине, в разрезе бархата, поставили рельефные двери с какими-то разрисованными стеклышками, в третьем (не помню, что устроено во втором) слева вставили большое окно с садовым пейзажем за ним; пра вую сторону сцены оживила московская синяя бархатная перегородка-занавеска. У генерала на заднем фоне поставили две белые колонны (намек на ампирный стиль). И вот совершенно неожиданно принцип, так непонятый в “Карамазовых”, здесь имел большой успех.

Простите ли Вы мне, дорогой Владимир Иванович, что я в этом письме буду страшно непоследовательна, буду без всякой системы писать то об одном, то о другом, то снова возвращаться к первому? Это все происходит потому, что хочется обо всем вспомнить, а голова отказывается работать систематично, и вот хватаешься за всякую мысль, которая вспоминается.

Мне хочется снова перейти к вопросу денежных обязательств к Москве. Я должна Вам снова написать, что у меня до сих пор в кассе лежат 7 000 франков, полученных от спектакля “Мудреца” в Париже в пользу наших московских товарищей. Нет возможности переслать Вам непосредственно эти деньги и не хочется сейчас обменивать их на доллары, чтобы перевести Вам их через какое-либо официальное учреждение: не хочется потому, что сейчас очень упал курс франка, и, следовательно, за эти семь тысяч мы можем получить значительно меньше долларов, чем хотелось бы. Может быть, Вас устроит хотя бы сообщение о том, что деньги эти хранятся в нашей кассе для Москвы и что Вы ими можете располагать.

Сегодня пошлю Вам составленный мною отчет о приходе и расходе за время с отъезда из Америки и до возвращения сюда.

Однако должна Вас предупредить, что мы должны не только те суммы, которые помечены как взятые в долг у разных лиц, но и еще ряд сумм, не вошедших в этот отчет (К.С. – 1 500, Вам, московской кассе 1 000, внесенную Вами в Последгол 5, Гесту – 4 000 д., уплаченные им за перевоз имущества сцены из Берлина в Париж – у нас тогда не было денег, чтоб оплатить счет транспортной конторы, и Леонидову удалось временно перевести счета на Геста, Гремиславскому – 200 за изготовление декораций, Фалееву – за парики – приблизительно 700 дол.). Кроме того, аванс в 15 000, данный нам Гестом, будет вычитаться из наших получений следующим образом: 10 000 будут сняты с дивиденда от поездки; если такового не будет, Гест потеряет эту сумму. Пять же тысяч он будет вычитать из гарантии, начиная с третьей недели гастролей, т.е. именно с завтрашнего дня. Так что завтра я получу от Геста 4 500 дол., у меня ведомость жалованья приблиз. 4 400, а еще по прежней ведомости не доплачено некоторым старикам свыше 1 000 дол.

Вот и выкручивайся при таких условиях. Сейчас в кассе, к примеру, сказать, 21 доллар, так что М.П.Николаевой, которая взяла под отчет 325 дол., израсходовала их и перетратила еще 80, я должна буду отказать в оплате счетов. Нет денег, ничего не поделаешь. Не удивляет ли Вас то, что, несмотря на громадные траты в Париже для оборудования всех пьес, мы и здесь продолжаем тратить крупные деньги на все отрасли постановочной части. И никакие указания на критическое, почти катастрофическое положение театра не действуют, деньги продолжают расходоваться костюмерной и монтировочной частью с той же безудержностью, что и в самые богатые и хорошие времена. Не могу себе даже представить, какие сверхъестественные силы образумят этих людей.

Теперь о деле Красного Креста. Я упоминала в этом письме, что Ник. Аф. и я ездили туда для личных переговоров. Мы встретили очень любезный прием. Я Вас очень прошу, чтоб в Москве не заподозрили здешний Красный Крест в желании чересчур пойти нам навстречу, пожалуйста, не говорите никому о всех любезностях здешних краснокрестцев. У нас действительно страшно тяжелое материальное положение, и если эти люди поняли его и решили нам помочь, то это делает только честь им.

В общем, мы пришли к следующему соглашению: мы им представим в письменной форме просьбу об исходатайствовании перед Последголом снятия с нас обязательств, и они на основании этой бумаги составят доклад или отношение в Особый комитет. Я прилагаю копию того письма, которое мы сегодня отправили в Красный Крест, на имя заведующего здешним отделением доктора Давида Ефимовича Дубровского. Теперь все будет зависеть от того, как отнесется к этому делу Москва. Если наша просьба не будет уважена, нам плохо, потому что при тех долгах, что у нас есть, выплатить еще немалую сумму – ужасно, почти катастрофично. Мне кажется, что по моим письмам Вы так теперь осведомлены о материальном нашем положении, что и Вам это ясно. Только наши очень боятся каких-либо противодействий из Москвы, если они увидят в ходатайстве здешнего Красного Креста какое-то попустительство или желание сделать любезность.

Сейчас, даже не сейчас, а уж минут двадцать в комнате стоит невероятный шум: приходила объясняться Шевченко (в Филадельфии в один день идут днем “Федор” и вечером “Трактирщица” – обе премьеры. Книппер хочет играть “Федора” и отказывается играть вечером Ортензию, которая дана, но не репетировалась до сих пор Шевченкой. И Шевченко хочется играть Ирину и не хочется играть Ортензию, т.к. в эту роль ей, вероятно, придется войти почти без репетиций, что ей портит репутацию); приходил Лужский относительно сокращения сотрудников в “Федоре” и вообще со всякими разговорами, а потом пришли Москвин и Л.М.Леонидов и устроили целое заседание по всяким текущим вопросам. Подошел Леон. Дав. – опять разговоры. И в этом шуме и гаме приходится писать. Трудно!

Милый Владимир Иванович, за мной должок, я в письме к Изралевскому написала вкратце о Бенуа и постановке “Трактирщицы”, просила его передать Вам об этом и обещала Вам лично написать подробно. Так вот, К.С. в Париже сильно волновался, что может выйти неприятность с Бенуа из-за неприглашения его к возобновлению пьесы. Он было хотел написать ему какое-то извинительное письмо, но все колебался. А пригласить Бенуа – грозило такими расходами, о которых мы и думать не смели. В общем, всячески оттягивая и заминая это дело, перед премьерой К.С. написал Бенуа письмо с приглашением на спектакль. Тут же сожалел, что театр не имел возможности снова привлечь Бенуа к постановке 6. И в ответ пришло очень желчное письмо, очень колючее (хотя К.С. уверял, что ждал худшего), в котором он, выражая всякие нелестные предположения, что могли сделать из его эскизов неопытные руки, отказывался прийти смотреть на изуродованное (было сказано как-то неприятно, но не так резко) свое детище. Кажется, почти все это я и написала тогда (Изралевскому или Феде, не помню), и тогда мне была так памятна в подробностях эта история, что я хотела написать Вам очень подробно. Сейчас же только помню в общих чертах, но помню также, что обещала лично Вам написать об этом деле.

Я скоро, через день, снова сяду за письмо к Вам и очень надеюсь, что выберу время, когда буду в комнате одна, так как при таких условиях немыслимо собрать мысли. Поэтому сейчас я закончу, голова пухнет от напряжения и усилий писать связно.

От Леон. Дав. узнала, что вечером сбор 2 800, так что сегодняшний день дал 4 300.

Это немногим больше, чем ждал Л.Д. Мы теперь довольны и такими сборами.

Нет, больше не могу – если б Вы только видели и слышали, что делается в нашей конторе в смысле оживления.

Вам все очень сердечно кланяются.

Милый Владимир Иванович, все последние дни у меня было такое грустное настроение, а теперь ужасно весело, ужасно радостно. И все телеграмма. Вам, вероятно, смешно. Смейтесь, милый Владимир Иванович, все равно я буду радоваться.

Ольга Бокшанская

63.

Нью-Йорк, 10-го декабря 1923 года

Дорогой, милый Владимир Иванович!

Хотя мы еще и не думаем о праздниках, но я чувствую, что надо уже начать свои поздравительные письма. Ведь это письмо, вероятно, придет к Вам на праздниках.

А в день Вашего рождения мы – Ваши верные, Ваши исступленные поклонники – дадим Вам телеграмму. Можно Вас поздравить и в этом письме? Я поздравляю Вас самым сердечным, самым нежным образом и желаю Вам много радости и счастья. Сегодня мне испортили вечер в смысле писания Вам – самым безжалостным образом. В начале спектакля (“Царь Федор”) пришел Сергей Львович и заявил, что абонирует меня на письмо к Вам. Мы начали это письмо. Нас все время прерывали, потом пришел кто-то в комнату, Сергей Львович не хотел диктовать при посторонних, мы временно прекратили. Потом надо было идти на выход. А когда я вернулась со второго выхода, в нашей комнате уже стоял такой содом, что писать под диктовку оказалось немыслимым. Серг. Льв. объявил, что продолжать будем завтра. И с сегодняшней почтой ни письмо от Серг. Львовича, ни мое подробное письмо не пойдут к Вам, а пойдет эта писулька, в которой я судорожно стараюсь написать Вам хоть что-нибудь о нашей жизни.

Прежде всего должна Вам сообщить, что на днях мы получили из Парижа письмо с сообщением, что нам причитается получить немного денег дополнительно к тем 7-ми тысяч. франков, что мы заработали в пользу Москвы на спектакле “Мудреца”. Правда, сумма эта будет весьма незначительная, но для Москвы радуешься каждому лишнему доллару. Кстати, я должна Вам сообщить, что в смысле назначения этих семи тысяч франков надо ждать решения нашей дирекции или стариков. Я предполагала, что эти деньги для МХТ, для Камергер ского, но оказалось, что наши здесь будут решать, кому предназначаются эти деньги. Быть может, и студиям что-либо уделят, – не знаю. Во всяком случае, милый Владимир Иванович, я тут лицо безответственное, сообщаю Вам только всякие разговоры и размышления наших. Относительно же этих денег и назначения их Вам, вероятно, напишут официально.

Прошлую неделю мы закончили лучше, чем предполагали. Сборы последних двух дней (по два спектакля в день) сильно подняли кассовые поступления, так что окончательный счет нашего валового сбора составил 15 700. За вычетом всех расходов в общую пользу прибыли отчислилось 2 009 дол., что вместе с прибылью прошлой недели в 7 дол. составило 2 016 д. нашей общей с Гестом прибыли. Конечно, и это приятно, но к этим деньгам у нас должно быть отношение лишь платоническое, т.к. из общей нашей прибыли в первую голову Гест высчитает аванс в 10 000 дол., данный им летом на изготовление декораций.

Как я сержусь на Бертенсона, что он не дал мне писать. Сейчас скоро надо идти на сцену, и уже начинаются те картины, в которых нельзя заниматься посторонними делами, все время надо быть начеку, а в последней картине – и все время на сцене.

Сегодня днем у нас была оживленная репетиция “Дна” (народная сцена), после чего прошли всю пьесу. В среду она идет впервые в этом сезоне. Все остальные дни этой недели будут отданы репетициям “Вишневого сада”, куда вводят Пыжову в Варю. У К.С. отношение к Пыжовой столь исключительное, как ни к кому, и потому каждому ее выступлению придается большее значение, чем вводу в роль кого бы то ни было. Да, можно сказать, что она “пользуется особым его расположением”. Я думаю, что этот “роман” мог бы служить предметом нескончаемых насмешек, если б у нас умели бы, в стиле прежнего, дружески-юмористического, веселого и остроумного Художественного театра, разыгрывать друг друга. Сейчас же все ко всему совершенно равнодушны, и волнение можно вызвать разве только разговорами сильно материального характера.

Ну, вот сигналят на картину, в которой мне выходить. Сегодня у нас “гастроль Рычалова” – Подгорный в первый раз играет Шаховского. Но на такие гастроли у нас больше никто и внимания не обращает, актер выходит без репетиции или почти без репетиции. Подгорному вместо репетиции удалось только раз пробормотать слова с Москвиным как-то у нас в конторе, во время спектакля, и сегодня во время считки “Дна” – прошел сцену в фойе. Вот и все.

До свиданья, милый Владимир Иванович, в следующем моем письме я надеюсь быть и более подробной, и более внимательной, и сосредоточеннее. И постараюсь всегда писать Вам письма тогда, когда ни души нет в конторе. Хотя вообще такого времени трудно добиться.

Желаю Вам всего доброго и очень Вас прошу, милый, добрый Владимир Иванович, не забывать нас, особенно меня.

Ваша Ольга Бокшанская.

Сегодня сбор на “Федоре”, несмотря на плохой день, понедельник, – 2 500.

64.

Нью-Йорк, 14 декабря 1923 года

Милый, дорогой Владимир Иванович!

Ваше второе письмо в Америку я получила третьего дня 1, но – сказать Вам правду – читала его в таком бессознательном состоянии, что ничего почти не помнила уже через полчаса. Я тогда только что приехала в театр от дантиста, который под газом вырвал мне корешки сломанного зуба. А газ этот я переношу с трудом, после него сама не своя весь день. И уже тогда я чувствовала себя вообще плохо, но вечером шло “На дне” и мне пришлось на выход приехать на спектакль. Вернулась я домой с температурой, с сильнейшей болью в челюсти, словом, двадцать два несчастья. На следующий день все же отправилась днем в театр, т.к. все равно надо было выйти из дому к дантисту – проверить вырванный зуб. Но в театр приехала уже в таком виде и состоянии, что меня немедленно отправили домой, и я лежала дома весь вечер и весь сегодняшний день. Но вечером опять пришлось выйти, т.к. идет “Штокман”, надо идти на выход. Но мне сегодня значительно лучше, так что я думаю, теперь все будет благополучно и я понемногу приду в себя. Этим своим длинным повествованием о своих болезнях я хочу объяснить, почему я сразу не ответила на Ваше письмо, которое меня сильно задело. Когда я его читала, то, конечно, мне было ужасно больно, Вы не ошиблись. И то, что Вы написали, что Вы и не жалеете меня за это, сделало боль сильнее. И хотя Вашей телеграммой, казалось мне, все Ваши упреки снимаются с меня, все же мне было ужасно – ужасно неприятно. Так неприятно, что я все никак не верила, что телеграмма все свела на нет; все переспрашивала Николая Аф. и Бертенсона: “Ну как вы думаете, ведь если была такая телеграмма, значит, теперь все хорошо?”

Мне жаль, что я не в состоянии удовлетворять Ваше любопытство и интерес к нашим спектаклям и к отношению публики и прессы к нам. У нас в конторе так много дела, что я никогда не успеваю смотреть спектакль, даже если я совсем свободна от выхода. Если же приходится выходить даже в середине спектакля, даже в одном акте, то время вечером летит так быстро, что едва успеваешь сделать всю необходимую работу. Да и к тому же я могла бы сообщить Вам только мое личное впечатление, а у меня, естественно, повышенные требования к спектаклю. Я всегда могу заметить “накладку”, паузу от замешательства, ошибку с занавесом и т.д. А для публики все эти недочеты проходят незамеченными. Конечно, по аплодисментам можно всегда судить, как нравится пьеса, можно судить по смеху, которым покрывают фразы и “штучки”. Но, повторяю, мне ужасно редко приходится бывать в зрительном зале. Что же касается прессы, то к нам в контору почти не попадают газеты. Да я думаю, что и ведающий этим делом Бертенсон не читает так уж честно все статьи, а частью знает о них по слухам, по разговорам в конторе Геста, частью пробегает сам столбцы газет после премьеры.

Постоянны случаи, когда кто-нибудь из наших приносит журнал или газету и просит прочесть и перевести ему ту часть статьи, где написано о нем. Ему, мол, принесли эту газету знакомые, говоря, что в ней есть похвалы по его адресу. И эта статья – совершенная новость для Бертенсона. Конечно, для театра ни одна статья не будет пропущена в том альбоме, что готовят в конторе Геста. Туда попадает все, что пишется о ХТ. Из последнего письма Бертенсона о приеме наших “новинок” Вы видите, что нового ничего не пишет ни одна газета, что похвалы по нашему адресу неизменны и пишутся не только в одном восторженном тоне, но даже в одинаковых с прошлым годом фразах. Из разговоров же с критиками, с Гестом, с американцами, состоящими здешними “друзьями театра”, можно вынести заключение, что все огорчены тем, что Москвин почти не играет в этом году. Вообще, несмотря на незнание языка, на не весьма тонкое понимание цельности спектакля, все же встречаешься с такими вопросами и пожеланиями, что заметно, как принимаются спектакли, идущие с “вторым” составом. Например, когда Глумова после премьеры стал играть Ершов, Гест очень обиделся и заявил, что будет неудивительно, если сборы понизятся. Но самым большим горем и для Геста, и для большой части публики является то, что не показан Москвин. Я знаю, что были голоса, говорившие: “Довольно Качалова, дайте нам Москвина!”

Милый Владимир Иванович, Вы так правы, когда говорите, что наши репутации и наш театр в Москве погибли бы, если б Вы поехали с нами. Да, это верно, и мне даже совестно, что при всяком случае, когда проявляется что-либо дурное у нас, я восклицаю: “Если б Вы были здесь, этого не было!” Но как удержаться от такого восклицания, когда видишь, что все летит у нас вниз, все разваливается. Неблагополучно в этом доме!2 Вот Вам пример – рассказ об очередной неприятности. Завтра вечером у нас впервые здесь идет “Вишневый сад”. Всю эту неделю, как я писала, вводили Пыжову в Варю. В среду была назначена К. С-чем репетиция. При начале ее обнаруживается, что нет Бакшеева (Лопахин, он и играет, т.к. днем в субботу идут “Карамазовы” с Леонидовым). К.С. просит Рипси поехать за ним, может быть, он не знает о репетиции или забыл. Рипси приезжает к нему. Он просит ее зайти в комнату. Рипси застает его в постели. На вопрос ее, почему он не на репетиции, он разражается целой речью: “Скажи, что я не приду, не хочу и не приду. Так и скажи”. Она пытается его уговорить, спрашивает, что ж ей отвечать К.С., когда он спросит о причине неявки Бакшеева. И он начинает пересчитывать все обиды, которые ему нанесены театром: театр с ним не считается (это постоянное выражение всех наших недовольных), ему не дают играть, а если дают, то без проверки и репетиций. Теперь и он не желает считаться с театром и не желает ходить на репетиции. К.С., мол, находит время постоянно заниматься с Пыжовой, а с ним для Мити Карамазова никто не занимался толком, он играл эту роль уже два раза, а К.С. даже не нашел нужным прийти на спектакль посмотреть его.

Я Вам писала из Парижа о том случае, когда он заявил о своем уходе из театра, но потом взял свои слова назад. Но бес обиды и недовольства сидит в нем крепко, очень крепко. Вся соль тут в роли Мити, которую он хочет играть и которую с трудом уступает ему Леонидов. А в поездке “Карамазовы” большею частью пойдут по одному разу в каждом городе и, следовательно, ему нигде не придется сыграть, потому что на премьере всегда играет Леонидов. Уже на днях был у Бакшеева разговор с Подгорным, который ясно показал бакшеевское настроение. Это было тогда, когда Ник. Аф. предупредил его, что в поездке ему придется играть Боркина, т.к. Леонидов эту роль ему уступит или частью уступит. Он тогда заявил Подгорному, что ставит категорическое условие, чтобы ему дали играть и Митю, если ж этого не будет, он лучше порвет с театром, он пойдет напролом, может быть, себе все испортит, но так этого дела не оставит. Тогда же Ник. Аф. заявил об этом “старикам”, говорилось о непременной необходимости собрать заседание и на нем решить этот вопрос, но так дальше разговоров и не пошло. После же случая на репетиции “Вишневого сада” сначала загорелась горячка, К.С. настаивал, чтобы после репетиции было заседание правления, но, конечно, после репетиции все разошлись. Назначили, что заседание будет после спектакля, опять никого не собрали. Так до сих пор никаких решений по этому делу не было, и Бакшеев, как ни в чем не бывало, на следующий день пришел на репетицию. Я думаю, что в театре все настолько уверены в безнаказанности поступков, слов и действий, что могут выделывать все что угодно. Вы не можете себе представить, что только не проходит неотмеченным, канувшим в вечность. Например, журнал спектаклей вовсе не ведется. То есть существует такая книжка, в которую Рипси вписывает каждый вечер, какая пьеса идет, когда начали, когда кончили, кто не пришел на спектакль. И это все. Ни одного замечания, ни одной отметки. Был случай, когда на “Карамазовых” не пошел занавес, – нигде это не записано. Был еще более печальный случай: Тамиров (Калганов) прозевал, сидя у себя в уборной, свой последний выход в “Мокром”. Он должен войти, если Вы помните, перед тем как уводят Митю, подойти к нему и сказать, после того как все ответили молчанием на прощанье Мити: “Прощайте, Дмитрий Федорович”. И Митя крепко жмет ему руку и говорит: “Прощай, милый человек, не забуду великодушия”. После этого его уводят, и идет занавес. Но Тамиров не пришел, вся эта сценка пропала, конечно, была заминка. Вы думаете, что все это было каким-либо событием. Ничуть не бывало: покричала немного Нина Ник. на Акима, поахали, как при всяком “событии”, минуты две все товарищи, и этим дело кончилось. А случаев, когда дается занавес, а исполнителей нет еще на сцене, и не перечесть.

Небрежность в спектаклях дошла, по-моему, до крайних пределов, неужели она может еще увеличиться. И про себя могу сказать: на днях, заработавшись, не заметила сигналов к картине “Суд” и не пошла на сцену. Побежала только тогда, когда Леон. Дав. пришел и спросил, почему я и Рипси не на сцене. Полетели туда, совестясь и краснея, пристыженные до крайности. Но, конечно, никак не были за это записаны, и все прошло не только бесследно для нас, но и совершенно незамеченным многими исполнителями. Правда, в сцене суда мы сидим за кулисами, уже разгримированные и одетые в свои платья.

Материальные наши дела на этой неделе несколько лучше. В понедельник “Царь Федор”, как я написала Вам, дал две с половиной тысячи. Во вторник “Карамазовы” – 2 400. В среду “Дно” – 2 250, в четверг “Иванов” (знаю по слухам, в театре не была) – 2 200, сегодняшний утренник – 1 300 (“Трактирщица”). Для утренника в пятницу это маловато, но, видимо, “Трактирщица” не может дать больше. Вечером идет “Штокман”, но каков сбор, пока не знаю, еще не приносили листика из кассы. Леонидов надеялся на хороший сбор. Конечно, все это приятно, что сборы повысились, но реально это нам не помогает. Ведь если и будет дивиденд, то выдаст его нам Гест только по окончании гастролей. Пока же мы получаем еженедельно гарантию в 5 000 дол. Из этой суммы Гест вычитает по 500 дол. в неделю в погашение летнего аванса. Кроме того, на каждой неделе бывают счета истраченного для постановочной части – до сих пор в сумме 300–450 дол., так что фактически я получаю наличных денег четыре тысячи с небольшим. А расходов в неделю бывает не меньше 4 500. Вот и приходится выкручиваться так, что не доплачиваешь кому-то жалованья, просишь подождать неделю. Пока у меня долгу по ведомостям жалованья свыше тысячи долларов. Поэтому приходится трудновато. К тому же наша костюмерная часть и постановочная никак не могут прекратить расходы. Вот уж кажется, что оборудовали все пьесы, прошли все премьеры, но нет, опять нужны какие-то починки, какие-то покупки, и сотни долларов летят без удержу. При этом члены финансовой комиссии знай твердят одно: “А вы не оплачивайте этих счетов, а вы не разрешайте этих расходов”. А заведующие отдельными частями тотчас же стараются обставить спектакль как можно хуже и на укоры К.С. заявляют: “Нам денег не дают”. Тогда К.С. сердится на Подгорного, твердит о мелочности нашей финансовой политики и о невыгодности такой политики и дает распоря жение немедленно выдать деньги, “иначе это будет стоить вам дороже!” Вот еще пример халатности отношения. В среду шло “Дно”. Перед самым началом спектакля шарманщик пробует стоящую на нарах шарманку. Она не издает ни звука. Подходит Гремиславский, начинает что-то вертеть, что-то завинчивать. Шарманка продолжает упорно молчать. Приходит на сцену К.С., и надо дать занавес. Тогда кто-то из актеров подходит к К.С. и предупреждает его, что шарманка испорчена, не играет, стало быть, ему для реплики не надо ждать музыки. И таких примеров можно насчитать десятки.

Милый Владимир Иванович, я Вам обещала уже давно прислать список городов нашего турне и репертуар в них, но, извините, забыла об этом обещании. Теперь спешу пополнить этот пробел. Наше турне пройдет следующим образом: с 24 по 30 декабря – Филадельфия. Репертуар там:

24-го понедельник “Иванов”

25-го вторник днем “Федор”

веч. “Трактирщица”

26-го среда днем “Иванов”

веч. “Братья Карамазовы”

27-го четверг “Доктор Штокман”

28-го пятница “У жизни в лапах”

29-го суббота днем “На дне”

веч. “Вишневый сад”.

С 31-го декабря по 6-е января – Бостон. Репертуар точь-в-точь такой же.

Дальше еще порядок городов не утвержден окончательно. Города намечены: Вашингтон, Балтимор, Нью-Хевен и Хатфорд. В первых двух по неделе, причем репертуар такой:

понедельник “Федор”

вторник “На дне”

среда днем “Федор”

вечером “Вишневый сад”

четверг “Иванов”

пятница “Карамазовы”

суббота днем “На дне”

вечером “Вишневый сад”.

В последних двух – по три дня. Репертуар:

1-й день “Федор”

2-й день “На дне”

3-й день днем “Федор”

вечером “Вишневый сад”.

Да, кажется, я не написала Вам и репертуара нашей последней (пятой) недели в Нью-Йорке:

17-го декабря понедельник “Иванов”

18-го –”– вторник “Иванов”

19-го –”– среда “Федор”

20-го –”– четверг “Доктор Штокман”

1-го –”– пятница днем “У жизни в лапах”

веч. “На дне”

22-го –”– суббота днем “Карамазовы”

веч. “Вишневый сад”.

Вот и все наши репертуарные дела. “Трактирщица” не оправдала ожиданий и, по правде говоря, могла бы и не быть. Мы бы избавились тогда от множества расходов по декорациям (пять различных декораций, на которые, из-за почтения и страха перед К.С., было обращено особое внимание), от очень капризной и довольно дорогой, по нашему желанию сократить расходы, актрисы. Но теперь уж поздно вздыхать.

Я много раз уже слышала от Леон. Дав., что он собирается написать Вам большое письмо. Не знаю, написал ли он его. Как-то в сердцах он мне сказал, что очередная халатность наших монтировщиков испортила ему на время все переговоры с Гестом. Дело в том, что Гест попросил Леонида Дав. перевезти из Берлина сюда ряд книг, ценные альбомы с марками его племянника и музыку “Миракля” для Рейнгардта. Для всего этого имущества был заказан ящик, который и направлен был в Бюненферейн, где хранились наши декорации и сундуки. Л.Д. просил Диму позаботиться и об этом ящике. И вот теперь обнаружилось, что ящика этого нет. Где он исчез – никто не знает. Где его искать, как его искать – Бог ведает. Наши даже не потрудились отметить ящик клеймом, одинаковым с метками на наших ящиках.

Весь этот случай я узнала от Леон. Дав. на днях, пожалуй. неделю тому назад. С тех пор я не знаю, каковы дела. Если ящик не найден (я знаю, что Леонидов собирался поехать на таможню и там разыскивать его), не представляю себе, как Леонидов выпутается из этой истории. Самое неприятное в ней – пропажа нот “Миракля”. Ведь представление этой мистерии начинается 24-го декабря, как же они устроятся с нотами? Тогда, когда Л.Д. мне рассказывал обо всем этом, он был положи тельно убит случившимся. Говорил мне, что не может ни о чем заговорить с Гестом, как тот начинает приставать: “Где альбом марок? Где книги? Где ноты?” – и Л.Д. готов сквозь землю провалиться. Он тогда мне сказал, что это помешало и начавшимся благоприятным разговорам его с Гестом относительно К.О. Но надо надеяться, что если и были препятствия к переговорам, то они уладятся в благоприятную сторону.

К.С. получил Ваше письмо одновременно с прибытием Вашего письма ко мне. Кажется, он в тот же день написал Вам 3. Вырезку газетную (Ваше письмо в редакцию “Известий”) я ему передала.

Сегодня сбор 2 847 дол. – это хорошо. За все же шесть спектаклей этой недели – 13 755. Надеемся на завтрашний удачный в смысле сборов день.

Сейчас уже в середине пятый акт “Штокмана”, дело близится к 12-ти часам, когда надо опустить письмо для того, чтобы уходящий завтра “Мажестик” забрал его с собой.

Милый Владимир Иванович, я знаю, что телеграмма была послана после всех этих “ругательных” писем, но, если Вам не очень трудно, напишите мне еще раз, что больше не сердитесь на меня. Ужасно приятно будет прочитать еще раз: “Я вас простил”.

Желаю Вам, дорогой Владимир Иванович, всего-всего хорошего.

Ник. Аф. все обижается, что я никогда не напишу Вам от него привета, хотя он часто меня об этом просит. Но я забываю всегда потому, что кончаю письмо к Вам перед самым уходом из театра и страшно тороплюсь. Но сегодня самым добросовестным образом передаю, что Ник. Аф. кланяется Вам и Екатерине Николаевне шлет Вам пожелания счастья и радости.

Ваша Ольга Бокшанская

65.

Нью-Йорк, 17-го декабря 1923 года

Милый Владимир Иванович!

Сегодня мы начали нашу последнюю неделю в Нью-Йорке. Сегодня идет “Иванов”, спектакль этот продан газете “Форвертс”. Я смотрела второй акт и едва нашла свободное место в партере. Вероятно, билеты на этот спектакль распространя лись газетой среди друзей и знакомых. Мы за этот спектакль получаем 2 000, т.е. даже не мы, а просто эта сумма пойдет в прибыль текущей недели как вечеровой сбор за понедельник.

Прошлую нашу неделю мы кончили так: в пятницу вечером (не помню, написала ли я Вам в последнем письме) – 2 800, в субботу утренник 1 900, вечерний спектакль – 3 500. Всего за неделю взяли 19 166, за вычетом платы за театр и всех расходов Геста в общую нашу с ним прибыль пошло 3 994 доллара, с прежде полученной прибылью это составит 6 010 долларов. Конечно, можно радоваться, что неделя не кончается убытком, но такая прибыль нас мало устраивает, в этом надо признаться.

На этой неделе начнется у нас предпоездочная работа: осведомление публики о способе сохранения оставляемых вещей в Нью-Йорке, о времени объезда и сбора частного багажа актеров, о порядке и месте отъезда, о всяких наклейках на чемоданы, сундуки и т.д. Вырабатываются тексты объявлений и воззваний, подвергаются всяческой критике, т.к. у нас как ни ясно объявление написано, все же оно вызывает ряд недоуменных вопросов, порой самых неожиданных. Пред поездкой все нервят, все суетятся – препротивное время. Из семейных оставляют в Нью-Йорке своих: Шевченко – мужа и дочь, Тарасова – мужа и сына и Булгаковы – сына, отданного в какой-то пригородный детский пансион. Едут с нами: Перетта Александровна, жена Бурджалова и Настя Блинова-Румянцева. Последняя, кстати сказать, поступила на службу в нашу костюмерную мастерскую. Произошло это не без обхода всяких препятствий, вроде нервного и упорного протеста Л.М.Леонидова. Здесь, в Нью-Йорке, она только днем помогала по подготовке платьев к спектаклям, вечером же одевала актрис нанятая портниха, служившая у нас в прошлом году и даже ездившая с нами в поездку. Сейчас же решено так: в поездку взять специального человека дорого (очень дороги железнодорожные билеты), а нанимать кого-нибудь в каждом городе – неудобно и даже опасно в смысле сохранности ценного имущества. Настя же все равно будет ездить по Америке за свой счет и, кроме того, таким путем хорошо войдет в дело. В поездке она не только будет работать по костюмерной части, но и одевать актрис на спектаклях.

Немало разговоров и предположений относительно будущего вызывает между нашими то обстоятельство, что муж Тарасовой открыл здесь или собирается открыть шоколадную фабрику и магазин. Это вызывает предположения, что они отсю да не уедут и на нее как на актрису в Москве нельзя рассчитывать. Пока она это отрицает. Много разговоров вызвал и еще один случай, касающийся Тарасовой, известный лишь нескольким лицам и держащийся в страшной тайне. Рейнгардту так понравилась Тарасова в Грушеньке, что он решил начать с Л.Д.Леонидовым переговоры об отпуске ее от наших спектаклей для участия в “Миракле”. У них будто бы есть актриса на главную роль, но ей родители не позволяют играть по восьми раз в неделю, и вот Рейнгардт приглашает Тарасову на четыре спектакля в неделю. В своем желании непременно видеть в “Миракле” Тарасову он дошел до того, что предложил ей сначала по тысяче долларов в неделю, но Леон. Дав. говорит, что он дал бы и больше, если б только с ним начать говорить об этом определеннее. Конечно, все эти переговоры и настояния не только Рейнгардта, но и Геста, который в них принимает громадное участие, держатся в секрете от Тарасовой, т.к. все уверены, что она не устояла бы и ушла бы к Рейнгардту, прельстившись таким заработком. Прошу Вас очень, милый Владимир Иванович, и Вы никому этого письма не давайте, потому что, если кто-нибудь, вроде И.Н.Берсенева, про это узнает, то непременно сюда напишут, выйдет громадная история, что я выдала секрет, так тщательно ото всех скрываемый.

Но что замечательнее всего, что этот вопрос все-таки обсуждался и как-то дебатировался. Я помню, в прошлом году, когда Ершову было очень выгодное предложение от кинематографа, даже и мысли не было о возможности принятия его – так, посмеялись, пошутили, но никому и в голову не пришло, что такой случай возможен. Нынче же в постоянной жажде наживы, в постоянных мечтах о деньгах всякое предложение, манящее долларами, не кажется невозможным. Конечно, если бы на отпуск Тарасовой пошли, то с этого момента нельзя было бы никого удержать: ведь и Москвину и Качалову было предложено много выгодных турне, концертов, спектаклей. Как тогда удержать людей, раз будет один ответ: дайте же и мне заработать, если дали это Тарасовой. Как вы удержите наших, раз возможны такие случаи. На днях входят в контору двое наших молодых актеров, и один из них говорит: “Вот я теперь назначен на выход дворником в “Вишневом саду”. В Париже я выходил. Мне Подгорный обещал, что в Америке он меня освободит”. Рипси отвечает: “Но ведь за вас некому выходить”. Актер говорит: “Наймите сотрудника”. (Трудно Вам даже сказать, что собой представляет местный сотруд ник.) Рипси отвечает: “Это денег стоит, а у нас денег нет”. Тогда актер говорит: “Я буду платить этому сотруднику, пусть выходит за меня”.

Мыслим ли был такой разговор даже в прошлом году! Нет, невозможен! Вот в таком постоянном возмущении от разваливающейся дисциплины, от потерявших себя и свою любовь к делу людей мы живем.

Милый Владимир Иванович, я непременно напишу Вам еще одно письмо до отъезда из Нью-Йорка, как бы занята я ни была, а теперь прощаюсь, так как кончился спектакль и надо собираться домой.

Все эти дни я постоянно слышу, как Леон. Дав. работает по устройству дел сестры Екатерины Николаевны. Сейчас перед праздниками эти вещи особенно кстати здесь 1. Вероятно, он сам Вам об этом напишет, я же пишу эти несколько строк, чтобы поскорей сделать приятное Екатерине Николаевне, которую я крепко целую и обнимаю.

Всего хорошего, милый Владимир Иванович, не сердитесь на меня никогда, пожалуйста.

Ваша Ольга Бокшанская

66.

Нью-Йорк, 19-го декабря 1923 года

Милый, дорогой Владимир Иванович!

Начинаю свое очередное письмо к Вам сегодня, в среду, хотя отправлю только в пятницу. Вероятно, к пятнице у нас будет уж такая предпоездочная атмосфера, что мало успею в тот день Вам написать.

Сижу в театре одна, дожидаясь 12-ти часов, когда надо идти к К.С. писать под его диктовку. Его очень торопят сдать книгу, пока же просят дать несколько статей, использовав некоторые главы книги. И поэтому мы стараемся встречаться с К.С. при всяком удобном случае. Но это не часто удается, т.к. то он занят, то я на выходах или по работе должна быть в театре. Ник. Аф., забрав на всякий случай Рипси, поехал к Ногину, который вчера назначил ему свиданье в 10 час. утра 1. Мы многого ждем от этого разговора в смысле реабилитации нас в Москве: вероятно, ему небезызвестны наши настоящие дела, и он подтвердит в Москве, что задержка платежей и просьба о сложении обязательств основаны на действительном отсутствии средств. Ногина было довольно трудно поймать. Справлялись о нем в представительстве Красного Креста, – там все отвечали, что с ним еще не видались. Наконец удалось узнать, что он остановился в отеле “Пенсильвания” (изумительный отель) и что к нему звонить по телефону надо в 9 час. утра. Можете себе представить, как нам трудно телефонировать так рано, если ежедневно приходится ложиться в третьем часу ночи. Конечно, Ник. Аф. расскажет мне подробности его свидания с Викт. Павл., и я Вам все подробно сообщу.

Наконец вчера, после “Иванова”, удалось собрать всех членов правления на заседание. Накопилось множество вопросов, требовавших решения. Главным же вопросом являлся: как справиться со все растущей задолженностью кассы и полным безденежьем. Гарантия наша составляет пять тысяч, но из нее Гест вычитает по пятисот еженедельно в погашение аванса. Ведомость же на жалованье составляет, включая вознаграждение Леонидова и двух одевальщиков – помощников Бодулина, 4 400. Но еще можно было бы как-нибудь обойтись, если бы я действительно получала от Геста в конце недели четыре с половиной тысячи. Я же получаю всегда меньше, как я писала, на 300–450 долларов. Эти деньги удерживают для оплаты счетов постановочной части (починка и исправление декораций). И вот из-за этого получилось, что за пять недель я по ведомостям задолжала больше тысячи долларов и, кроме того, не оплачиваю счетов, отдельно представляемых мне костюмерной и постановочной частью. А всем, конечно, хочется получить и жалованье, и по счетам, оплаченным из своего кармана.

Вообразите, сколько стоят нам починки и поправки! “Лапы”, идущие в сукнах и прошедшие три раза, потребовали поправок на 210 дол. А другие пьесы стоят еще дороже. В прошлом году я не знала ни одного такого счета. Вероятно, с декорациями обращались бережнее, если и были поправки, то незначительные, которые контора Геста принимала на себя (т.е. оплачивала их и потом ставила в общие с нами расходы, так что мы участвовали в сумме, падавшей на наши проценты). В этом же году Гест этих расходов на себя не принимает, видя, вероятно, что это бездонная пропасть.

Мне казался единственным выходом из безденежного положения следующий способ. Недоплачивать в течение нескольких недель пайщикам жалованья, вычитая из их содержания сумму, равную 10 долларов, помноженные на количество паев, и, уменьшив, таким образом, ведомость, оплатить все счета и долги. Но на заседании было решено иначе.

Да, забыла сказать, что еще особенно обострило денежный вопрос. Леон. Дав. попросил из кассы в счет долга Вам четыреста пятьдесят долларов для уплаты в таможню за присланные в прошлом году из Женевы вещи: если ему удастся поскорей достать эти вещи, он, вероятно, их удачнее устроит в магазины именно теперь, перед праздниками. Сейчас большой спрос на куклы, напр., и все куклы, что привезены были им нынче, 12 штук, уже проданы. А в прошлогоднем транспорте как раз много кукол. Я была в отчаянии, так как у меня не было денег вовсе и вместе с тем я считала, что Вы первый имеете право на возвращение Вам денег в счет долга. Тогда мы уговорились с Леон. Дав. так: он возьмет в конторе Геста нужную сумму и в субботу сдаст мне гарантии меньше на это количество долларов. Так и сделали. Но что же делать в субботу, когда я получу уж и не четыре тысячи, а три с половиной, три семьсот? Вот тут-то и надо было что-либо придумать: либо не доплачивать полного жалованья, либо достать в долг.

И вот после заседания Ник. Аф. сказал мне, что Леон. Дав. обещал достать и принести мне на днях полторы тысячи для расплаты с долгами и постараться сдавать мне еженедельно по 4 700.

Мне лично кажется, что это называется – зарываться в долги, т.к. чем дальше будем оттягивать участие пайщиков в затрудненном положении кассы, тем труднее им потом будет справиться с долгами и с расплатой по ним. Но Леон. Дав. рассчитывает и на дивиденд от поездки по провинции, и на постепенное урегулирование кассы от поступлений за девятый спектакль в некоторых городах (гроши, по 250 дол. за лишний спектакль).

Словом, пока решили платить полное жалованье и воспользоваться предложением Леон. Дав. достать деньги. Но решено в категорической форме заявить отдельным частям, что ни один счет не будет кассой оплачен, если на расход по нему заранее не получено разрешения правления. А то ведь у нас так: идут, покупают, заказывают, распоряжаются, а потом подносят готовый счет: “Извольте уплатить, все по счету принято”. Но я думаю, что счета костюмерной и постанов. частей, оплаченные Мар. Петр. и Гремиславским из своего кармана и не оплачиваемые кассой в течение нескольких недель (в кассе действительно нет ни гроша), научат их отныне осторожнее быть в покупках и заказах для театра. Кроме того, на вчерашнем заседании решены следующие вопросы:

Бакшеев – Митя Карамазов. Дать ему сыграть один раз в поездке премьеру (в Балтиморе) и, если в Чикаго “Карамазовы” пойдут два раза, то второй спектакль. Ролью Боркина заниматься с ним здесь и в Филадельфии и выпустить впервые на спектакле в Бостоне.

При первой же возможности выплатить Вас. Вас-чу двести долларов в благодарность за его работы по постановке “Карамазовых” и “Штокмана”.

Леон. Давыдовича отныне оплачивать из расчета 3% с гарантии. В прошлом году он получал 3% с ведомости жалованья и 3% с дивиденда. Но нынче он поставил условием, чтоб платили 3% с пяти тысяч. Говорил, что так именно и уславливался с Вами еще перед прошлогодней поездкой, но сам в прошлом году не настаивал на таком расчете.

Предложить Шевченко показаться в Грушеньке, так как хотя она и уверяет, что ей эта роль дана и она имеет на нее права, но режиссура выпустит ее только после удачного показа 2.

Урегулировать дела костюмерной мастерской в отношении личных вещей, возимых в театральных корзинах. У нас существуют три корзины, в которые актеры сложили не только свои шубы и пальто, но и какие-то узлы, старые сапоги, калоши и т.д. Так вот предложить всем сдавшим вещи пойти в костюмерную и заявить, что из сданных вещей нужно ему в дорогу. Все остальное будет оставлено в Нью-Йорке; грим актеров, которые всегда на последнем спектакле бросают его, как попало, не складывая, не собирая в картоны или чемоданчики, – оставлять в театре, не собирая его.

20 декабря, утро

Продолжаю на следующий день.

Действительно, обидно и досадно за портных. При этой адской работе, когда перед отъездом из города они должны в день уложить по две пьесы после дневного и вечернего спектакля, им приходится еще собирать коробочки с пудрой, с вазелином, с красками, завязывать, надписывать, укладывать. Напр., когда в Париже Мар. Петр. сделала замечание одной молодой актрисе, что она не собрала грим свой, та ответила: я на банкет еду, я тороплюсь. А приезжая в следующий город, тотчас начинают истории: “Почему мой грим не весь привезен? Почему коробка с пудрой раскрылась и пудра рассыпалась?” И все в таком роде. Вообще вопросы, поставленные нынче в дирекции, по-моему, были довольно курьезны для культурных актеров первого в мире театра. Напр., Марья Петровна просила запретить артистам снимать грим казенными сорочками, дающимися для роли. Актеры, снимая их подолами грим, пачкают их, почему тратятся большие деньги на стирку.

Вот, кажется, все вопросы, которые обсуждались на этом заседании. Да, был еще вопрос о том, чтобы запретить актерам самим распределять между собой выхода. Очень часто молодежь по взаимному между собой уговору и без всякого спроса у режиссера или у конторы выходит друг за друга на выход. Решено вывесить категорическое запрещение, но к чему оно приведет, можно заранее угадать. Нет никакого внимания к объявлениям, к запрещениям. Вчера вывесили, например, объявление о порядке отъезда в Филадельфию. В нем, между прочим, дирекция просит актеров брать в поездку только необходимые вещи, ненужные же сундуки предлагается сдать в Нью-Йорке на хранение. К вечеру уже на этом объявлении красовались вопросительные и восклицательные знаки, поставленные из озорства, в виде критики стиля объявления. Приходили критиковать объявление и в разговорах к нам в контору. Порядок сдачи сундуков такой: каждый должен заявить в конторе, сколько сундуков он желает оставить и в какую сумму желает застраховать. После этого сундуки будут взяты администрацией хранилища и отвезены на склад.

Но так как за доставку сундука в склад надо заплатить по 75 ц. за сундук, за хранение по 50 ц. в месяц и за страховку – по 10 центов за каждую сотню долларов, наши нашли, что лучше взять сундуки все с собой. Рассуждают так: жалованье платят нам грошовое (??!!!!), дирекция же, если у нас будет мало багажа, выгадает на перевозке. Пусть тогда дирекция и платит за оставленные в Нью-Йорке вещи. Не хочет платить, ей же хуже, так как все сундуки будут всегда ездить с нами.

Грустно, что так рассуждают не только наши молодые, но и участники дела, некоторые пайщики.

Не кажется ли Вам страшным, что люди, так недавно все потерявшие, жившие в большой нужде, теперь случайно попав в исключительно счастливые условия жизни, обеспечив себя на какой-то срок, стали ужасно жадны до каждого цента, до каждого доллара. Или Вам уже ничего не страшно, милый Владимир Иванович, потому что Вы все это знали вперед, Вы так верно читали в каждой душе.

Сейчас на сцене идет репетиция “На дне”, вводят Тарханова в роль Бубнова. Хотят немного разгрузить Вас. Вас., который занят ежедневно. Если б Вы только слышали, сколько злых слов было сказано против “этого проклятого учреждения”, которое заставляет по сотне раз репетировать надоевшее всем “Дно”.

Вчера на “Федоре” у нас была внезапная замена: Вишневский, жалуясь на головокружение и боясь заболеть сильнее к следующему спектаклю (“Доктор Штокман”), в котором у него нет дублера, попросил Ершова сыграть за него.

Спектакль был вчера нехороший: сотрудники, распущенные до последней степени, пришли поздно в театр, не успели одеться и гримироваться к началу. Из-за них затянули занавес. Можете себе представить, как опоздали некоторые из них, если во второй уже картине, в сцене выборных, вышли не все, двое не успели. Один из них был готов в то время, как выборные были уже на сцене, и Дима не придумал ничего лучше, как выпустить его дополнительно из дверей покоев царицы.

Вас. Вас. после этого страшно кричал на сотрудников, укоряя за небрежность и недобросовестность. Говорят, был такой случай, что один из актеров, будучи в очень-очень “веселом” настроении, толкнул сотрудника на сцене, и тот упал. Вас. Вас. и за это сердился на сотрудников, но, конечно, тут виноват только наш “веселящийся” актер.

Ползут, расползаются нравы и дисциплина, как гнилая ткань.

Сообщила ли я Вам, милый Владимир Иванович, что история с пропажей ящика, где были ноты “Миракля”, кончилась благополучно. Леон. Дав. дал хорошие чаевые нашему рабочему сцены, и он отыскал на таможне этот ящик, как раз в тот день, когда к вечеру нужны были ноты. Поэтому, вероятно, Рейнгардту и неизвестно, сколько тревог пережил Леон. Дав. до этого вечера, когда он прислал ему ноты.

Сейчас я пишу Вам урывками, два раза приходилось откладывать писание письма и идти делать опись костюмов. Я Вам, кажется, писала о том, что непременно решено сделать точный список имущества костюмерной. Но так как все списки, которые до сего времени представлялись Мар. Петровной, были невероятно запутаны и неясны, мы решили на этот раз устроить дело по моему плану, а именно: имущество укладывается на следующий день после последнего представления пьесы. Сегодня, напр., укладывали “Федора”. Я беру свою пишущую машинку, ставлю ее около той корзины, которую укладывают портные, и записываю каждую вещь, которая попадает в корзину. Сначала Мар. Петр. находила, что из этого способа ничего путного не выйдет, но потом увидела. что это и разборчиво и скоро, и поэтому сама пришла попросить, чтобы я то же сделала, когда она будет укладывать музей 3. Можно написать сразу несколько экземпляров, словом, все преимущества на стороне этого способа. С этого списка лежащих в каждой корзине вещей я сделаю копии на коленкоре, которые будут вшиты с внутренней стороны в крышку каждой отдельной корзины. В идеале: проект написать эти списки для каждой корзины на русском и английском языках – для себя и для таможен.

Когда такие списки будут на каждой крышке корзины, укладка будет идти уже по спискам, и содержимое каждой корзины будет всегда одно и то же. Но, конечно, со всем этим работы будет очень много.

Сегодня, милый Владимир Иванович, день моего рожденья, и я про себя решила, что если бы Вы это знали, то, наверное, поздравили бы. Но мы живем так буднично, что и день рожденья мало чем отличается от всякого другого дня. То же сиденье днем в театре, тот же спектакль вечером. Если после нашего спектакля не буду очень усталой, пойду на послеполуночный спектакль негритянской оперетки – другой, чем в прошлом году.

Пятница, 21 декабря

Милый Владимир Иванович, сегодня столько было суматохи, что никак не могла найти свободного часа для письма. А сейчас уже идет третье действие вечернего спектакля (“Дно”), скоро на выход, а потом домой – укладывать чемоданы, которые завтра утром уже увезут на вокзал.

К сожалению, не могу написать Вам о сборах этой недели, так как не знаю ни одного, как-то не успела последить на этой неделе. Напишу Вам в следующем письме, взяв цифры из недельного отчета конторы Геста.

Сегодняшний утренник “Лапы” прошел так вяло, как давно не шел какой бы то ни было спектакль. Это отчасти понятно, потому что многие исполнители вчера веселились и не успели выспаться, многие не ложились вовсе. Поэтому паузили страшно, ничего не соображали, и Румянцев, суфлирующий пьесу, рассказывал о курьезах, когда исполнители были в полном недоумении – что же говорить дальше. А вечернее “Дно” принесло нам очень большие волнения.

Сегодня, кстати сказать, в первый раз свободен от “Дна” Вас. Вас., так как Бубнова впервые играет Тарханов. Когда я пришла в театр, ко мне бросилось несколько человек: “Где Подгорный?” – “Не знаю. Был у дантиста, а теперь, вероятно, обедает. А что?” – “Бондырев болен, некому играть Клеща”. Болезнь была совершенно определенная. Просто он пришел в таком “приподнятом” настроении в театр, что нельзя его было выпустить на сцену. Решили просить Ник. Аф. сыграть Клеща. Я побежала в ресторан, где обыкновенно обедает Подгорный, и, к счастью, нашла его там. Но когда мы вернулись, Бондырев несколько пришел в себя. Сейчас он играет. От К.С. все это скрывают, но едва ли он этого не заметит. Вот Вам нравы! А во время первого акта при выходе К.С. провалился в станок, изображающий площадку лестницы, очень испугался и немного расшиб ногу. Однако большая часть выходов продолжалась из той же двери, только актеры весьма осторожно перепрыгивали с порога прямо на ступеньки лестницы. А некоторые – быстрые – выхода были из двери в задней стене.

Хотела я Вам написать в этом письме о свидании с Ногиным, но не успею сегодня, В общем скажу только, что Ног. был очень любезен, но явно и твердо осуждал за некоторые факты, как, например, за парижский банкет 4. В конце разговора предложил, чтоб театр написал ему письмо, которое он со своим мнением перешлет в Москву. Боюсь опоздать на выход, милый Владимир Иванович, и потому кончаю. Простите за спешку, если сейчас не закончу, письмо завтра не пойдет с пароходом.

Сердечный привет.

Ваша Ольга Бокшанская

67.

Филадельфия, 25 декабря 1923 года

Милый, милый Владимир Иванович!

Сегодня первый день Рождества, и я снова от всего сердца поздравляю Вас и дорогую Екатерину Николаевну и желаю Вам самого прекрасного, самого чудесного счастья. Вчера, отправляя телеграмму, мы поздравляли Вас, во-первых, с днем рождения, а во-вторых, с праздниками. Вы так и думали, правда?

Вчера открыли мы наш филадельфийский сезон. Но надо Вам досказать сперва о конце Нью-Йорка. Последние наши спектакли прошли при хороших сборах и теплом приеме публикой. Валовой сбор за неделю был тысяч девятнадцать с половиной. Отъезд труппы прошел довольно благополучно. Из всех отпрашивавшихся не ехать со всеми, а остаться на праздник в Нью-Йорке, разрешение было дано только Тарасовой, как занятой почти ежевечерне. Остальные выехали все вместе в 11 часов утра, в воскресенье. Езда ведь сюда очень короткая, всего два часа. Уже с субботы началась сильно дождливая погода, к вечеру лил проливной дождь, и мы со страхом смотрели, как все наше имущество грузилось на подводы, поливаемое как из ведра. Причем спешка была такая, что рабочие без всякой осторожности выбрасывали столы красного дерева и всякую мебель на тротуар перед театром. Спешка шла для того, чтобы не только успеть свезти вещи на вокзал, но и для того, чтобы поскорей освободить сцену для въезжающей после нас труппы.

26 декабря

Вот и все, что я успела написать Вам вчера, милый Владимир Иванович. Весь день прошел в усиленной работе, пришлось отложить письмо до следующего дня. Итак, продолжаю, и надеюсь дописать сегодня до обстоятельств и случаев настоящего момента.

Итак, перед отъездом была большая спешка. Из-за укладки театрального имущества конторы, из-за переписки костюмерных корзин все время приходилось быть в театре. Свой же личный багаж укладывали ночью, за два дня до отъезда. Укладывали долго, чуть ли не до утра, так как надо было хорошенько разобраться, какие вещи берем с собой, какие оставляем на хранении в Нью-Йорке. Перед отъездом, в ночь на воскресенье, казалось бы, укладывать было нечего, но и то ухитрились просидеть часов до трех ночи. Утром в воскресенье было пасмурно, но сухо. Переезд в Фила прошел очень быстро. Увы! – в Фила нас встретил сильнейший дождь. И вот под этим дождем пришлось всем тем, кто не заказывал себе комнат, искать помещение. Провозились мы с этим часов до пяти, устали страшно, поскорей легли отдохнуть. А в семь надо было уже быть в театре, назначена была репетиция с сотрудниками “Федора”. Да, смешной был случай на вокзале. Сдавая на хранение багаж, мы спросили приемщика: “Сколько надо дать тем носильщикам, что приняли багаж из вагона и свезли его на громадной телеге-тачке к выходу и к комнате хранения багажа?” Приемщик ответил, улыбаясь: “Вы в Америке, а не в Европе. Эти люди получают свое жалованье и за него исполняют свое дело”.

С семи часов началась репетиция – достаточно вялая, так как все устали, всем надоело репетировать “Примирение” и “Собор”. Бедный Вас. Вас. снова надрывался, умолял, бегал, играл за всех. Конечно, при таких условиях приходится идти на страшный компромисс и принимать “толпу” такой, какая она есть, не рассчитывая как-то ее перестроить. Репетиция назначается главным образом для того, чтобы показать места, да и то относительно, так как репетировать приходится даже не в фойе, которое бывает в редких американских театрах (здесь его как раз нет), а при входе в партер, в небольшом этаком коридорчике. Чтобы репетировать выход из собора приходилось взбираться на лестницу, ведущую в бельэтаж, и все выходы начинать с верхушки этой лестницы.

Так прошло воскресенье. В понедельник с утра мы уже знали, что вечером, в сочельник, будет слабый сбор. Так и оказалось: 1 100 дол. Вид зала, при громадности здешнего помещения (человек на 2 200–2 400), был очень печальный. У нас весь вечер прошел в устройстве конторы, в разборке вещей, так что я не могу даже Вам сказать, как принималась пьеса. Кажется, хорошо. Вся наша администрация была озабочена и грустна, и про спектакль лучше было не заговаривать. На следующий день утренник (“Федор”) дал отчаянный сбор – 700 с небольшим долларов, вечером “Трактирщица” – 1 450. Пьесы принимались хорошо, но особенных восторгов не было. Да и трудно в этом громадном театре столь малочисленной публике устроить какую-либо овацию. А следующий день, т.е. сегодня, утренник “Иванова”, который скоро кончается, дал 1 050 дол. Словом, за первые четыре спектакля всего взято (листок из кассы лежит передо мной) – 4 386 д. Это ужасно мало, и если спектакли пятницы и субботы не исправят положения, неделя будет страшно слабой. А расходы нынче велики, так как обычные счета пополнятся счетом перевозки труппы и имущества. Трудно сказать, чем объяснить такое равнодушие публики. Среди наших много говорится о том, что Гест не делает нужной рекламы. Но Леон. Дав. утверждает, что тут дело не в рекламе, а просто отсутствие интереса к нашему театру как театру иностранному, малопонятному. Действительно, после нас в этом же театре будут гастроли нью-йоркского известного ак тера Джона Барримора (“Гамлет”). Около кассы, продающей билеты на его гастроли, с утра стоит очередь. А концерты дирижера здешнего симфонического оркестра Л.Стоковского! На них невозможно даже за деньги достать билеты. Нынче в пятницу он дает свой концерт вместе с Гофманом. Мы приехали почти за неделю до концерта, но в день нашего приезда уже нельзя было купить ни одного билета. Мы мечтаем все же попасть на этот концерт, надеясь, что он пришлет места в оркестре нашему театру. Для этого необходимо пригласить его на наши спектакли, а у нас абсолютное запрещение на выдачу контрамарок, заявленное владельцем театра Шубартом. Как раз сегодня Бертенсон говорил о том, что он надеется как-нибудь достать места для Стоковского, авось тогда и Стоковский ответит приглашением на свой концерт. Но мне нельзя рассчитывать на место, так как, вероятно, все присланные места разойдутся среди актеров. Во время наших нью-йоркских гастролей Стоковский приезжал со своим оркестром в Нью-Йорк, и тогда так же невозможно было получить билеты. Этот дирижер – гордость Филадельфии. На это Рождество город подарил ему 10 000 долларов.

Ник. Аф., идя в сочельник в театр, видел забавное зрелище: на большой площади перед домом ратуши был устроен концерт Стоковского с оркестром и хором. Он в сереньком коротком пальто дирижировал, стоя с непокрытой головой. Кто-то говорил, что здесь есть обычай давать такой концерт в вечер сочельника. А другие утверждают, что он устроил этот концерт в благодарность за подаренные ему городом деньги.

Вчера вечером в Нью-Йорк уехал Леон. Дав. – отчасти по делам театра, но, подозреваю, больше для того, чтобы повидаться с женой, которая все это время занята очень сильно. Она со своей сестрой, с братом, женой брата и двумя приглашенными артистами составила так называемый здесь “акт” – номер с танцами и пением. Их номер имел успех, и они почти никогда не отдыхают и не сидят без приглашений. Так что пока мы были в Нью-Йорке, они почти все время были в разъездах по разным близлежащим городам.

У нас нет никаких событий, ничего интересного, ничего яркого. Все та же скука, то же равнодушие ко всему, кроме денег и ролей. При этом наши актеры делятся на две группы. Одни не хотят вовсе играть и всячески отвиливают от каждого спектакля. Другие – ни за что не уступают ролей даже при том, что дублеры им были предназначены еще в Европе.

Целый ряд актеров мечтают устроиться и остаться здесь, заводят разные знакомства, водят всяких нужных людей смотреть наши спектакли (к сожалению, на даровые места), ходят к каким-то местным жителям и т.д. И после своих переговоров начинают примерно такие разговоры: “Что за гроши нам платят! Вот когда я устроюсь так, как того заслуживаю, тогда я буду вот как богат!” Или: “А разве всем обязательно нужно возвращаться с театром? И разве если будет пролонгация, а потом Лондон, мы все обязаны ехать в Лондон? А если у меня будет предложение остаться?”

Леон. Дав. утверждает, что ни одного из них, конечно, никуда не пригласят, никому они не нужны сами по себе, а если кто и рискнет остаться на свой страх, то, конечно, пропадет и потом еще будет умолять Москву: “Выпишите меня ради Бога домой”. Но пока многие еще верят, что они увидят блестящее свое будущее в этой стране.

Только что кончился спектакль. Успех был очень средний, вызывали всего два раза. Откладываю письмо до вечера, так как сейчас надо заняться, перед уходом на обед, делами конторскими.

Вечер 26-го декабря

Сегодня вечером у нас, кажется, лучший за все время сбор, но точной суммы пока не знаю. Только что кончилось “Мокрое”. Пьеса имеет успех.

Начиная с этого города, роль Чтеца читается по-русски. Интересно, что скажет об этом здешняя пресса. Ведь стали читать по-русски, а не продолжали по-английски только потому, что нью-йоркская пресса нашла это страшно неудачным. Но как курьез расскажу Вам, что к Диме Качалову на сцене подошел рабочий и спросил его: “На каком языке это читают?” Дима ответил: “На английском”. Тот сначала очень удивился, а потом говорит: “То-то некоторые слова показались мне знакомыми”1.

Милый Владимир Иванович, я Вам обещала написать подробно о визите Подгорного к Ногину. Но, кажется, все то, что я уже написала, и исчерпывает рассказ о встрече их. Разговоры были довольно продолжительные, но все вертелось вокруг одного и того же. Ник. Аф. защищал театр и указывал на трудность положения К.С. и всех наших. А Ногин приводил примеры, как можно было бы поступить более осмотрительно. Ник. Аф. разбивал их, но вырастали новые причины для укоров. Прием же вообще был чрезвычайно милый. В конце кон цов решено было, что театр обратится к нему с письмом, прося защитить в Москве наши интересы, квартиры, репутацию, и он это письмо переправит в Москву при своем сообщении. Но до сих пор письмо это не написано и, вероятно, написано не будет. К.С. решил написать Вам письмо с изложением парижских обстоятельств и вообще своих горьких чувств по поводу нападок и травли в Москве. Письмо это в черновом виде написано и, вероятно, скоро пойдет к Вам 2.

Милый Владимир Иванович, в письме Подобеда было сообщение о поднесенных всем 10-летним юбилярам жетонов, причем Порф. Арт., перечисляя имена тех, кому жетоны отложены в архив МХТ, просил исправить список, если в нем есть недочеты. Прошу Вас передать ему, что в списке нет М.А.Ждановой, которую мы в вывешенном объявлении об этом подарке 10-летним юбилярам поместили. Театр просит не забыть ее и в Москве и отложить для нее жетон 3.

Кроме того, в письме Подобеда есть фраза о том, что Подгорный ничего не сказал в Москве о своих переговорах с Помголом. На это Ник. Аф. просит меня сообщить следующее: о ходатайстве в Помгол знали Вы и Трушников. Трушников с Ник. Аф. составляли бумагу, а Вы ее подписали. О результатах же этого ходатайства мы узнали только за границей, получив от Помгола копию выписки протокола. И тогда же в Берлине Ник. Аф. Вам об этом сказал и показал эту бумагу. Действительно, может быть, следовало отсюда послать в нашу канцелярию в Москве копию присланной нам выписки, но нам и в голову не пришло, что в Москву надо сообщать о московском же решении. Если в этом есть ошибка нашей конторы, просим нам ее извинить.

Милый Владимир Иванович, как странно себе представить, что сейчас в Москве улицы, быть может, засыпаны снегом, и Вы гуляете иногда по нашему снежному двору в шубе, в калошах. А здесь в сочельник было так солнечно, так приятно, что, когда я сидела у К.С. и занималась писаньем под диктовку, К.С. меня спросил: “Вам не слишком жарко на солнце?” Это – в сочельник. Сегодня значительно холоднее и очень большой ветер, но на снег и намека нет. Единственное, что падает с неба – это довольно противный дождь. Так было вчера. Погода переменчива ужасно. Но все же такой теплой зимы не было в Америке лет пятьдесят. Конец декабря, а мы подчас сидим в комнате при открытом окне. Правда, комнаты отапливаются знатно, так что мы все охаем, что слишком душно.

Рождество здесь празднуют с большим одушевлением. Все окна увешаны красными венками из какой-то круто сжатой папиросной бумаги или материи, или зелеными венками с красными лентами. Венки эти повсюду: в окнах магазинов, в окнах частных квартир, в окнах автомобильных кареток... Магазины переполнены покупателями, на улицах суета и оживление. В ресторанах – обеды с традиционной индейкой (нет нашего гуся!). Все делают друг другу подарки, все витрины заполнены всякой ерундой с надписью “Для подарка”. Одна американочка, моя приятельница, прислала нашей компании, с которой она была дружна, громадный картон с подарками. В нем был большой рождественский торт, две бутылки вина (это в “безвинной” Америке), по подарку для каждого – по изящной безделушке – и по какому то шуточному музыкальному инструменту, на которых мы сейчас же устроили святочный концерт. Все эти пакеты были густо пересыпаны орехами, какими-то особыми сушеными фруктами. Так, оказывается, здесь принято – дарить какие-то смешные пустяки с привешенными шуточными надписями.

Вот звонки на “Суд”. После него надо отправляться домой. Сегодня днем так и не попала домой. Был утренник, потом обедала, потом пошла в кино, где увидела конец какой-то драмы и начало комедии. Конца комедии и начала драмы дождаться нельзя было, надо было спешить на вечерний спектакль. Потом весь вечер в театре.

Сбор наш сегодня 2 500 д.

Милый Владимир Иванович, всего, всего хорошего. Я непременно напишу Вам еще одно письмо отсюда. Будьте здоровы и не сердитесь никогда на меня.

Ваша Ольга Бокшанская

68.

Филадельфия, 29 декабря 1923 года

Милый, дорогой Владимир Иванович!

Я в таком обалдении от работы в этот последний день наших здешних гастролей, что заранее прихожу в отчаяние от того бессвязного письма, которое Вам сейчас напишу. Все подобралось одно к одному: и масса неожиданной работы, и спешка К.С. со своей книгой, такая спешка, что некоторые страницы он просит меня печатать без его диктовки, в свободное время, и выдача жалованья не во время дневного спектакля, как бывало всегда, а лишь вечером, уже к концу спектакля, так как только сейчас получила деньги из кассы, а уже начинается третий акт “Вишневого сада”. А впереди еще укладка конторы, укладка дома последних мелочей, раннее вставанье, так как на вокзале надо быть в половине одиннадцатого. Да, эта поездка пройдет не очень-то легко: не успеешь разложиться, как надо складываться.

Чтобы не забыть, начинаю письмо с того дела, которое просит передать Вам Леон. Дав. Я прилагаю копию телеграммы, посланной им сегодня в Женеву. Он очень занят этим делом, всюду старается устроить продажу вещей. Но цены, благодаря пошлине, пришлось поставить слишком высокие, выше здешних цен на такие же предметы. Поэтому он запросил Марию Николаевну, нельзя ли понизить цены. Ко времени нашего приезда в Вашингтон сюда приедет и тот человек, которому поручено ведение всего этого дела. Он приедет с товаром в надежде в этом городе богатых людей продать многое. Во всяком случае, часть вещей уже реализована. Что же касается тех двухсот долларов, которые Вы просили послать Вашему племяннику в Париж, то он никак не мог этого сделать, так как в кассе абсолютно не было денег. Если на этой неделе нашего пребывания в Бостоне касса будет по-прежнему бедна, то он пошлет эти деньги из своих и потом рассчитается с нами. Но я надеюсь, что нам удастся на этой неделе в счет Ваших денег выдать ему двести долларов, которые немедленно и отправятся в Париж.

Наши дела здесь очень плачевны. Сборы все время были слабы, и только сегодняшний вечерний сносен. “Лапы” дали только 1 900 дол., “Дно” – 1 400, “Вишневый сад” сегодня – 2 800. В общем, неделя кончилась при валовом сборе в 14 685. Леон. Дав. предполагает, что за вычетом всех расходов с накопившейся весьма незначительной прибыли Нью-Йорка придется снять долларов пятьсот. Если такие же дела будут в Бостоне – дело примет еще более скверный оборот, так как на той неделе расход будет несомненно больше, так как дорога туда дороже раза в три-четыре. У всех наших настроение сильно понурое, но, несмотря на это, отношения серьезного никак не вызовешь. И все наши треволнения, комбинации, планы, как вывернуться, как бы заплатить долги, как бы уменьшить рас ходы, наталкиваются на такое, я бы сказала, странное отношение, что часто руки опускаются и начинаешь думать: ну и пусть все летит. Надо делать только то, что предписано, а волноваться, что-то придумывать – к чему? Кому это нужно? И как удержать все больше и больше расползающееся дело? У нас исчезло всякое примитивное понимание дисциплины и добросовестного отношения к делу, пропало даже то исключительное отношение к К.С., которое всегда было и на которое он имеет все права. Вот пример: как я Вам писала, решено было здесь заниматься с ним ролью Боркина. Во-первых, было замечательно в смысле выбора режиссера. Летом этой пьесой занимался Москвин. А теперь, когда К.С. попросил его заниматься с Бакшеевым, то он ответил, что, собственно, он не режиссер пьесы, и хотя и Лужский – не режиссер, но надо просить Лужского. Это Москвин так отвиливает от работы, когда он занят всего в “Федоре” (при этом за каждый такой спектакль получает по 30 долл.) и в “Вишневом саде” и на выходе в “Штокмане”. А Вас. Вас. занят чуть ли не ежедневно и несет такую большую режиссерскую работу по всем другим пьесам. Ведь каждую неделю Вас. Вас-чу приходится возиться с новыми сотрудниками каждого города. А это ужасная задача. К.С. очень был расстроен таким отношением и сказал, что будет заниматься сам. И никто не пожалел старика, который занят по репертуару так сильно, работает над книгой и чувствует себя морально очень-очень плохо. Но лучше всех оказался в этом случае сам Бакшеев. Репертуар для него складывался так: во вторник после утренника “Федора” шла “Трактирщица” – он свободен. На следующий день вечером “Карамазовы”, в которых он должен в последнем акте выходить защитником, еще на следующий день – “Штокман”, он играет пьяного. К.С. назначил, чтобы он пришел к нему в вечер “Карамазовых” заниматься с половины восьмого до половины одиннадцатого, приблизительно до времени его выхода. А он взял да уехал в Нью-Йорк развлекаться, никому не сказав. Ему был передан вызов К.С-ча, К.С. его ждал, ждал, что он утром, как было условлено, позвонит к нему. Никаких признаков жизни. Отсутствие его заметили на “Карамазовых” почти перед самым занавесом на последнюю картину. Спешно выпустили вместо него Бондырева. На следующий день опять была назначена репетиция для него у К.С. Вызов Рипси передала с живущим с ним Бондыревым. Опять был уговор позвонить утром по телефону. Звонка не было, в половине восьмого он к К.С. не явил ся. Тогда Рипси поехала к нему на квартиру и застала его только что приехавшим из Нью-Йорка. Она просила его пойти к К.С. и извиниться, но тот ответил, что “очень надо, и не подумаю”. Тогда Рипси сама пошла к К.С. и сказала, что Бакшеев только что приехал и на репетицию не сможет прийти, так как должен уже торопиться на выход в “Штокмане”. Когда она вернулась в театр, Бакшеев ее с усмешечкой спросил: “Ну что, старик очень рассердился?” – И всё. И вот прошли спектакли Филадельфии, у Бакшеева не было ни одной репетиции “Иванова” и, конечно, в Бостоне он не будет играть, как было намечено. Тем временем у нас еще множество осложнений с репертуаром, так как наша постановочная часть не может вынести многих комбинаций репертуара. Напр., трудно в один день проставить “Федора” и “Трактирщицу”. В этот день здесь вечерний спектакль начался на 20 минут позднее, и то балкон первого акта был поставлен так, что по нему нельзя было ходить, и все проходы по нему были отменены. И вот приходится комбинировать репертуар, сообразуясь с требованиями Геста, постановочной части, Книппер, Леонидова, Качалова, которые не могут многих пьес выдержать в один день. Качалов устал от множества своих ролей и не хочет играть в прошлогоднем репертуаре. Дав свое согласие на участие в утреннике “Дна”, он здесь отказался играть, и его заменил сегодня днем Ершов. Леонидов, сыгравший в среду “Карамазовых” и в четверг вышедший в “Штокмане”, заявил, что он не может играть в субботу вечером Лопахина. Раз в среду в один день он сыграл днем “Иванова”, а вечером “Карамазовых” (получая 25 д. разовых), то нынче Бакшеев может играть днем Пепла, а вечером Лопахина. Так ясно бросается в глаза, что те, кто получает разовые, интересуются только оплачиваемыми ролями. Право, грустно видеть и чувствовать, как разваливается дело, как пропал к нему почти у всех всякий интерес и осталось одно: интерес к субботе, когда платят жалованье.

Дела кассы плачевны до ужаса, надо серьезно подумать, как заплатить неотложные долги хотя бы тем, кто не является пайщиком и дал взаймы театру, не думая, что отдача долга затянется до такого долгого срока. Я без конца толкую, что надо принять срочные меры, хотя бы временно, пробные: надо недоплачивать жалованье пайщикам, надо собрать какой-то запасной капитал. Можно его пока не тратить, не трогать, но надо, чтобы, если не будет пролонгации, был фонд для уплаты долгов. Но эта мера вызывает такой страх перед протестами, перед нападками, такой трепет за каждый грош, отдаваемый из жалованья, что на нее согласия наши директора, или, вернее, главнейшие из них, не дают. Все надеются на “авось”. А если кончится контракт в марте, как вы получите с них деньги для отдачи кредиторам? И как ни стараешься убедить, что ведь если будут лишние деньги, то их они получат опять обратно, что снимаемые с их жалованья деньги будут положены в особый капитал, – никак не убедить. А вместе с тем если не принять этой меры, я уверена, что к концу сезона будет скандал и придется расплачиваться или деньгами К.С., который не потерпит запятнания имени МХТ, или придется не отдать некоторых долгов, оттянув расплату до Москвы. Не могу понять, на какую счастливую звезду рассчитывают наши директора, не желающие даже поинтересоваться положением финансов. Даже такой вещи, как собрание всех пайщиков, невозможно устроить, и то только потому, что никак не собрать всех воедино в один и тот же час. Непременно кто-то занят, кто-то устал... А вместе с тем я предрекаю Ник. Аф., что если сейчас не устроить формального заседания пайщиков, то потом они станут говорить: “Это безобразие, вы только в последний момент осветили дело”. И хотя об этом говорится постоянно в уборных, всячески всем напоминается, что в кассе денег нет, что всякие расходы ограничены до крайности, я уверена, что без формального заседания все потом будут отрекаться от того, что знали истинное положение вещей. При этом разговоры идут самые непозволительные. Один из пайщиков, правда, в несколько “приподнятом” настроении, стал говорить: “Я ничего знать не хочу. Сами себя в дирекцию назначили, сами себе жалованье назначили, получаете “по двум строчкам” (это так в ведомости: отдельно актерское жалованье, отдельно – дирекционное), теперь и распутывайте дела, а мне ни до чего дела нет”. И, вероятно, так будут рассуждать очень и очень многие.

Дорогой Владимир Иванович, сейчас уже кончается последний акт “Вишневого сада”, письмо пришлось писать отрывочками, так как постоянно прерывали приходившие за жалованьем. За укладку еще не принимались, а надо, иначе засидимся до очень позднего часа. Поэтому приходится прервать письмо до будущего раза.

Кроме того, я очень боюсь, что всякие мои рассуждения совершенно Вам не интересны. Вам по-настоящему надо сообщать все факты, все случаи, а свои собственные размышления по всем поводам надо удержать. Я только на то и надеюсь, что Вы ужасно добры ко мне, что Вы не очень меня за то браните, что я не могу удержаться от рассуждений.

Вчера мы все были на очень интересном концерте Леопольда Стоковского. К сожалению, зал был так переполнен и билеты были проданы так задолго до нашего приезда, что он мог предоставить места в зале только К.С. и Книппер. Мы же все сидели на сцене, за декорацией, в которой сидит оркестр. Но это было тем приятно, что Стоковский, в котором масса обаяния и милоты, подходил к нашей группе, сидел немного с нами и болтал с дамами. К сожалению, концерт был не так интересен, как он мог бы быть, т.к. вся программа была отдана произведениям Иосифа Гофмана, мало интересным и глубоким. Кроме того, за все утро был только один номер специально оркестровый, остальные же были – рояль и оркестр. В тот же вечер, единственный свободный у него, Стоковский, по приглашению, был у нас. К.С. был огорчен, что ему пришлось смотреть “Лапы” – один из наиболее слабых наших спектаклей. В первом акте К.С. был в театре и приветствовал Стоковского. Конечно, было сказано много взаимных любезностей и, между прочим, Стоковский говорил о желании приехать в Москву. Это было бы очень интересно и хорошо, если б это оказалось не только любезными словами. Его слушать и наблюдать за ним во время дирижирования – настоящее наслаждение.

Теперь уже окончательно надо прощаться, милый Владимир Иванович.

Всего Вам хорошего. Простите, если письмо сумбурно. Ужасная обстановка и спешка.

Ваша Ольга Бокшанская.

Счастливый Новый год Вам и дорогой Екатерине Николаевне.

Сейчас же высылаю Вам письмо К.С.

[1924]

69.

Бостон, 1-го января 1924 года

Милый, замечательный Владимир Иванович!

Первое мое письмо в этом году – Вам. Все мои сердечные поздравления, самые прекрасные пожелания, самые нежные чувства – Вам. А все завистливые чувства – тем, кто в этот вечер Нового года был в Вашем театре и видел Вас.

У нас Новый год совпал с днем такой спешки и усиленной работы, что мы даже не успели сообразить попросить Сергея Львовича отправить Вам телеграмму и от нас. А кому-нибудь из нас поехать на телеграф не было никакой возможности. Но лучше я Вам все по порядку расскажу о нашем выезде из Филадельфии. Только сначала я непременно хочу исполнить просьбу Ник. Аф. Он просил меня передать Вам его поздравления так сердечно, так красиво, как только я сумею, написать самые милые, самые хорошие мои слова. Я ему пыталась было доказать, что я не могу этого сделать, потому что самые мои красивые и нежные слова и мысли будут посланы Вам от меня лично. Тут я написала такую неудачную фразу, про которую Вы непременно улыбнулись бы, поэтому я так старательно ее застукала.

Да, так, несмотря на мои мало обнадеживающие слова, Ник. Аф. все-таки просил меня поздравить Вас от него. И я это исполняю с удовольствием, так как рада каждому случаю, чтобы передать Вам, как Вас любят, как много и как любовно о Вас думают.

Теперь о нашей жизни. Отъезд из Филадельфии прошел так благополучно, так “культурно”, что блестяще доказал, насколько наша публика привыкла путешествовать “по заграницам”, насколько приучилась к неторопливости, спокойствию и изъятию лишних пакетов за время наших скитаний. И даже то обстоятельство, что почти невозможно было достать носильщика, что до последней минуты мы все оставались в зале ожидания, что перед самым отходом поезда удалось достать большую повозку, на которую сложили весь ручной багаж, причем складывать его пришлось молодежи нашей, – не нарушило спокойствия отъезда. Было одно только обстоятельство, пожалуй, даже два, которые несколько всех взбудоражили. Во-первых, проспал и не приехал на поезд Ник. Гр. Александров. Но местные “друзья театра” немедленно дали слово, что он будет ими отправлен на поезд со всей заботливостью, на какую они способны. Так и случилось, и Ник. Гр. несколько часов спустя после нас благополучно прибыл в Бостон. Во-вторых, Муся Жданова на вокзале заметила, что оставила свои деньги в отеле. Ее тут же подхватил один из тех же “друзей театра” и в автомобиле спешно повез в отель. Денег она там не нашла и успела вернуться обратно до нашего отъезда. А когда поезд уже двинулся и Муся по настоянию приятельниц стала искать снова в своем чемодане, то деньги там и нашлись. Так что все кончилось к общему благополучию.

Мы выехали из Филадельфии в хороший ясный день, в этакий славный осенний денек. Начало пути прошло волнительно для нескольких наших, которые непременно хотели остаться в Нью-Йорке и приехать в Бостон на следующий день. Хотела этого Шевченко, повидаться с семьей хотел Москвин, Бакшеев, Дима – просто пофланировать по Нью-Йорку, повидаться с друзьями. Вот они пристали к Леон. Дав., чтобы он им устроил остановку в Нью-Йорке, т.е., другими словами, переговорил с американцем-администратором поездки. Но нашему американцу, видимо, надоели все эти “личные, персональные” выступления. Он сказал Леонидову: “Это не дело, у вас каждый делает, что хочет. Билет общий, и никаких изменений в нем я делать не намерен. Если хотят оставаться, пускай потом едут за свой счет до Бостона, а у нас билеты пусть пропадут”. Когда Л.Д. пришел с отказом, наши не поверили. Пришлось привести самого американца, который что-то пролопотал им по-английски, оскалил вместо улыбки зубы, сказал “Ай эм вери сорри” и ушел. И, конечно, все преблагополучно поехали в Бостон, никому не стало охоты платить деньги за билет ради удовольствия погулять по Нью-Йорку.

В Нью-Йорке на вокзал пришли все те семейные, которые не ездили с нами в Филадельфию: жена Бурджалова, муж и сын Тарасовой, сын Бодулиных. Мы простояли там на станции минут пять. Потом покатили дальше. В Бостон мы должны были приехать в начале девятого вечера. А часов этак в пять кто-то в вагоне воскликнул: “Господа, смотрите, снег идет”. И действительно, на осенне-желтые листья придорожного леса сыпалась с неба мелкая крупа. Стало сильно темнеть. К 7 час. мы подъехали к какой-то станции, и чисто русская картина стала перед нами: темно-синее небо, ослепительный под фонарями снег, укатанный, утоптанный, упругий. И какой-то прозрачно-синий воздух. В Бостоне на вокзале нас встретили “бостонские друзья театра”, знакомые еще по прошлогоднему приезду. Там на улицах тоже была зима, но сырая, тающая, с дождем, с лужами.

Для многих были заранее оставлены комнаты в том отеле, где жила часть труппы в прошлом году. Других подхватили местные жители с предложением отвезти в хороший отель. И вся наша труппа чрезвычайно быстро и без суматохи разъехалась по домам. Я было собиралась ехать в тот отель, где жила в прошлый раз, там было очень хорошо. Но один из наших здешних знакомых посоветовал заехать в хорошую гостиницу, расположенную возле самого театра. Приехав туда, я застала там К.С., который уезжал оттуда, говоря, что комнаты здесь как-то уж очень “студенческие”. Советовал и мне там не оставаться. Но близость гостиницы к театру настолько прельстила меня, что я не послушалась К.С., не видя даже, какие в ней комнаты. А комнаты действительно смешные: не очень большая комната, чистая, аккуратная, при ней прекрасная ванная с постоянной горячей водой. Но для удобства жильцов, для того чтобы днем в комнате было как можно больше места, кровать складывается, вернее, подымается кверху (она, однако, устроена так, что ни подушки, ни одеяла при этом с нее не падают) и, вращаясь вокруг собственной оси, вдвигается в шкаф, вделанный в стене. В этом шкафу помещается не только кровать, но и вешалки для платья и полки для всяких вещей. Шкаф этот закрывается элегантной полированной дверью, и комната сразу принимает вид приемной, гостиной, но никак не спальни. В этой гостинице остановились многие наши: вся администрация – Леонидов, Подгорный, Бертенсон, Гремиславский, Рипси, я, Румянцев с женой, Николаева – и актеры: Вишневский, Москвин, Леонидов, Раевская...

Вечер нашего приезда, конечно, был отдан для устройства каждого на новом месте. А на следующий день, в понедельник, была назначена в 1 час репетиция “Федора” для актеров и сотрудников. (Сотрудники собрались к 12-ти и занимались с Вас. Вас.) Достать русских сотрудников здесь страшно трудно. Нужных нам 16 человек достать было невозможно, и пришлось пойти на компромисс: удовольствоваться 10-ю русскими, найденными для нас, пополнить их Димой и Суходревом, работающими по ведению пьесы, в рындах же, кроме Димы, выпустить троих американцев, ни слова не понимающих по-русски.

Репетировали довольно долго, конечно, к тому же, очень вяло, так как всем надоело до смерти проходить в каждом городе все то же. Наскоро прошли с исполнителями “Примирение” и “Собор”. Едва ли кто-либо из сотрудников ясно представлял себе содержание пьесы и свое участие в ней. После этой репетиции прошли и “Мокрое” для тех парней, которых также приходится набирать сызнова в каждом городе. Кончили часам к пяти и поспешно разошлись, т.к. вечером надо было играть спектакль.

Открытие прошло благополучно. Сбор был 1 700 долларов. Говорят, есть хорошие статьи, которых, кажется, еще даже Сергей Львович не читал, так что и мне позволительно пока не знать их.

После спектакля все стали поспешно одеваться в нарядные платья, т.к. были приглашены на встречу Нового года. На этот раз и я решила поехать. Обыкновенно на такие сборища я не езжу. Как говорит Ник. Аф., единственная польза от поездки на этот вечер была та, что теперь надолго получено отвращение ко всякого рода приемам и фестивалям.

Встреча была организована в специально нанятом помещении, куда нас всех доставили на автомобилях. В одном углу этого пустого и бесцветного зала был накрыт стол буквой “Г”, за который усадили всех нас. Устроители же ходили кругом, угощали, смотрели с немым восторгом или же открыто выражали свои нежные чувства. Еды было много, даже было вино и виски, в этой трезвой стране столь зверски гонимые. Наши ели с аппетитом, т.к. все проголодались за вечер. Пили тоже не без аппетита, так что ко времени моего приезда (я приехала уже после самой встречи) было немало “веселых” лиц. В другом углу залы расположился небольшой оркестр. Устроители нарядились в какие-то комические шапочки из цветной бумаги, вооружились всякими свистелками и дудочками, в которые по временам неистово свистели. Когда все несколько поотстали от еды, начались танцы. Зрелище было довольно забавное, но нельзя сказать, чтобы очень ласкающее глаз. Когда же, после русской, исполненной Булгаковым и Успенской при общем восторге присутствовавших хозяев вечера, все столпились у оркестра, какой-то господин взобрался на стул и запел песню, а остальные подхватили припев, – я не выдержала и поспешно уехала. Было около двух часов ночи. Говорят, что после этого вскоре разъехались и остальные, так что Настенька Румянцева, приехавшая после двух часов ночи с какой-то другой встречи Нового года, застала самый шапочный разбор.

На следующий день дневной “Федор” прошел на сцене скучно. Принимали хорошо, сбор был для утренника хороший – 1 900 д. Вечером “Трактирщица” прошла при сборе в 1 300 д. Я в зале не была, но слышала, что почти ничего не принимали, спектакль шел неинтересно. К.С. сердился и укорял исполнительниц. Сегодня утром – “Иванов”. Сейчас кончается третий акт. Сбор 1 300 д. Я ходила смотреть второй акт. Некоторые исполнители играют замечательно. В смысле актерской игры эта пьеса несравнима ни с одной из нашего репертуара. В публике, в той немногочисленной для этого колоссальнейшего театра публике, заметно много американцев, которые сидят с книжкой и все время следят за текстом по переводу. В верхнем ярусе смеялись, вероятно, там сидело много русских.

Театр очень хороший, но чрезвычайно большой. Кроме партера и лож бенуара, в нем четыре яруса.

Серг. Львович в своем письме сообщил Вам о наших предположениях. Поездка по разным городам сопряжена с такими трудностями и с такими не покрываемыми сборами расходами, что Гест, кажется, решил после Вашингтона (до этого у нас Нью-Хевен и Хартфорд и Балтимор) привезти нас снова в Нью-Йорк, где и играть несколько недель. Для того чтобы нам выдержать спектакли в провинции без убытка, но и без прибыли, нам надо делать на круг по 2 000 в вечер. Филадельфия этого не дала, Бостон тоже может дать убыток. Игра же на одном месте в Нью-Йорке может дать те же сборы, но зато не будет расходов на перевозку труппы и имущества. Гест рассчи тывает, что в Нью-Йорке всегда хватит публики на сборы до 16 000 валовых в неделю.

Если состоится пролонгация (вопрос, который кровно волнует всех) и вместе с ней поездка в Калифорнию, то к концу срока нашего контракта мы поедем в Чикаго (наиболее театральный провинциальный город), а оттуда в Калифорнию. Л.Д. делает все, чтобы дать возможность труппе продержаться до весны, до Лондона, чтобы не возвращаться неожиданно и, может быть, нарушая все Ваши планы, в конце нынешнего сезона. По секрету Вам скажу, что он ведет переговоры и относительно кинематогр. съемок. Вопрос этот должен выясниться не позднее 15–19 января. Если съемки будут предложены, возможно, что мы никуда не поедем и все время после 8-го марта (конец срока гестовского контракта) проведем, снимая “Царя Федора”. Но пока, конечно, все это в области предположений. Конечно, пролонгация может сильно помочь в деле урегулирования кассы и возвращения долгов, так как до марта мы все выплачиваем Гесту его аванс, данный летом, после же этого времени у нас даже от гарантии может оставаться некоторая сумма, которая пойдет на возвращение долгов. И личные интересы все в пролонгации, так как жалованье, даже минимальное, настолько хорошо, что позволяет каждому или откладывать, или покупать себе всякие необходимые вещи. У молодежи, у не пайщиков запасы прошлого года закончились еще в Париже. При этом многое в Париже было истрачено в долг, в счет будущей Америки. И сейчас почти нет человека, который не выплачивал бы долга. Если не будет пролонгации, то каждый только и успеет, что рассчитаться со своими долгами. И приобретение денег ли, вещей ли по-настоящему может начаться только после, по крайней мере, 10–12-недельного пребывания в Америке. Поэтому каждый страшно интересуется всеми предположениями и планами нашей дирекции, а молодежь постоянно пристает ко мне, что я, наверное, знаю от “директоров”, что будет впереди, что думает Леонидов, но только скрываю от них. Пока труппе не объявляют даже того, что после Вашингтона может быть снова Нью-Йорк. А про предположения с кино и намека не делают, так как иначе начнутся снова дележи шкуры неубитого медведя, а в результате – неудавшееся соглашение с владельцем фильма.

Вчера я купила для Вас и Екатерины Николаевны журнал, в котором, между прочим, есть наброски с наших Бориса Григорьева 1 и фотография Ольги Леонардовны среди карточек са мых разнообразных знаменитостей, как, напр., Дузе, Мистангет и др. Я надеюсь, что журнал вообще будет интересен Екатерине Николаевне и в смысле модных силуэтов. Вышлю его тотчас же, как буду иметь время съездить на почту. Может быть, завтра.

До свиданья, милый Владимир Иванович. Еще раз поздравляю Вас и дорогую Екатерину Николаевну с теми праздниками, которые давно пройдут к тому дню, когда это письмо прибудет к Вам.

Как Вы думаете, милый Владимир Иванович, Вы напишете мне скоро? Ужасно хочется получить от Вас письмо. Ведь Вы очень давно уж не писали мне.

Ваша Ольга Бокшанская.

Знали ли Вы, сколько раз в эту новогоднюю ночь я вспомнила Вас и Москву. Наверное, знали.

70.

Бостон, 5-го января 1924 года

Дневной спектакль

Милый Владимир Иванович!

Сегодня утро принесло нам большие новости. Пришел Серг. Льв. и сообщил, что ночью Леонидов, уехавший для свидания с Гестом в четверг вечером в Нью-Йорк, телефонировал, что мы не поедем в Балтимор и Вашингтон, а сразу после недели гастролей в Нью-Хевене и Хартфорде (по три дня в каждом городе), поедем обратно в Нью-Йорк и там будем играть в том же Джолсонс-театре. Я знаю, что театр законтрактован на три недели, но репертуар пока объявлен на первые две. Как всегда в Нью-Йорке, утренники по пятницам и субботам. На первой неделе первые четыре спектакля “Карамазовы”, вторые четыре спектакля – в пятницу и в субботу по два раза в день – “Вишневый сад”. На второй неделе – сначала пять раз подряд “Иванов”, остальные три спектакля – “На дне”. На третьей неделе Гест просит дать “Дядю Ваню”, но об этом известно пока только нам, даже К.С. ничего не сказали, и все расскажет Леонидов, который ко времени нашего завтрашнего приезда в Нью-Хевен будет уже там.

Такая перемена в наших планах случилась потому, что поездка не дала ожидаемых сборов, а расходы по ней колоссальные, особенно по рекламе. Всех подробностей переговоров Леонидова с Гестом я не знаю и напишу Вам о них после встречи и рассказов Леон. Давыдовича. Правда, сборы уж не так плохи в Бостоне, но для выгодности поездки надо делать куда лучшие дела. Помнится, я Вам писала в день “Карамазовых”, когда сбор был 2 700. После этого в четверг был “Штокман” при сборе в 1 600, в пятницу “Лапы” – 1 900 и сегодня днем “Дно” – 2 500. Вечером ожидается тоже хороший сбор. Без сегодняшнего вечернего сбора у нас в кассе 15 000. Но разве эти деньги могут оплатить все расходы, когда, говорят, одна реклама в Бостоне обошлась три тысячи. И каждый новый город стоит страшно дорого. Реклама же на одном месте, в одном городе значительно дешевле. Кроме того, дорог транспорт людей и багажа.

И только теперь с отчаянием можно констатировать, что большая часть наших расходов была сделана напрасно. Я говорю о постройке и перевозке декораций тех пьес, которые никак не оправдали наших ожиданий. Вы только подумайте, милый Владимир Иванович: пять различных декораций “Трактирщицы”, три декорации “Штокмана”, сукна “Лап”, мебель для всех этих пьес (особенно – стильная для “Трактирщицы”), бесконечные затраты костюмерной части, перевозка всего этого груза – что это стоило поездке? И насколько это оказалось нужным? Без этих пьес наш расход летом и осенью был бы вдвое меньше, и стало быть, у нас не было бы долга или был бы совсем незначительный. При этом декорации так малоинтересны, что есть проект выбросить их здесь и не возить с собой в Москву, так как они даже того не стоят, чтобы на их перевоз были истрачены деньги.

4-й акт “Вишневого сада”

Последний спектакль в Бостоне

Нынешний вечерний сбор превзошел все ожидания: 4 229 дол. И если мы утром считали бостонскую неделю кончившейся с несомненным убытком, то теперь можно ожидать, что расходы покроются валовым сбором, а быть может, останется и небольшая сумма в прибыль. Однако даже это обстоятельство не помогает исправлению мрачного настроения некоторых участников поездки. Почему-то Леонидов страшно всем недоволен и находит, что поездку надо кончить в марте, надо вернуться в Москву даже и в том случае, если будет предложение пролонгации до весны. Не знаю, чем он руководствуется. Опыт прошлого года показал, что кратковременное пребывание в Америке не может быть выгодно, и только тогда начинается какое-то просветление, когда мы выплатим долг Гесту, какие-то текущие долги, когда мы будем получать гарантию полностью, так что от нее будет что-нибудь оставаться в пользу дела. Тогда можно будет говорить и о выплате некоторых частных долгов. Не думаю, чтобы Леонидов (Л.М.) нашел много сочувствующих его предложению в марте возвратиться. Всякий понимает, что даже если у него не будет ни гроша дивиденда, эта поездка для него выгодна, т.к. он будет еженедельно откладывать из своего жалованья сумму весьма приличную. А те, у кого семьи за границей, если и не откладывают, то, во всяком случае, в состоянии предоставить своим близким такую жизнь, о которой они и мечтать не могли бы два-три года тому назад.

Интересно, с какими новостями и рассказами приедет Леон. Дав.

Вот только внутри у нас очень неблагополучно. Молодежь так распустилась, сладу нет. Конечно, при К.С. еще сдерживаются, но те спектакли, которые идут без присутствия К.С., бывают уснащены недопустимыми штучками и вывертами. Мне было совестно за марку МХТ, когда я вчера пошла в зрительный зал смотреть третий акт “Лап”. Актеры, играющие лакеев, выходят на сцену без грима, ходят еле волоча ноги, уходят со сцены, не дождавшись конца реплик Баста, т.е. не дослушав приказания. Сегодня у меня был длинный разговор с одним из молодых, и он меня убеждал, что все идет от “стариков”. Что старикам надоело играть, и они заражают молодежь. Что спектакли идут вяло от полного равнодушия к ним главных исполнителей. А за ними и маленькие исполнители тянутся. Но это не совсем так. Можно играть вяло, но озорничать, шутить, мешая всему спектаклю, – откуда же это. Сегодня идет “Дно”. Если б Вы только видели эту позорную народную сцену. К.С. не было, и вот началось. Шалили, когда кричали за сценой; во время крика Наташи один исполнитель не нашел ничего остроумнее, как вторить ей козлиным тоном, во весь голос. На сцене идет полная свалка, то страшный шум, за которым не слышно реплик, то полная тишина. Сколько К.С. ни проходит с ними “кусков” сцены, ничего не делается, все мажется в одно. При этом все страшно веселятся, все хохочут и стараются рассмешить главных исполнителей. То, что выходит приставом кто-нибудь из молодежи, так смешит Шевченко, что она смеется почти в голос, стараясь скрыть хохот всхлипываниями 1. И никто не делает замечаний, все только благомыслящие люди между собой говорят: “Это безобразие!” Сделать замечание – это нарваться на грубость, на непозволительную ругатню. На днях был скандал за кулисами между Добронравовым и Н.Г.Александровым. Н.Г. обругал его за то, что он не приходит на шум второй картины 2. Я знаю, что он ответил ему страшно грубо, но как именно, я не знаю, потому что никто не мог мне повторить, до того это было грубо. Сегодня, напр., К.С. обратился к Ник. Аф. с такой фразой: “А вам известно, что такие-то являлись на спектакль в пьяном виде?” Что можно ответить на это. – Конечно, известно, но если бы я им сделал замечание, они бы ответили грубостями, было бы разбирательство, и вы, К.С., первый не постояли бы за меня, не стали бы на мою сторону. Оштрафовать их, как вы предлагаете? Да вы сами, К.С., отмените мое распоряжение о штрафе, когда они придут к вам с просьбой об отмене.

Нет авторитета ни у кого. И те из стариков, которые могли бы сильно “хватить” кого-нибудь из безобразящих людей, стараются все держаться в стороне, чтоб не иметь неприятностей, чтоб не прослыть “строгими моралистами”.

Милый Владимир Иванович, уже кончился спектакль, надо прощаться. Еще предстоит укладка конторы, а здесь в спектакле правило – нельзя задерживаться поздно после конца, иначе начинаются штрафы за освещение.

Все уложено из письменных принадлежностей, остался только этот карандаш для подписи. Не забывайте.

О.Бокшанская

71.

Нью-Хевен, 8 января 1924 года

Дорогой, милый Владимир Иванович!

Вот мы не только уж в новом городе, но даже завтра снова закрываем сезон, чтобы послезавтра начать играть на новом месте, в Хартфорде. В Бостоне отъезд прошел совсем благополучно. В тот день стоял крепкий мороз, московский. Все мерзли, особенно те, кто свои шубы отправил с тяжелым багажом, а оставил на неделю осеннее пальто. Уезжали только с ручным багажом, все были заранее предупреждены, что в Нью-Хевене и Хартфорде большие сундуки не будут доставлены на квартиры, а будут стоять на станции в вагоне. Езды до Нью-Хевена четыре часа, так что “отчалив” в начале одиннадцатого, мы были на нью-хевенском вокзале в четверть третьего дня. Там нас встретил Леон. Дав. с громадным пакетом писем, пришедших в офис Геста, и с сообщением, кому оставлены комнаты в гостиницах, а кому надо самому выбрать по таким-то адресам. Все разъехались очень быстро и вскоре были устроены. Я побывала по указанным Леонидовым адресам, но там мне не понравилось, и я решила поехать в лучший отель “Тафт”, рядом с нашим театром. И теперь живу так изумительно, что ни капли не жалею, что плачу так дорого. Там поселились еще К.С., Книппер, Коренева, Николаева, Подгорный и Рипси. А все остальные, разместившиеся в худших гостиницах или в меблированных комнатах, которые здесь весьма среднего качества, ужасаются нашей расточительности, но, по-моему, завидуют нам. Действительно, так комфортабельно жить редко приходилось и приходится. И в конце концов не так уж страшно все это дорого. За великолепную большую комнату, вообще полагающуюся на двоих, со своей ванной комнатой, с завтраком по утрам, я плачу 4 с половиной доллара в сутки. Зато когда подают, вернее, вносят утром в комнату замечательно сервированный стол с завтраком, на душе становится так весело и забавно, что нисколько не жалеешь о затраченных деньгах.

В воскресение, приехав сюда, мы узнали, что не удалось получить здесь русский хор для последней картины “Федора”. Это мы уж предполагали и раньше, и Вас. Вас. переделал несколько выход из собора, придумал комбинацию, при которой могут петь все наши. Мы предполагали, что актеры будут недовольны тем, что им предложат, помимо игры, еще и петь. Но оказалось, что всем эта затея очень понравилась, особенно женщинам. Первую спевку на всякий случай устроили еще в вагоне, а потом спевались при всяком удобном случае. Пели все при начале картины и в конце, когда Федор остается один на сцене. В том же месте, когда Федор говорит: “Царь-батюшка, ты, стольким покаяньем...”, были отпущены незаметно со сцены Шевченко, Тарасова и Успенская, которые пели прекрасно “Кресту твоему...” Вся эта перемена взбудоражила наших, все были очень оживлены, взволнованы. Кроме того, еще одна новость взволновала всех. Это то, что Митрополитом вышел К.С.

Те сотрудники, которых удалось набрать здесь, оказались так ужасны, так трудно было их научить самым примитивным жестам и переходам, что сколько Вас. Вас. ни бился, он никак не мог научить кого-нибудь осенять толпу крестным знамением. Тогда решили просить К.С., который согласился и провел весь спектакль в гриме и костюме, сильно этим подтянув всех участвующих.

После дневной репетиции “Федора” К.С. оставил всех актеров в фойе, и Бертенсон перевел всем статью одного профессора здешнего знаменитого во всей Америке университета о нашем театре 1. Это сплошной хвалебный гимн, и К.С. просил, чтобы наши поддержали репутацию театра, столь восхваляемого, признаваемого лучшим театром мира. Вероятно, Серг. Льв. пошлет Вам перевод этой статьи. Этот профессор посещал наши спектакли в Нью-Йорке, писал письма Ольге Леон., словом, проявил необыкновенный интерес к МХТ В этой статье он призывает всех ходить на спектакли театра.

Вечером театр был почти полон, но так как он невелик, то сбор достиг 2 129 дол. Каков сбор сегодня, на втором представлении (“На дне”) – я не знаю, еще мы не получили извещения из кассы.

Ах да, был еще один случай большого внимания к театру. В воскресенье, в день нашего приезда сюда, вечером в этом же театре, где мы теперь играем, был спектакль какой-то еврейской передвижной оперетки. Директор этой труппы, сам великолепный актер, просил всех нас прийти на спектакль. Пришло довольно много наших (я не была и пишу Вам по рассказам). И вот после второго акта – театр был переполнен весь – этот директор вышел на сцену и начал читать речь о том, что в Нью-Хевен приехал такой замечательный театр, как МХТ, представители которого сидят теперь здесь в ложе, что лучше этого театра он ничего не знает, что все должны увидеть все спектакли этого театра, – словом, поток комплиментов, восторгов, любезностей и благодарностей. Наши кланялись из ложи, публика бешено аплодировала.

Вероятно, наши дела здесь будут очень недурны, могут быть и в Хартфорде хорошие сборы (этот город в сорока минутах езды отсюда, и вероятно, слухи о наших успехах моментально дойдут дотуда), но все же поездку надо признать для нас невыгодной, т.к. аппарат наш слишком тяжел для постоянных переездов. Поэтому мы переезжаем в Нью-Йорк, причем Гест уже фиксировал время нашего тамошнего пребывания в шесть недель. И Гест, и Леонидов, и некоторые наши надеются, что в Нью-Йорке мы сможем сделать какие-то сносные дела. К.С. же не верит в устраивающие нас сборы и нервит от этого плана.

Как приманка, будет поставлен “Дядя Ваня”, говорят, но очень смутно, еще и о “Смерти Пазухина”. Соню в “Дяде Ване” будет играть Тарасова. Остальные роли пока точно не утверждены. К.С. просил, чтобы правление решило, кто Астров – он или Качалов, кто Елена Андреевна – Книппер или Коренева. Кроме того, Гест настаивает, чтобы на афише было имя Москвина, поэтому ему будет предложен Вафля. Костюмы у нас есть, равно как и для “Пазухина”, в декорациях же, вероятно, будет применен принцип постановки здешнего “Мудреца”.

Нью-Хевен оказался прелестным городком, очень чистым и даже живописным в смысле архитектуры. Все здания университета очень красивы. Кроме того, есть несколько зданий белых, с колоннами, чем-то напоминающих наш российский “ампир”. Мы так давно не видели чего-то напоминающего российскую улицу, что этот отдаленный намек радует и волнует. Но, конечно, несмотря на сравнительно немногочисленное население (135 000 чел.), и здесь выстроены громадные небоскребные дома, в которых устроены столь типичные для Америки универсальные магазины, и здесь на каждом углу аптекарский магазин, в котором с утра начинается поедание мороженого (не нами, приезжими, – мы уже пресыщены им, – а местными жителями), и здесь с утра светятся электрические рекламы кино, открытых для публики с 10 утра до 12 ночи, и здесь витрины всех магазинов похожи на все виденные до сих пор витрины. Стоит прекрасная солнечная, чуть морозная погода, без снега.

Сейчас идет третий акт “Дна”. Все уборные помещаются под сценой, в стенах их, под потолком, большие окна без стекол, поэтому все разговоры и шум слышны из всех комнат. Поэтому писать страшно трудно, сейчас идет одеванье к народной сцене и до меня доходит такой сплошной гул разговоров, что трудно сосредоточиться. При этом я ушла из своей комнаты в уборную-костюмерную, так как там от посторонних посетителей и “вопрошателей” отбою нет.

Я сегодня не отправлю это письмо, хочу задержать его до завтра, до последнего момента завтрашнего вечернего спектакля, чтобы все написать Вам о нашем ньюхевенском пребывании.

Пока до свиданья, милый Владимир Иванович, скоро надо идти на сцену.

9 января 1924 года

Вот снова наш последний спектакль, милый Владимир Иванович, последний в этом городе. Сегодня был тяжкий день. Днем играли “Вишневый сад”, причем спектакль затянулся, были длинные антракты. Кончили без двадцати минут шесть. А в семь надо было снова быть в театре для вечернего “Федора”. Жара в уборных стоит невыносимая. Уборные под сценой, без окон, без вентиляции. Надышали за день страшно, духота и жара, а вечером еще сотрудники пришли – силы нет переносить эту температуру, сидя к тому же в боярских костюмах, в киках, в убрусах.

Утренний спектакль имел большой успех, сбору взяли около 2 200 долларов. Принимали очень хорошо. Вечером сбор нам несколько испортил назначенный на сегодня концерт Шаляпина. Но все же мы взяли на этом втором “Федоре” свыше 1 800 дол. Критики, конечно, появились после “Федора” и “Дна”, необыкновенно хвалебны, но, конечно, все усеяны общими фразами. Отмечая Книппер в “Дне”, рецензент не нашел ничего большего, чем написать, что это вдова писателя Чехова, пьесу которого “Вишневый сад” будут играть завтра.

Но самый город так мил и приятен, что многим хотелось бы пожить здесь дольше. Очень красивы все здания университета. Забавно было вчера ночью, когда мы с К.С., Книппер и Качаловым возвращались во втором часу ночи домой из ресторанчика. На улице нас поразил какой-то тянущийся тонкий звук, будто что-то трещит, свистит, верещит. Ольга Леон. предположила, что это электрические провода, но оказалось, что это трещат скворцы, бесчисленное множество скворцов, сидящих на одном из зданий университета, на всех его выступах, на деревьях, ползущих по стене. Мы подошли к этому дому и в темноте с трудом разобрали эти черные точки на серых камнях. А потом стали забавляться тем, что, хлопая в ладоши, спугивали всю эту стаю. И тогда на фоне темно-синего неба пролетала стая больших серых птиц, похожих в темноте на больших ночных бабочек. Крылья шуршали так красиво в тишине. Потом они снова усаживались на ветки деревьев, на выступы стен и начинали свое неумолчное щебетанье.

Сегодня стояла чудесная солнечная погода, теплая, безветренная, такая, какая иногда приходит в марте – апреле, в Великом посту, на Святой, А на завтра предсказан сильный дождь при теплой погоде. Как нам уезжать, так дождь, просто беда.

Сейчас же надо кончать письмо, так как Рипси стоит над душой и просит начать укладываться до “Собора”. Потому что мы и без того надолго застрянем в театре после разгримированья и переодеванья. А завтра рано вставать, поезд отходит в 10.05 утра.

Прием в этом городе был так хорош, что Леон. Дав. старается продать несколько воскресных спектаклей, надеясь приезжать сюда из Нью-Йорка по воскресеньям, раза три, пока мы будем в Нью-Йорке. Правда, сборы были неполны, но для этого города сделать на круг больше, чем по две тысячи при полном сборе в три с половиной, – очень хорошо. Здесь очень интеллигентный состав публики, много студентов, профессоров университета. Учатся здесь все дети богатых родителей, так как учиться в этом университете и жить здесь стоит молодому человеку не меньше, чем пять-шесть тысяч в год. Леон. Дав. рассчитывает привезти сюда “Дядю Ваню” и концерт с участием наших “звезд”, но все теперь стали так туги на подъем, что дело может расстроиться. А жаль. Такие воскресные спектакли, пожалуй, дали бы возможность пайщикам рассчитаться с долгами.

Теперь действительно надо кончать письмо, скоро уж на выход в предпоследней картине, а там “Собор”.

Прощайте, милый Владимир Иванович, до следующего письма. Почему Вы нас совсем забыли, мы как раз сегодня снова говорили о том, что Вы нам не хотите больше писать. Почему?

Ольга Бокшанская

72.

Hartford, 12/I 1924

Милый Владимир Иванович!

В здешнем театре у нас такая ужасная комната, клетушка, что поставить нельзя было даже небольшой столик. Поэтому писать приходится, стоя над очень высокими столами в виде узких досок перед зеркалом. Я напишу Вам тотчас же о наших здешних гастролях, как только мы приедем в Нью-Йорк. Усло вия работы здесь были ужасающи, и надо благодарить Бога, что мы здесь пробыли только три дня. Всего за это время мы взяли валового 6 с половиной тысяч. Сегодня из Нью-Йорка прибыл громадный пакет с корреспонденцией, и ни строчки от Вас. Это ужасно, что Вы нас совсем забыли.

Сердечный привет Вам и дорогой Екатерине Николаевне.

Ваша О.Бокшанская.

Это театр, в котором мы играли. На первом плане – замечательный отель, о котором я писала Вам.

73.

Нью-Йорк, 15-го января 1924 г.

Милый Владимир Иванович, я пишу Вам это письмо не для того, чтобы возражать на Ваше мнение, что я уже не такая “Ваша”1, а для того, чтобы сказать Вам, что в Вашу наблюдательность я верю страшно и нисколько не удивлена, что мои письма Вам кажутся не теми и мое отношение к Вам, несмотря на “лестные эпитеты”, не тем; но только я думаю, что Вы мне поверите на слово, что какой-то “отсутствующий” тон в письмах у меня от больших моих забот и огорчений, о которых никому никогда не говорю, потому что не хочу, а Вам не говорю потому, что Вам вовсе это не интересно. Все это мои очень личные дела, которые как-то никак не наладятся. Из-за этого, я сама чувствую, иногда я пишу Вам, а мысли работают совсем в ином направлении.

А если говорить, “чья” я сейчас, то, вероятно, никогда я не была так накрепко “Вашей”, как теперь, потому что эта поездка окончательно показала, что в театре все – Вы, в создании каждого актера, служащего нашего театра все – Вы, что в Вас вся правда и красота нашего театра. Что если можно делу МХТ отдать все свои помыслы, все свои желанья, все дни и часы, то только потому, что Вы сделали этот театр, что для Вас и ради Вас радостно принести все в этот театр.

Завтра я буду пространно писать Вам о наших делах, о наших планах. Сегодня, во время “Карамазовых”, это совершенно невозможно, потому что только что кончилось “Мокрое”, быстро пройдет “Последнее свидание” и “Кошмар”, и мне надо снова идти на сцену изображать толпу в “Суде”. Я с утра сегодня в театре, а времени у меня для письма к Вам до сих пор не было и получаса. Утром надо было заняться кассой, которая пришла в беспорядок во время наших скитаний, потом заарендовал меня Бертенсон для диктовки ряда писем, потом вызвал к себе К.С. для занятий с ним. После занятий обедала и только-только успела прийти к спектаклю. Тут уж началось обычное: всякие приходы в контору для справок, для разговоров, для получения денег... Потом одеванье, гримирование, и сцена в “Мокром”... У меня страстное желание написать Вам большое письмо, мне кажется, что я так давно Вам не писала, нельзя же считать письмом открытку из Хартфорда. И когда мы ехали сюда, я с таким удовольствием думала, что снова вернусь в свою комнату в Джолсонс-театре и в первый же день примусь за письмо к Вам. Но в первый день не удалось, а завтра непременно напишу, потому что надеюсь быть более или менее свободной: К.С. будет занят фотографической съемкой “Дяди Вани”. Как будут снимать, кого снимать, в каких костюмах, один Господь ведает. Но на завтра, в 12 час., назначена съемка, и Гест ничего не хочет слышать о дальнейшей проволочке. И без того из-за нашей постоянной халатности и оттяжек реклама о нас и фотографии в газетах запаздывают. А у нас до сих пор не могут решить, кто играет Елену Андреевну, кто Астрова. И никак не разберешься. Одному играть не хочется, другой всеми силами старается получить роль. К.С. все время думал, как бы устроиться с ролью Астрова так, чтобы и он играл, и Качалов. Ведь Качалов не захочет быть только дублером, а К.С. считает, вероятно, что на премьеру имеет все права он, хотя он и понимает, что он стар. А Качалов вовсе не гонится за удовольствием сыграть новую роль. Когда его Подгорный спросил об Астрове, он сказал: “А мне вовсе не хочется быть занятым в “Дяде Ване”. У меня был такой расчет, что пока будет идти “Дядя Ваня”, я съезжу в Филадельфию и похалтурю там”. А пьеса пойдет шесть раз подряд, как же К.С. справится, сыграв, особенно на предыдущей неделе, пять раз подряд Шабельского.

А дамы наши, те дрожат, что не будут играть. Сначала Ольга Леон. говорила, что, конечно, не может уже играть Елену Андр. и отдает роль. Но теперь, как говорят, решила иначе: “Раз К.С. может играть молодого Астрова, то я могу играть молодую Елену Андреевну. Я роль уступала потому, что весь состав менялся, а если состав старый, то и я буду играть”. А Лид. Мих. сама не своя. В те дни, когда она в прошлом году оспаривала в Париже право на роль Ани в премьере “Вишневого са да”, она все приводила такой пример: “Ведь я не прошу ничего не по праву. Если б шел “Дядя Ваня”, я бы никогда не посмела просить премьеру, т.к. Елена Андр. – роль Книппер, и она имеет право на премьеру. Здесь же, в Ане, я первая исполнительница и я должна играть”. Теперь все это позабыто, и она все время письменно и устно заявляет свои “полные права”, причем все время настаивает на немедленном ответе, потому что она очень вообще исстрадалась и не может выносить неизвестности. При этом еще предлагает такие удобные для дирекции условия, что она примет на себя все затраты по костюмам для этой роли, если только роль будет ей отдана. Дело в том, что материальная сторона имеет сейчас почти решающее значение в решении “быть или не быть” “Дяде Ване”. Сегодня как раз обсуждался принципиальный вопрос, имеет ли смысл вообще что-либо затратить на эту постановку. Но необходимость в новой пьесе так очевидна, что решено, приняв все меры к сокращению расходов по возобновлениям, не только начать подготовку “Дяди Вани”, но и возобновить к четвертой нашей нью-йоркской неделе “Смерть Пазухина”, введя вместо Бутовой Книппер и вместо Массалитинова Тарханова 2.

Уже сигнализируют вызов на “Суд”, надо идти. Завтра с огромным наслаждением сяду за большое письмо к Вам.

Не знаю, каков наш сбор сегодня, думаю, что очень грустный. Вчера было только пятьсот дол., это ужасно мало. Вообще эта неделя будет плачевна, Леон. Дав. думает, что мы не возьмем больше восьми тысяч.

Пока всего хорошего, милый Владимир Иванович, даже не успею закончить сейчас прощальных строк.

Начались такие тревожные сигналы, что пришлось бежать. А теперь “Суд” кончился и надо собираться домой, надо еще дома разобраться в вещах, устроить себя поуютнее, нам только сегодня привезли наши тяжелые багажи, а я еще и дома с утра не была.

До завтра, милый, чудесный Владимир Иванович. Что бы Вы ни говорили, что бы мне ни писали, все равно я знаю, какая я “чья”.

О.Бокшанская

74.

Нью-Йорк, 18-го января 1924 года

Милый, милый Владимир Иванович!

Вот как оправдались все мои мечты о длиннейшем письме к Вам, о чем я писала Вам в последнем письме. На следующий же день у нас случился такой кавардак, что нельзя было и минутки передохнуть. Вот как было дело. В среду, 16-го, в 12 часов дня была назначена съемка персонажей “Дяди Вани”. Об этой съемке объявлено было еще в Хартфорде, готовились к ней спешно и костюмеры, и гримеры, спешно привезены были корзины с костюмами со склада, где они стояли во время нашего турне, актеры волновались, все ли необходимое будет на месте, собрались заблаговременно, часов с 11-ти. Ждем полудня. Фотограф не пришел в назначенный час. Ждем до часу, фотографа нет. Актеры негодуют, волнуются, угрожают, что снимут гримы и разойдутся по домам. Серг. Льв., устроитель этой съемки и организатор, старается всех успокоить. Ник. Аф. в театре вовсе нет, он болен и лежит целый день дома, на спектакли же приезжает к “Мокрому” в автомобиле и тотчас же после конца уезжает обратно к себе. Л.Д.Леонидов, видя общий нерв, полетел куда-то в офис театра, вероятно, чтоб не слышать всех этих жалоб и сердитых замечаний. Наконец К.С. решает все-таки не расходиться, а начать репетицию первого акта “Дяди Вани”. Тем временем разыскивают по телефону Геста и от него узнают, что он позабыл о съемке и не заказал фотографа. Он приносит свои извинения, он сейчас наладит это дело. В начале четвертого часа приезжает фотограф и начинается съемка. В этот же день предполагал сниматься в роли Штокмана Качалов, но утром Дима пришел и сказал, что ему неможется, он сниматься не будет, но на спектакль думает прийти. И вот во время съемки приходит в театр муж Дейкархановой, который живет в одном доме с Качаловыми, и передает, что Качалов спектакля играть не может, врач нашел, что это ему нельзя, у него совсем нет голоса, у него ларингит. Вот началось волнение. Что ставить? В театре только декорации текущих спектаклей этой недели; К.С. предлагает “Трактирщицу”, ее собрать невозможно. Предлагаем “Мудреца”. Оказывается, этот спектакль можно сладить декоративно, но корзины с костюмами на складе. А уже около четырех. Спешно отправляется Суходрев с Бодулиным на склад.

Начинаем вызовы актеров. Книппер и Москвина нет дома, никто не знает, когда они вернутся. Вдруг от Раевской узнаем, что они на концерте Цецилии Ганзен в концертном зале близко от театра. Серг. Льв. дает мне пропавший у него билет на этот концерт и просит найти Книппер и Москвина и сказать о перемене. Я лечу под проливным дождем (утро было прекрасное, все мы вышли без зонтиков и калош из дому, а днем погода переменилась, и пошел проливной дождь), нахожу их в концерте, зову в театр. И вот когда мы, насквозь промокшие, приходим туда, то узнаем, что Гест не позволил сделать такую замену, “Карамазовы” должны идти во что бы то ни стало. Никакого другого выхода нельзя было придумать, как просить Ершова сыграть Ивана, роль Ершова передать Румянцеву (роль прокурора), а роль писаря, которую играл Румянцев, вовсе вымарать. Ершова дома нет. Оставляем ему записку, которую он получил только в половине седьмого. И, можете себе представить, он очень прилично справился со своей задачей. Конечно, “Кошмар” был выпущен, но в других картинах он сыграл совсем прилично. Вместо “Кошмара”, несмотря на категорические протесты К.С., на его заявление, что он не может допустить такого дивертисмента в спектакле, была поставлена картина “Надрыв на чистом воздухе” с Москвиным, имевшая громадный успех и нынче, и в прошлом году.

У всех отлегло от сердца, когда этот злополучный спектакль окончился. Но так как известно было, что и на следующий день Качалов играть не будет, то днем В.В.Лужский занимался с Ершовым “Кошмаром”, и вечером спектакль шел в том виде, в каком он обыкновенно идет. К.С-чу передали о том, что Ершов был молодцом, и он написал ему благодарственное письмо 1, в котором наша молодежь, шутя и балагуря, тщетно искала двухсот долларов награды. А вечером К.С. пришел посмотреть спектакль. Высидел он только до половины “Мокрого”, после чего уже не мог вытерпеть этого безобразия и, страшно бранясь и ругаясь, ушел. Действительно, у нас “Карамазовы” идут теперь неприлично. А тут еще играл Митю Бакшеев, который был заметно в “приподнятом” настроении. Были и среди остальных люди, подвеселившие себя перед спектаклем и, как говорят, “веселившие” себя даже в уборных, во время свободных картин. Сегодня К.С. пришел совершенно расстроенный, страшно сердился, говорил, что кроме Тарханова 2, нет ни одного живого человека в “Мокром”, что Бакшеев – настоящий извозчик, что народная сцена неприлична, что ему стыдно отвечать за такой спектакль и он просит лучше отпустить его, чем заставлять возглавлять такое дело. Он не спал всю ночь, он не знает, как быть дальше. Не знаю, понимает ли он, какая большая вина за все это безобразие на нем самом, что он первый виноват в такой распущенности наших актеров, что он сам потерял власть над ними, постоянно опасаясь каждого из них и постоянно смотря сквозь пальцы на все те безобразия, какие становятся ему известны. Он опять попрекал Ник. Аф-ча, но что же ему можно на это сказать. Ну пусть Ник. Аф. не притянул актеров за пьянство. Так притяните вы, Константин Сергеевич, призовите их, внушите, оштрафуйте, покажите же, что если Вы не хотите отвечать за такие спектакли, то Вы и требуете таких спектаклей, какие должны быть. У меня страстное желание было ворваться в мужскую уборную, где он сердился за вчерашний спектакль, и все ему высказать, но я сдержала себя, потому что знала, что меня все осудят. Но я теперь с нетерпением жду, когда он позовет меня к себе работать, тогда я непременно ему многое скажу, чтобы он и на себя обернулся. Он часто говорит: “Почему я должен быть самым страшным для всех? Почему я должен делать всем неприятности, выговоры, внушения? Пусть это делает правление”. А какое же у нас правление, все они тоже не хотят вмешиваться в эти дела, кто бережет свое хорошее настроение, кто – популярность, кто – славу доброго и снисходительного человека. А главное, всем нет ни до чего никакого дела, только бы самому было хорошо, жалованье получалось исправно, жизнь бы не дорожала... А что спектакли идут слабо, что молодежь хулиганит и делает всякие грубости на сцене, это ничего, это даже смешно, они публику смешат. А какими средствами смешат, как это нехудожественно, как пошло, никто и думать не хочет. И когда Ник. Аф. со свойственной ему горячностью начинает разговоры со стариками, прося образумить молодежь, прося поднять тон спектаклей, он не находит никакого отклика. Никто и пошевелиться не желает. Вы не можете даже, вероятно, предположить, как в два сезона может из такого крепкого дела, как наше, совершенно улетучиться всякое представление об элементарных правилах дисциплины и приличного, добросовестного отношения к делу. Есть несколько людей, которые неизменно, при всяких обстоятельствах держатся одинаково корректно, добросовестно, преданно. Все остальные так же неизменно, так же непреложно хулиганят, зубоскалят по всякому подходящему и неподходящему случаю, делают все, чтобы понизить спектакли. И старики или безучастно взирают на это, или потихоньку между собой, но очень шепотком, возмущаются. И могут “хватить” кого-нибудь только в том случае, если у них сцена сорвана, или помешал кто-нибудь, или очень уж беззастенчиво нахулиганил.

Заодно К.С. стал сердиться и на нашу финансовую часть за то, что она ставит всякие ограничения, что делает постоянные напоминания об экономии. Странный человек, постоянно двоится – то нельзя экономить, надо все тратить, чтобы спектакли были лучше, то начинает расспрашивать, неужели не будет дивиденда, неужели долги так велики, что с ними не справишься и пайщикам придется вносить деньги из прошлогоднего достатка. И за что сердится, за то, что все время ему Ник. Аф. толкует, что нельзя тратить деньги впустую, что на хорошие декорации не жаль и вдвое истратить, но на произведения Гремиславского жаль дать семьсот долларов.

Теперь ведь идут большие разговоры о постановке “Дяди Вани” и “Смерти Пазухина”. В первое время об этих возобновлениях говорилось так: если можно обойтись без расходов или с самыми минимальными, то можно возобновлять; если же на это надо тратить деньги, то пьесы себя не окупят, а следовательно, нам не нужны. Даже было специальное срочное заседание у К.С., на котором это окончательно постановили. А теперь уж, как слышно, Гремиславский говорит, что ему нужно 800 долларов, значит, меньше чем тысячу не истратит, да еще костюмерная часть начнет подправлять да пополнять две пьесы, так тоже счета полетят из всех магазинов в нашу бедную кассу. И К.С., который согласился со всеми доводами Леон. Дав. о нежелательности постановок, если они будут дороги, с мнением правления и финансового органа, что в кассе денег нет, долги все еще не покрыты, вдруг делает страшный выговор за “грошовую экономию”, которая губит дело. А в это утро вообще об экономии и разговора не было, только Ник. Аф. просил его сказать, какие платья он хочет для Елены Андреевны, чтобы дать задание Лид. Михайловне подобрать по вкусу режиссера.

И так вот у нас все катится. Решений выносится уйма, а как дойдет до осуществления дела, ошибки на ошибках, и потом все начинают задним числом соображать: “Ах, зачем ставили эту пьесу! Ах, зачем тратили на костюмы и декорации!”...

Милый Владимир Иванович, так много хочется Вам еще написать, но дали тревожные сигналы на тот предмет, что потушат электричество. У меня все эти дни было столько дела. В тот день, когда шел этот проливной дождь и я устала страшно от всякой беготни по перемене спектакля, К.С. оставил мне записку, чтоб я пришла к нему заниматься. Я шла к нему под дождем, я думала, что больше не вынесу, упаду. Даже он, при всей своей рассеянности, заметил: “Что это у вас такой утомленный вид?”

А потом пришлось много работать и дома на следующий день, готовя рукопись для переводчика в окончательной редакции К.С. И по театру дело, у Серг. Льв. колоссально много писем было, его письмо к Вам два раза переписывалось. И вот сидишь целый день в театре, все пишешь и пишешь, волнуешься, чтоб не пропустить выход, волнуешься, что всего к сроку не переделаешь, а тут же чувствуешь, что снова письмо к Вам о многом откладывается. Теперь надо еще закончить переписку ролей “Пазухина”, и тогда, надо думать, времени будет больше. Да и на будущей неделе, при первых пяти представлениях “Иванова”, я свободна от выходов.

Никак не могу кончить письма, а надо, сейчас начнут выгонять из театра. Милый, добрый, дорогой Владимир Иванович, я скоро снова напишу Вам. Сейчас уже надо прощаться.

Пишите мне еще, милый Владимир Иванович, какое бы письмо Вы мне ни прислали, даже с огорчительными, с ужасными строками, все равно, только бы письмо от Вас: Ваш почерк, Ваши слова, Ваши мысли...

Целую крепко Екатерину Николаевну мою дорогую. Пожалуйста, скажите ей, что я все ищу для нее красную сумочку, да не нахожу. Одну видела очень забавную, но, боюсь. очень дорога. Однако завтра пойду в этот магазин, посмотрю ее вблизи. Ведь у меня есть еще 15 дол., которые я осталась должна Вам. Вы, вероятно, про них и забыли, а я на них подарок Екатерине Николаевне от Вас куплю. И еще спросите, пожалуйста, Екатерину Николаевну, не надо ли ей чего-нибудь купить, или она все свои покупки отложит до того времени, когда сама приедет сюда и по своему вкусу выберет.

Неужели я еще и следующий год не буду Вас видеть? Я ужасно хочу, чтобы Ваши желания исполнились, чтобы Вы приехали сюда, чтобы Вы все увидели, что мы сейчас видим, пожили бы так комфортабельно, как мы живем. И потому я не могу желать того, чтобы Вы не устроили поездки К.О. сюда. Но когда я думаю, что из-за этого я проживу целый сезон, целый год в Москве, не видя Вас, какой-то злой бес начинает мне твердить: “Лучше б они не уезжали из Москвы”.

Мне очень хочется написать Вам всякие разговоры, которые я слышала по поводу Вашего приезда сюда от Л.Д. и Бертенсона и которые слишком обыденны и обыкновенны, чтобы о них писать в их деловых письмах к Вам, но для этого надо сосредоточиться и найти время, чтобы не торопиться. Надеюсь, что в следующем письме я об этом напишу Вам.

Всего хорошего, милый Владимир Иванович. Очень Вас благодарю за память, за то, что написали мне.

Ваша Ольга Бокшанская

75.

Нью-Йорк, 21 января 1924 года

Милый Владимир Иванович!

Неприятности сыплются на нас одна за другой. К.С. в ужасном настроении, злится по всякому поводу. На репетициях царит озлобление, всегдашний протест. За сегодняшний день следующие приятности:

Получена Ваша телеграмма – запрос относительно фотографии на благотворительном базаре 1.

Получена афиша-анонс Студии И.В.Лазарева о гастролях его в одном из близлежащих городов (куда и мы предполагали поехать). На афише мелкими буквами в углу написано “Студия Лазарева” и во всю величину афиши полуаршинными красными буквами написано “Московский Художественный театр”. Программа спектакля – “Страсти-мордасти”, отрывки чеховских и горьковских произведений.

Получено письмо из той кинематографической компании, которая завела с нами переговоры относительно съемки. В письме сказано: “Вы заявляли, что Московский Художественный театр никогда в кино не снимался. А как Вы объясните прилагаемую при сем вырезку из венской (точно не помню, быть может, берлинской) газеты”. В приложенной вырезке объявляется о постановке “Преступления и наказания” в исполнении артистов Московского Художественного театра г-на Станиславского. Картина эта снята в минувшем году. Идет речь о картине, в которой снимались артисты отколовшейся группы МХТ: Г.М.Хмара, Крыжановская и др.

Уж и не знаю, как будет отвечено по этому поводу.

Вот с этими веселыми вопросами мы возимся сегодня целый день. Кроме того, финансовые вопросы встали чрезвычайно остро. Как я Вам писала, относительно возобновления “Дяди Вани” и “Смерти Пазухина” шли разговоры, собирались заседания – все на ту же тему, стоит ли начинать эти возобновления, если придется на них сильно потратиться. Решено было сузить расходы до крайних пределов. Решено это было в присутствии К.С. И вот результатом всех этих решений было то, что в пятницу, после того злополучного дня, когда К.С. смотрел спектакль “Карамазовых” и ушел с середины “Мокрого” в страшном возмущении, К.С. обрушился на Подгорного, что он наводит “грошовую экономию”, что наши спектакли халтурны и т.д. и т.д. Словом, наговорил массу неприятного ни в чем не повинному Ник. Аф., который только подошел узнать, как должна быть одета Коренева в Елене Андреевне. Ник. Аф. отошел и не возобновлял этого разговора, решив передать Кореневой, чтоб она сама вела переговоры с К.С. Вчера, в воскресенье, была репетиция “Дяди Вани”. В.В.Лужский отпросился от этой репетиции у К.С., но в контору об этом не дали знать. Начинается репетиция. Нет профессора. К.С., сразу рассердившись, спрашивает: “Где Подгорный?” – “Он не вызывался” – “Но ведь я отпустил Лужского, и Подгорный должен ходить вместо него”. – “Об этом никаких распоряжений дано не было”. – “Подгорный должен был чувствовать это”. Как Вам нравится такое объяснение, такое требование. Все переглянулись, а Рипси побежала спешно вызывать Подгорного.

После репетиции Коренева подошла к К.С. и начала бесконечный разговор о том, что она не знает, в чем играть, где покупать, что покупать, что у нее нет денег. К.С. послал ее получить из кассы деньги на покупки. Она пришла и взяла полтораста долларов “на предварительные мелкие расходы”.

Ник. Аф. решил теперь так: если К.С. взял на себя распоряжение кассой, то он должен взять на себя и ответственность за то, что наши долги станут больше. К тому же он говорил: “Я не выпущу плохой постановки, пусть растут долги, все равно”. Поэтому сегодня вечером, когда после “Иванова” будут разгримировываться многие из пайщиков, Ник. Аф. доложит членам правления (будут все, кроме Москвина) и тем пайщикам, кто будет в уборной в это время, какова наличность кассы и каково состояние наших долгов. И спросит, как ему действовать дальше.

Например, при наших долгах свыше 15 000 и наличности кассы в настоящий момент долларов в пятьсот, Гремиславским подана смета на “Пазухина”. Смета довольно характерная: стоимость постройки декораций и покупки нужного реквизита исчислена в 525 дол., но тут же указано, что сверхсметные расходы, вероятно, достигнут 275 дол., так что расход надо считать в 800 дол. Как же при нашей наличности кассы оплатить через неделю-две такие счета. Если не доплатить жалованья тем, кто утвердит эту смету?

Ведь все время говорится о том, что новые постановки нас устроят только в том случае, если они не будут стоить дорого, а вместе с тем несколько поднимут наши сборы. Если же сборы несколько поднимутся, а расходы по спектаклям возрастут сильно, то к чему же повышенные сборы?

Прошлая неделя дала нам убыток, это ясно. Я еще не получила ведомости прихода и расхода, но заранее можно сказать, что это так. Сборы наши, в общем составившие за неделю 8 с половиной тысяч, были: 4 спектакля “Карамазовых” – 500, 600, 620, 970; четыре спектакля “Вишневого сада”: 750, 500, 1 000, 2 500. Надо думать, что в минус за эту неделю придется выписать тысячи три-четыре. Трудно предположить, как пройдет настоящая неделя. Леонидов и Гест ждут некоторого повышения сборов. Все делается для этого. Вчерашний номер газеты “Форвертс” (еврейская газета) отвел фотографиям “Иванова” целую большую страницу своих иллюстрированных приложений и поместил восторженную статью о спектаклях МХТ. Дай Бог, чтоб дела пошли лучше, но по-настоящему спасти нас могут только битковые сборы. А их ждать нельзя.

Мне сказал Л.М.Леонидов, что в своем письме к Юстинову он просил передать Вам, что всякое дело, приехавшее в Америку под маркой МХТ, обречено на гибель. Но так как разговор этот был наспех, то я так и не узнала, из чего он это выводит. Очень характерный вопрос задал Леон. Давыдовичу Гест в разговорах о К.О. Он ему сказал: “Мистер Леонидов, я вам верю, скажите, что может заинтересовать евреев?” И это очень характерно. Американскую публику, широкую американскую публику, русский театр не привлечет. И главным образом посещают нас эмигранты-евреи, чрезвычайно интересующиеся спектаклями русских, приехавших из России, трупп. В прошлом году эта публика заполняла наш театр в течение 8–10 недель, давая нам прекрасные сборы. Как только все они пере смотрели пьесы – некоторые приходили по несколько раз на одну и ту же пьесу, – сборы заметно понизились.

По поводу Вашей телеграммы и пересланной в Москву фотографии сегодня составляется ответ. Он был продиктован мне еще утром, но утверждение пока не получено, и я не уверена, что телеграмма пойдет еще сегодня 2. Если бы Вы знали, как не в бровь, а в глаз попали Ваши строки о всегдашней “политике и лавировании” в нашей среде. Не прошло и пяти минут после того, как я прочитала эти строки в день получения письма Бертенсону и Ник. Аф., как вошел Л.Д. и стал говорить, что он совершенно запутался: К.С. никак не может решить вопрос с ролью Астрова, сам говорить с Качаловым не решается, просит дирекцию решить, а вместе с тем надо, чтобы никто здесь обижен не был... И Книппер надо как-то обойти, что Елену Андреевну она играть не может больше... Словом, как только Леон. Дав. кончил свою фразу, Бертенсон воскликнул: “Да ведь это то, о чем пишет Владимир Иванович!”3 И вот во всем так: все время говорится о том, что надо “лавировать”, что без этого невозможно обойтись, а “лавируем” так удачно, что вечно попадаем в какие-то истории. Гест прислал эту афишу Лазаревской студии, К.С. говорит, что опровержения он не напишет, т.е. сам не подпишет, надо, чтобы и правление. И тут же говорит, что надо Лазарева “хватить”. А когда ему предлагают поместить в газетах имена тех, кто имеет право называться “актерами МХТ”, он говорит, что этого сделать никак нельзя, и вообще надо и к Лазареву обратиться с письмом “помягче”, и других не обижать. Лиза Порфирьева до сих пор числится артисткой МХТ, хотя сейчас занята уроками английского языка, готовит какую-то рольку, чтобы показаться и попасть в какой-то американский водевиль. Александр Хмара выступает в разных “кабаретах” (попросту говоря, кабаках) с пением под гитару цыганских романсов как артист МХТ

А на днях в местной газете появилось сообщение, что жена артиста МХТ г-жа Кмита попала на “остров слез” (туда, где задерживаются приезжающие в Америку эмигранты до разрешения их въезда в Нью-Йорк). Этот Кмита – бывший моряк, выступающий у нас в “Карамазовых” и в “Федоре” в качестве статиста. Портрет одной из наших прошлогодних статисток был помещен в журнале с подписью “артистка МХТ”.

Куда деваться от артистов МХТ, все города запружены ими!

Мне пришлось в письме сделать перерыв, так как Серг. Льв. принес утвержденный текст телеграммы к Вам относительно фотографии с Юсуповым, и мне пришлось переписать ее на иностранной машинке.

Когда пришла Ваша телеграмма, все время, пока я думаю об этой юсуповской истории, у меня одна мысль: “Как должны были Вы возмущаться, сердиться и мучиться всеми теми неприятностями, которые приносят Вам наши “гаффы”* за границей. Какая ярость должна была охватить Вас об этой новой истории, в которую впутался театр!

Милый Владимир Иванович, я все не нахожу времени, чтобы написать Вам побольше обо всем, что у нас делается, в подробностях. Сегодня мне удалось сесть за письмо только после начала третьего акта “Иванова”, так что сейчас, когда я пишу, спектакль окончился, и скоро придется выбираться из театра. Я была занята все перепиской ролей из “Пазухина”. Пришлось мне и вчера, в воскресенье, прийти в театр и писать роли, и все-таки к сегодняшней (первой) репетиции “Смерти Пазухина” все роли не были готовы. И я просидела сегодня днем и вечером, до второго акта “Иванова”, кончая переписку. Теперь, слава Богу, все получили свои роли, не будет никаких претензий.

Милый Владимир Иванович, снова над моей душой стоят: надо уходить. Но я не могу не написать Вам, по просьбе Леон. Дав., следующее: до сих пор им отправлены М.Н.Типольт 1 500 швейц. франков за проданные вещи. Вещи продолжают продаваться, а с 14-го февраля поступят на выставку, устраиваемую газетой “Форвертс”. При этом Л.Д. смеется: это, говорит, не может скомпрометировать никого, а передайте Владимиру Ивановичу, что ни я, ни вещи с Юсуповым сниматься не будут.

Сегодня у нас сбор 490 дол., как плачевно. Правда, сегодня везде пусто, так как сегодня внезапно поднялся страшнейший ветер и на улице не только холодно, а просто сильно морозно, не могу даже подобрать настоящего слова для определения такого ужасного дня. По собранным сведениям, все театры сегодня пустуют или сильно не добрали до полного сбора.

Я сегодня все как-то не могу сосредоточиться, мешают приходящие за жалованьем, за разными справками по поводу репетиций. И все начинаю Вам рассказы о всяких наших делах и не довожу до конца. Так, начав об афише Лазарева, не дописала, что М.Гесту послана от имени К.С. и дирекции телеграм ма, что МХТ ничего общего со Студией Лазарева и ее спектаклями не имеет и просит оградить театр от таких объявлений. Кроме того, кажется, К.С. собирается написать письмо Лазареву.

Если меня не возьмут снова в сильную работу, не поручат каких-то неожиданных дел, я надеюсь, что эта неделя будет для меня более спокойной, а стало быть, я смогу следующее письмо написать Вам в большем сосредоточении.

Милый, дорогой, замечательный Владимир Иванович, все мы Вас обожаем, в самые тяжелые минуты нам помогает только одна мысль: о Вас. Ради Вас и для Вас мы будем работать, мы будем отдавать себя целиком этому делу, в котором всё – Вы.

Не переносите на меня, милый Владимир Иванович, Вашего недовольства всеми нами, не забывайте меня.

Ваша Ольга Бокшанская

76.

Нью-Йорк, 24 января 1924 года

Дорогой и милый Владимир Иванович!

Только что сданы последние роли, остававшиеся ненаписанными из “Дяди Вани” – “Пазухин” роздан дня три тому назад, – и я на радостях решила сегодня же начать мое очередное письмо к Вам. Завтра день отправки почты в Европу, завтра я и закончу это письмо. К тому же еще очень жива во мне радость, что получила сегодня от Вас письмо, которого и боялась, и радовалась 1. Дело в том, что сегодня с утра Бертенсон сказал мне, что есть от Вас письмо на мое имя, но что всю почту Л.Д. взял из офиса Геста и привезет. Я с таким радостным нетерпением ждала, когда придет Леонидов, что даже сама этого бояться стала: может быть, радоваться вовсе не надо, и письмо будет с выражением полного мне недоверия, окончательного и убежденного. Леонидов долго не приходил, а когда пришел, то не сразу отдал пакет с письмами, даже забыл о них и вспомнил, когда я о них напомнила. Прочитала письмо и успокоилась, страшного для меня ничего не было, наоборот, два-три милых мне слова.

Нет, видимо, сегодня не будет ничего больше написано, так как пришлось оторваться от писанья, заняться математическими выкладками, а за это время окончился спектакль и надо отправляться домой. Итак, до завтра, когда я сообщу Вам все наши последние новости.

25 января

Сегодня я пришла в театр задолго до вечернего представления, чтоб окончить письмо до 8-ми часов. Сегодня пятница – день обычного нашего утренника. Но так как театр в эту пятницу сдан для какого-то американского спектакля, мы играли утром вчера, в четверг. А сегодня весь день считаемся свободными, так как закулисная часть театра заполнена актерами-американцами. Пришла я сюда часов в пять, но увидела, что чужой утренник еще не кончился. Поэтому пошла в зал посмотреть финал, смысл которого было невозможно понять. Вероятнее всего, это были два отдельных номера, ничем между собою не связанные. Слов было сказано мало, вся игра была на молчаливом движении, каких-то “чудесах”, внезапной тьме, криках, выстрелах. Народу – полный театр. А сейчас в соседних комнатах еще щебечут по-английски переодевающиеся балерины, но постепенно все стихает и скоро на смену газовым юбочкам и отличным фракам утреннего спектакля вылезут наши обитатели “Дна”.

До сих пор большого улучшения в смысле сборов нет. В понедельник “Иванов” дал только 490, немногим больше во вторник (точно суммы не помню), в среду 1 100, в четверг утром 590, вечером 1 330. Еще до конца недели осталось три спектакля “Дна”. Прошлую неделю мы закончили при убытке в три с половиной тысячи. И все же, несмотря на такое, казалось бы, невыгодное для антрепренера положение вещей, Леонидов договорился с Гестом относительно пролонгации. Этот вопрос и составляет сейчас главную злобу нашего дня. Как теперь мне признался Л.Д., переговоры с Гестом он вел в течение последних семи дней почти беспрерывно, что стоило ему колоссального напряжения нервов и сил. Гест было хотел поставить нас в очень невыгодное положение. Он заявил Леонидову, что такой гарантии платить не может и предлагает нам обсудить, на какую меньшую гарантию театр пойдет, другими словами, сделать контрпредложение. Вероятно, он рассчитывал узнать наши аппетиты и тут же их сейчас же урезать. Но Л.Д. поставил вопрос так: театр не высказал своих пожеланий, а выведал осторожно максимум того, что хочет предложить Гест. В конце концов сошлись на том, что мы продолжаем договор на девять недель поездки по городам: Вашингтон, Питтсбург, Кливленд, Детройт (по одной неделе), Чикаго (три недели), Монтреол и один из близких к Нью-Йорку городов (по одной неделе). Затем, приблизительно к середине мая, возвращаемся в Нью-Йорк, даем здесь прощальный спектакль-гала – бенефис театра, причем в прибылях от этого спектакля Гест не участвует, и уезжаем в Лондон. Во время пролонгации Гест нам платит 4 500 гарантии (на пятьсот меньше теперешней) и те же 50% с чистой прибыли, что и теперь. Что касается Лондона, то дело обстоит так: на днях сюда приехал Кокран, наш лондонский антрепренер. До его прибытия Гест говорил Л.Д., что, если Кокран откажется везти нас в Лондон, то Гест приглашает нас в Лондон. Но Кокран не отказался, и теперь, кажется, Гест старается убедить его держать в Лондоне наш сезон пополам с ним. Вероятно, такая комбинация будет Кокраном принята. В Калифорнию мы не едем не только потому, что туда отвезти такой большой аппарат стоит слишком дорого и хорошие сборы даже, пожалуй, не смогут окупить расходов по транспорту, но еще и потому, что в калифорнийских городах сейчас невозможно получить театральные помещения, – все заняты. Из-за этого и Балиев, со своей “Мышью” отправившийся в Чикаго с тем, чтоб оттуда отправиться в Калифорнию, должен был изменить планы и от Чикаго повернуть назад. Дела его (Балиева) в поездке были лишь недурны, но никак не “триумфальны”, как стараются раздувать. Во всяком случае, говорят, что сейчас “Мышь” работает в убыток для Геста, особенно же потому, что она получила от него очень большую гарантию, которая и съедает приход. То, что мы в Калифорнии не будем, страшно для нас всех огорчительно. До того хотелось бы побывать там, посмотреть на все эти красоты, столь знакомые нам по снимкам в кино, что мы готовы были бы получать меньшее жалованье, но только побывать там. Поездка же по провинциальным городам этой округи вовсе не интересна: города серы, бесцветны, природа бедна, скучна, не поэтична. В ее серости нельзя найти той трогательности, которой отличаются даже самые обычные серенькие русские пейзажи.

Ближайшие наши намерения и планы таковы. После нашего вторичного в этом сезоне приезда в Нью-Йорк нам по контракту осталось играть восемь недель. Из них семь (стало быть, сейчас уже пять) мы будем играть все в том же Джолсонс-театре, к которому привыкли и который нам стал своим. А восьмую неделю первого контракта мы проведем в одном из близких к Нью-Йорку городов: Бронксе или Нью-Арке. В связи с тем, в каком из этих двух городов мы будем играть во время нашей 16-й недели, будет решено, в каком городе мы будем на 25-й неделе. Помните, несколько выше я упоминала, что последнюю неделю пролонгации мы проведем в близком здешнем городе. Вот эти два города как раз и намечены, один из них на 16-й неделе, другой на 25-й. Репертуар следующих недель складывается так: с понедельника 28 января идет “Дядя Ваня”, ежедневно, при этом в пятницу и в субботу днем. В эти же дни вечером – “Царь Федор”. С понедельника 4-го февраля намечено так:

4-го “Дядя Ваня”

5-го “Враг народа”

6-го “Дядя Ваня”

7-го “Вишневый сад”

днем 8-го “Дядя Ваня”

веч. 8-го “Враг народа”

днем 9-го “Дядя Ваня”

веч. 9-го “Вишневый сад”.

С понедельника 11-го февраля ежедневно идет “Смерть Пазухина”, причем только вечером в пятницу и днем в субботу идет “Мудрец”.

Стало быть, нынче в понедельник у нас премьера “Дяди Вани”. Этому спектаклю отдается масса внимания, но, как назло, с ним у нас оказалось связано очень много неприятного. Во-первых, канитель с туалетами Лидии Михайловны. Она, кажется, решила, что весь театр только и должен быть занят этим делом. И почему-то сразу позабыла все свои способности объясняться не только по-английски, но даже по-французски. Поэтому для каждой ее поездки в магазин и на примерку необходимы какие-нибудь спутники. Я знаю, что выбирать с ней материи или фасоны значит то, что за всякий недочет окажусь ответственной – не так перевела, не так посоветовала. Поэтому я даже один раз отказалась ехать с ней выбирать материи, отказалась, даже несмотря на то, что К.С. настаивал на помощи ей. К.С. на нас с Рипси рассердился, но потом мы ходили к нему извиняться и объяснили, почему его не послушались. Он это прекрасно понял, но, как он сказал, “что же делать, надо было помочь, в таких случаях нельзя отказываться, надо все силы приложить”. Мне было ужасно совестно, что я на просьбу К.С. сказала “нет”, и, уйдя часов в пять после этого из театра, я печалилась до того, что решила непременно еще до спектакля увидеть К.С. и попросить прощения. И как раз он пришел в тот же ресторан, где и мы обедали, и сел за наш стол. Тут я, и Рипси за мной, и покаялись, и он нас простил, сказал, что не сердится, но что ему вообще тяжело, столько неприятностей у него. А Лидия Михайловна, помимо того, что уже забрала 150 дол. на расходы на мелочи, еще собирается тратить, недавно прибегала, говоря, что израсходовалась, а еще многое надо заказать и купить. Выбрала себе, например, белые туфли “лодочкой” за 17 дол. По здешним ценам это страшно дорого, это цена лучших туфель лучших магазинов. Просто поражаешься, как эти люди для себя, для своей личной жизни, покупают на распродажах дешевейшие вещи, экономят в каждом пустяке, а лишь дело коснется казенных трат, тут ничего не жалко, ездят только на автомобилях, покупают в дорогих магазинах, выбирают дорогие вещи.

Кроме того, Лидия Михайловна требовала, чтобы привезли со склада корзину, в которой находится костюм Волоховой из “Федора”, там, мол, есть какой-то шугай, который может подойти. Но К.С. отменил и шугай, и дорогие туфли. Но самой большой неприятностью в “Дяде Ване” был инцидент с Вишневским, произошедший на днях, это было, кажется, во вторник. На репетициях в воскресенье и в понедельник Вишневский вел себя нестерпимо, как уверяют все присутствовавшие: встревал в разговоры и объяснения К.С., приставал к нему. К.С. объяснял Кореневой какую-то сцену и сказал, что тут дядя Ваня именно чувствует ревность. Вишневский стал противоречить, что он этого не находит. К.С. ответил, что он находит так-то; тогда Вишневский стал горячиться: “Я двадцать пять лет так играл, и все было хорошо, я не могу переучиваться, я этого никогда не чувствовал”. К.С. отвечает: “Да я вас и не прошу играть так, ведь я ни слова до сих пор не сказал. Я говорю с Кореневой”. Вишневский продолжает. Тогда К.С., уже волнуясь, говорит: “Да играйте, как хотите, по-старому, по-новому, я же вас не задеваю”. Тот опять волнуется, не может перестать возмущаться, ходит за К.С., не дает ему говорить. Наконец К.С. рассердился и крикнул: “Да отстаньте от меня. Ведь я же не говорил с вами и ничему вас не учил. Играйте, как знаете. А я как главный режиссер сейчас во время репетиции велю вам замолчать”. На следующее утро Вишневский прислал К.С. длинное письмо 2 с потоком обвинений, с очень обидными словами, в каждой строчке видно было желание уколоть, как можно больнее задеть. Припомнил все свои обиды, все вылил. Слова, строки письма порою были резки, грубы. Там сказано было, например, “Вы орете”, или “это одно фарисейство”. К.С., страшно взволнованный, передал это письмо Подгорному с просьбой передать в правление одновременно с письмом и просьбу К.С-ча оградить его от подобного обращения. Событие это взволновало театр, но ненадолго. У нас, кажется, что ни случись, все интересно только на момент. В тот же вечер письмо это читалось стариками, все качали головами, но никаких решений, никаких постановлений, ничего не последовало, и сейчас эта история забыта, вероятно, совершенно. Осталась только обида в душе К.С., но об этом ведь мало кто беспокоится. Я из-за того и не написала Вам тотчас после истории, потому что ждала решений, чтоб обо всем сразу и написать. В письме Вишневский извещал, что на назначенную репетицию не придет. И не пришел, но на назначенную вслед за тем пришел и теперь ходит.

Когда я просила прощения у К.С., он с такой болью сказал: “Я не сержусь на вас, но вы поймите, как мне тяжело. Теперь это письмо Вишневского, разве это легко перенести. Всего себя отдал этим людям, и вот чем отвечают”. Он был так взволнован, что у меня слезы закапали. И хотя все это последнее время я все сердилась на него, за то, что он разваливает дело, не могла даже удержать своего неприязненного настроения в письмах к Вам (вероятно, Вы это сразу увидели), считала, что он причина всем нашим напастям, – тут сразу все забыла, готова была снова работать вовсю, только бы хоть чем-нибудь помочь. А то в последнее время совсем отчаялась, руки опускались и не хотелось работать, раз все летит вниз. И силы давала только мысль о том, что для Вас надо не распускаться, надо все отдавать театру, как и в Москве, так, как будто Вы были бы здесь. А теперь снова и для К.С. решила работать, из жалости к его безнадежному одиночеству и тщетным усилиям собрать всех воедино. Но и тут не могу закрывать глаза на все его недостатки, которые губят дело.

Вот Вам пример: с тех пор, как Пыжова играет Мирандолину, вернее, с тех пор, как стала заниматься этой ролью, он к ней относится необыкновенно и позволяет то, чего не позволяет никому. А она, которая всем обязана сейчас театру и которая, собственно говоря, так же бесцветна в Мирандолине, как и в остальных ролях, позволяет себе все что угодно. Сначала это выражалось в мелочах: постоянно отказывалась от выходов, являлась поздно на спектакли... Когда было распределение пазухинских ролей, Москвин и Лужский дали ей играть Леночку Лобастову (дочь генерала). Она в репертуарной конторе заявила, что она слишком занята и играть этой роли не будет, официально отказывается от нее. Рипси ответила, что отказа принять не может, и положила тетрадку с ролью на ее стол. Пыжова тогда отправилась к К.С. и убедила его, что она права, отказываясь от роли. К.С. обратился к Лужскому и просил его заменить в “Пазухине” Пыжову кем-нибудь другим. Лужский было возмутился, сказал с сердцем: “Вы, К.С., готовите себе гастролершу, вторую Гзовскую”, но тотчас же взял себя в руки и сказал, что больше на эту тему не скажет ни слова. Роль пришлось передать Успенской, а роль горничной, данную Успенской раньше, передали Ждановой. При этом тетрадку роли, которая была положена на пыжовский гримировальный стол, Рипси нашла где-то в углу уборной. Так Пыжова добилась своего. Кроме общего возмущения (конечно, со стороны старейших, но не молодежи – товарищей Ольги Ивановны), этот случай имел то последствие, что Л.М.Леонидов, играющий в “Федоре” Мстиславского, отказался от роли, говоря: “Раз у нас молодые актрисы позволяют себе отказываться от нежелательных ролей, то почему же мне не отказаться от этой роли, сводящейся к двум строчкам в последнем акте”. Он давно уже мечтал отказаться от этого выхода. В прошлом году он настоял на том, что его освободили от выхода вместе с Шуйскими в картине примирения и приходил только к последнему акту. Нынче он из Бостона поехал прямо в Нью-Йорк лечить зубы, и в его отсутствие в Мстиславском выходил Румянцев. Он видел, что без него обошлись, и, конечно, к этому придрался, а тут еще случай с Пыжовой. Следующим ее номером было следующее. Тарасова в присутствии К.С. заявляет Рипси: “Надо узнать, будет ли Пыжова в субботу играть в “Дне” Настёнку?” Рипси в полном недоумении. Оказывается, что она занималась этой ролью с Ниной Ник. и собирается играть без репетиций, пройдя на дому сцены с Булгаковым и Ершовым (Барон). Этого, по ее мнению, достаточно, чтобы выступить. И К.С. не проронил ни слова. Вас. Вас., узнав об этом, очень разобиделся. Еще бы, он режиссер пьесы, вводит исполнителей, а тут без его ведома решается вопрос не только ввода нового исполнителя, но даже он назначается играть без репетиций, без показа режиссеру пьесы. И так этот вопрос до сих пор не решен ни в каком смысле. Репертуарная контора официально назначила еще давно Тарасову на эту роль в субботу днем. Заявлений от режиссера пьесы о перемене состава не поступало. Даже интересно, чем кончится это дело 3.

Писала ли я Вам распределение ролей новых наших пьес? Из новых Соня – Тарасова (и дублировать ей Пыжова), нянька – Успенская, Вафлю будет играть только Булгаков, Грибунин не будет играть. Остальной состав старый. В “Пазухине”: в первом акте жену Москвина (Прокофия Пазухина) – Булгакова, мать жены – М.П.Николаева, Живновский – Тарханов, Живоедиха – Книппер, Леночка Лобастова – Успенская. Остальной состав – московский.

Мне ужасно хочется скорей пойти на рейнгардтовский “Миракль”, но то времени нет идти на утренний спектакль, то вечером занята на выходе. Все очень хвалят первый акт, действие происходит в Кельнском соборе. Спектакль этот имел крупнейший успех в прессе и в публике. Сборы полные, и, вероятно, сборы продержатся месяца два, как предрекает Л.Д. Но окупить все расходы по подготовке “Миракля” Гест может только полными сборами 25–30 недель. Так что это еще гадательно, сколько Гест сможет в конце концов заработать на этом деле, в которое он вложил не только все, что имел, но и весь интерес этого сезона.

У нас в конторе идет непрерывный разговор, входят, выходят, спорят, острят. Нет сил сосредоточиться и сообразить, все ли я написала. Ах, вот: я слышала, что в марте отправляется в Москву Оливер Сейлор, наш “человек прессы”, бывший в Москве и написавший книгу о московском театре. Он едет смотреть спектакли К.О. и “Турандот”. Нежный привет Вам и дорогой Екатерине Николаевне.

Ваша Ольга Бокшанская

77.

Нью-Йорк, 30 января

Милый Владимир Иванович!

Сегодня Серг. Льв. днем продиктовал мне письмо к Вам, в котором написал Вам очень много о “Дяде Ване”, так что прибавить к его письму я могла бы только свои личные впечатления. О прессе он Вам написал, да она к тому же в отчетах о всяком нашем спектакле настолько бесцветна, что не может быть интересна для Вас. Сергей Львович нашел весь спектакль чрезвычайно хорошим. По-моему, и “Иванов”, и “Вишневый сад” идут лучше. Очень изломана и порой неприятна Коренева, иногда, особенно в последнем акте, слабовата Тарасова. Совсем еще сырой последний монолог. Я говорю так безапелляционно не только свое впечатление, но и то, что говорили наши актеры, смотревшие спектакль. Но зато К.С. играет совершенно изумительно и – представьте себе – выглядит в гриме моложе, чем выглядел в Москве во время летних спектаклей “Дяди Вани”. Очень хорошо играли Вишневский, Лужский (чуть-чуть наигрывал), Раевская. Публика часто принимала реплики Булгакова, но, по-моему, он играет с нажимом, подчеркивая, без уютной мягкости. Нет мягкости и уюта и у Успенской, в пользу которой говорит, конечно, то обстоятельство, что по-настоящему с ней никто и не занимался, времени было мало, обращали внимание больше на главных исполнителей. Во всяком случае, новые исполнители старались из всех сил, чтобы не нарушать ансамбля 1. Про Тарасову же все говорят, что она будет играть очень-очень хорошо. В ней масса сердечности, трогательности, душевности.

Пока пьеса эта радует нас и сборами. На премьере было 1 200 (в плохой день – понедельник), во вторник – 1 300, а сегодня немного более двух тысяч. То, что сборы повышаются, хороший признак, значит, прекрасная пресса сделала свое дело и вызвала интерес к спектаклю.

Прошлую неделю мы закончили опять-таки с убытком. Первая неделя наша по возвращении в Нью-Йорк дала очень незначительный валовой сбор. (Сейчас у меня в руках все рапортички, так что я хочу привести в этом письме все точные цифровые данные.) Итак, валовой сбор первой нашей здешней недели был 7 954 д., и расход недельный превысил приход на 2 415 дол. Следующая неделя, закончившаяся в последнюю субботу (26 января), дала валового 9 289. При этом сборе убыток выразился в 1 251 дол. Стало быть, пока у нас по Нью-Йорку минус в сумме 3 666 дол. Мы надеемся свести его на нет сборами этой недели. Дай Бог, чтоб удалось.

Милый Владимир Иванович, позвольте мне еще раз вернуться к рассказу о “Дяде Ване”, так как я вспомнила, что не рассказала вам о всех приготовлениях к спектаклю. У нас была незабываемая генеральная в воскресенье накануне премьеры. Решили начать генеральную в час дня, но постановочная часть с утра уже пробовала на сцене всякие постановки. Можете себе представить, когда кончилась репетиция? Точно Вам сказать не могу, так как не выдержала и ушла. Но знаю только, что, когда уходила около десяти вечера, то как раз кончили репетировать последний акт и стали пробовать звуки. А как раз в тот вечер был объявлен концерт Борисова, на который всему театру были присланы билеты 2. И нам всем страшно хотелось попасть туда. Многие от усталости после репетиции не поехали. А я отправилась туда и пожалела, что столько беспокоилась, что не попаду. Было совсем неинтересно, ненужно, старо...

Из экономии “Дядя Ваня” идет опять-таки в сукнах с какими-то намеками на реальную постановку. Первые два действия идут в сукнах темного тона. Окна с занавесками в глубине и справа. Слева лестница во второй этаж, видны перила лестницы со столбиками. Задний план отделяется от переднего двумя колоннами, широко расставленными. Обстановка, конечно, реальная. Третий акт – гостиная из зеленых, с чуть сероватым оттенком сукон, опять-таки стоят колонны (сероватые); мягкая мебель в чехлах, пианино; картины, канделябры тоже завернуты в чехлы. В этом акте немного назойлив зеленый тон стен. Последний акт – снова темные сукна. В глубине слева реальная дверь, в которую уходит Астров. В середине заднего плана к сукнам приставлена печь.

Постановочной части пришлось поработать для того, чтобы достать гром, дождь... Купили все – и барабан, и колесо для ветра, и железный желоб для воды, и сверчков. Но некоторые реальные эффекты даже показались лишними во время спектакля на фоне этой полуреальной постановки. Однако забыты были и шатающиеся стены, и выходы откуда-то из-за кулис, чувствовалось настоящее чеховское настроение, паузы были, как говорит Подгорный, так наполнены большим содержанием.

В смысле постановки (чисто внешней) К.С., конечно, не мог быть от души доволен. Его все пожелания были ограничены одним: денег нет, надо сделать так, чтобы постановка ничего не стоила или стоила бы минимум. Пока счетов я не оплачивала в полной мере, дала только долларов двести пятьдесят под отчет. Так что пока не могу сказать, во что обошлось возобновление этой пьесы.

Сейчас на очереди возобновление “Пазухина”, которое, вероятно, обойдется дороже “Дяди Вани”. Пока ежедневно идут репетиции. Жаль бедного Василия Васильевича: он ежеднев но репетирует днем и как режиссер, и как актер и ежевечерне играет в спектакле. Ему совсем не приходится отдыхать в этой поездке.

31-го января

Писала ли я Вам, милый Владимир Иванович, что дирекция назначила награду В.В.Лужскому за режиссерскую работу по возобновлению пьес нашего репертуара – 200 долларов. Говоря очень между нами, он, кажется, рассчитывал на большее, даже огорчился при известии о такой награде. Но и виду не показал, что огорчен. А я, сказать по правде, удивилась, что вообще при наших теперешних делах и настроениях дирекция, или, вернее, некоторые ее члены вообще пошли на этот расход. Правда, деньги еще ему не выданы, так как их нет, но числятся в долгах кассы.

Я тысячу раз даю себе слово, что не надо мне волноваться и беспокоиться положением нашей кассы и безразличностью, равнодушием к этому делу большинства наших пайщиков. Но никак не могу переделать себя. И только стоит прийти в контору Л.М.Леонидову и начать финансовый разговор, как я кипячусь, стараясь убедить его в необходимости созвать собрание пайщиков и объявить им предложение финансового органа: не доплачивать жалованье пайщикам, соразмерно с количеством паев, и тем покрыть большую часть лежащих на поездке долгов. Пожалуй, Л. Мир. уже убедился в необходимости этого, но поставить серьезно вопрос о созыве пайщиков никому не удается, так как даже дирекцию для окончательного решения дня общего собрания собрать невозможно. Качалов, свободный от спектаклей, вообще в театр не показывается, Москвин бывает только на репетициях “Пазухина”, К.С. утомлен до крайности. Хотели было созвать всех третьего дня, во вторник, и опять отложили. А тут на очереди еще весьма важный вопрос для решения, поставленный Л.Д.Леонидовым. Ему необходимо по личным делам съездить в Европу, в Берлин, и он просит отпустить его на то время, пока мы еще в Нью-Йорке (он предполагал уехать послезавтра), причем он обещает привезти контракты на гастроли в северных странах перед возвращением в Москву. Таким образом, выйдет, что он поедет еще и по делам театра, почему он предлагает взять расходы по поездке кассой театра лишь в половинном размере.

В этой поездке Л.Д. собирается не только устроить свои личные дела, но и дела МХТ и К.О. Развивая свои планы, он все время говорил у нас о том, что он проедет в Ригу, где рассчи тывает встретиться с Вами. Ему совершенно необходимо увидеться с Вами, а в Москву он не рассчитывает приехать, т.е. думает, что ему нельзя. Потому он думал, что Вы приедете в Ригу, где все и решите: когда вернуться нам, когда выехать Вам. В зависимости от срока, указанного Вами для нашего возвращения, он устроит нам последние перед Москвой гастроли в северных странах и Прибалтике. У него есть ряд реальных предложений и для спектаклей, и для киносъемки. Кроме того, Л.Д. считает совершенно необходимым договориться с Вами относительно поездки К.О. Как-то он говорил у нас, что он считает своим долгом рассказать Вам все, что может явиться для Вас в Америке неприятной неожиданностью, т.е. что “Лизистрату” могут вообще не разрешить к постановке, что здесь не будет у Вас театра с вращающейся сценой, что здесь к театру относятся, как к машине, что все спектакли должны быть налажены до приезда сюда, т.к. для репетиций театры получить трудно, что Вы попадете в такие же условия, в какие попали и мы при приезде, т.е. что если пьесы не будут заранее готовы во всех отношениях, то здесь готовить их не удастся, максимум, что дается – воскресенье, когда ввозятся декорации, а в понедельник уже надо открывать сезон; словом, вновь рассказать ряд тех злоключений, которые были с нами по приезде в Америку и о которых мы Вам всякий раз писали с большим огорчением. Смущает Л.Д. и вопрос с оркестром, который, как он думает, будет немногочислен и, вероятно, мало удовлетворит Вас. Он постоянно говорит, что обстановка, в которую может попасть Ваш театр здесь, Вами будет найдена “халтурной”; поэтому он считает своим долгом предупредить Вас обо всех неприятных возможностях. Он было собирался сам Вам об этом написать, но из-за постоянной занятости отложил. Потом просил Бертенсона это сделать, но из этого почему-то тоже ничего не вышло. Из его разговоров я поняла, что он находит самым удачным и все решающим именно личное свидание с Вами, во время которого Вы до всего договоритесь и все раз и навсегда решите. Не знаю, как решится вопрос его отъезда в Ригу. Отрицательный ответ пайщиков на его запрос об отъезде может явиться не только следствием нежелательности расхода, но и опасениями пайщиков остаться без Леонидова здесь в течение столь долгого срока. У нас любят постоянно критиковать действия Л.Д., но остаться без него никто не хочет, ибо каждый чувствует себя за ним, как за каменной стеной. Удивительно деловой и добросовестный человек. Если бы я имела право дать Вам совет или вообще сказать Вам, милый Владимир Иванович, свое мнение, я бы Вам сказала: “Поезжайте куда хотите, с чем и с кем хотите, когда хотите, но только возьмите с собой Л.Д. С ним не пропадете, он снимет с Вас все заботы о неприятных мелочах, он позаботится о Вас больше, чем о самом себе”.

Вчера было 20-летие со дня первой постановки “Вишневого сада”. По этому поводу Ольге Леонардовне было послано от всех “дядеваньцев” поздравительное письмо и цветы.

1-е февраля 1924 г.

Сейчас закончу это письмо, милый Владимир Иванович, так как утром завтра уходит почта. Нового за сегодняшний день ничего не произошло. Все время идет обсуждение вопроса, надо или не надо Л. Д-чу ехать в Европу. Кажется, большинство против его теперешнего отъезда, находят, что все дела театральные можно устроить путем писем и телеграмм, что же касается личных дел, их устройства, то находят, что по личным делам никто не имеет права уезжать хотя бы временно из дела, особенно, когда дело идет не гладко. Кажется, все усилия Ник. Аф. собрать пайщиков увенчаются успехом: во всяком случае, удалось уговорить Москвина настоять на том, чтобы собрание пайщиков назначено было на воскресенье, после репетиции “Пазухина”, часов в шесть вечера.

Сборы за последние спектакли удовлетворительные, но не устраивающие нас: вчера вечером “Дядя Ваня” – 2 000, сегодня днем “Дядя Ваня” – 1 080 д. Сегодня вечером “Федор” – сбор пока не известен. Едва ли удастся закончить и третью нью-йоркскую неделю без убытка.

В ту поездку, маршрут которой я Вам сообщила в одном из последних писем, предполагается взять следующие пьесы: “Федор”, “Дно”, “Вишневый сад”, “Дядя Ваня” и “Карамазовы” (или “Пазухин”). Репертуар во всех городах будет один и тот же, за исключением Чикаго, где мы пробудем три недели и куда привезем, вероятно, все пьесы нашего репертуара. Во время нашего турне на святках мы пробыли в поездке только три недели и то утомились и возненавидели постоянные переезды. Что же будет с нами при этих странствиях десяти недель?!

Милый, добрый, дорогой Владимир Иванович, желаю Вам всего хорошего; прощаюсь с Вами до следующего письма.

Ваша Ольга Бокшанская

78.

Нью-Йорк. 4-го февраля 1924 г.

Милый Владимир Иванович!

Наконец-то вчера вечером состоялось заседание пайщиков, которое так трудно было назначить из-за занятости одних из членов товарищества и равнодушия других. В первую очередь все пайщики были официально оповещены о материальном положении поездки и о задолженности кассы. Следующими вопросами были: поездка в Лондон, планы после Лондона, планы по возвращении в Москву; затем – вопрос поездки Л.Д. в Ригу по делам театра, главным образом, для встречи там с Вами. По этому последнему вопросу решено было послать Вам телеграмму-вопрос, приедете ли Вы для свидания с Л.Д. В зависимости от Вашего ответа и будет решаться вопрос поездки Л.Д. Итак, в первую голову были перечислены все наши срочные и несрочные долги и предложены меры для их ликвидации. Тут было немало интересных дебатов. Напр., выступил Грибунин, который сказал приблизительно следующее: дирекция сама себя выбрала, сама назначила себе жалованье, назначили себе разовые, получают по двум и даже по трем строчкам (это значит, что в ведомости жалованье получают по нескольким должностям). Мы же, прослужившие 25 лет, я, Книппер, Вишневский и др., получаем только по 125 д., никаких других получений у нас нет. И теперь еще оказывается, что надо уменьшить и это жалованье. Надо, чтобы дирекция отказалась от “дирекционной оплаты” (50 д.). К мнению Грибунина присоединились некоторые. К.С. увидел в этой речи недоверие к правлению, что и высказал. При этом он говорил, что в таком деле он бы и за 500 не согласился бы директорствовать, а у нас считают, что 50 даром получают. Тут же указал и на Подгорного, который, получая 50 за административную работу, целый день кипит в работе, принимает все удары недовольства, скандалов, упреков на себя, должен входить в рассмотрение всех вопросов нашей театральной жизни. Да, между прочим, Грибунин ссылался в своих заявлениях на Вас, что будто бы в Варене у него был с Вами такой разговор и Вы тоже возмущались неправильным назначением окладов. После всех этих разговоров, однако, реального решения вынесено не было. Л.М.Леонидов, правда, сказал, что еще по окончании прошлого сезона он предлагал переизбрать правление, но это бы ло отложено. Осенью тоже не было переизбрания. Он заявил, что с радостью уйдет из правления, о чем и ставит всех в известность. Не знаю, как разрешится этот вопрос далее, но знаю, что Ник. Аф. сегодня собирался переговорить с К.С., чтобы сделать заседание правления, на котором каждый его член должен выразить свою линию поведения. Сам Ник. Аф. не хочет оставаться в правлении и стоит за то, чтобы были перевыборы, причем он сам будет стараться, чтобы были выбраны все недовольные нынешним правлением. В смысле же ликвидации долгов было решено следующее: Л.Д. достанет взаймы недель на восемь пять тысяч долларов, с помощью которых мы и рассчитаемся со всеми срочными долгами (недоплаченное по ведомости жалованье К.С-чу и Москвину и взятые в долг у не пайщиков деньги). Долг же этот в пять тысяч будет погашаться еженедельными взносами (шестьсот с небольшим долларов), составляющими четверть жалованья пайщиков. Стало быть, еженедельно с пайщиков будет сниматься четверть их жалованья. Но для пайщиков это не будет окончательным расчетом для каждого, так как убыток будет делиться не пропорционально жалованью, а пропорционально количеству паев каждого. Этими 25% вычетами будет только обеспечиваться еженедельный платеж в банк для погашения долга. К сожалению, надо думать, что пайщикам придется отдать по 150 долларов на пай для покрытия убытков. Конечно, это касается активных участников поездки, а никак не оставшихся в Москве.

Особенно трудно придется нам в поездке, во время пролонгации, когда наша гарантия равна 4 500 дол., а еженедельный расход на жалованье 4 385; стало быть, на текущие расходы остается только 115 дол. А у нас до сих пор на круг приходилось до 200 дол. расхода в неделю, не считая расходов постановочной части, по которым до сих пор, до постановки “Дяди Вани” и “Пазухина”, уже израсходовано свыше 2 000 дол.

Пришлось сделать длительный перерыв, так как в конторе стоял шум и гам от разговоров. А теперь трудно поймать нить рассказа, который представлялся мне. Пришел Л.Д. и с волнением говорил о множестве неприятных минут, которые ему пришлось пережить на вчерашнем заседании. Многие вдруг стали высказываться в таких неприятных формах, столько грустного было сказано по адресу К.С., который был, вероятно, часто сильно обижен. Л.Д. вообще далеко не так пессимистично смотрит на будущее (в материальном смысле) и на спо собы ликвидации долгов. Он предполагает, что как-то удастся погасить долги. Но это все “на авось”, а в деле трудно рассчитывать на какие-то счастливые случайности. Конечно, Ник. Аф. прав, говоря, что он ни оптимист, ни пессимист, он сообщает только цифры, которые сами говорят за себя, которые непреложны и реальны. И в конце концов чего же беспокоиться? Если дела поправятся, то в первую же голову все удержания с пайщиков будут им возвращены.

В разговорах относительно дальнейших планов все мнения разошлись и ничего определенного решено не было. Л.Д. предлагал устроить летом киносъемку. У него есть предложение сделать в Берлине или в Вене фильм с участием нашей труппы и под режиссурой К.С. и Рейнгардта. Но это предложение встретило сильный отпор. Есть предположение до отъезда в Россию дать ряд гастролей в Скандинавии и Дании и в Прибалтике. Но это тоже окончательно не решено, т.к. есть такие “старики”, которые хотят быть свободными тотчас же после Лондона. Да я думаю, что такие вопросы заранее с нашими решать трудно. Двадцать раз отменят, переменят, согласятся и откажутся.

Если бы Вы слышали, под какой шум и разговоры мне приходится писать это письмо, – просто ужас! Сейчас обсуждается репертуар последней здешней недели и поездочный репертуар. Последний будет для всех городов, кроме Чикаго, одинаковым.

За стеной в этой время Булгаков учится играть на гитаре 1. Мыслей ни за что не соберешь. И при этом Вас. Вас. читает репертуар на всякие голоса, передразнивая манеру разных лиц.

Последнюю неделю мы закончили следующим образом: в пятницу “Федор” (вечерний спектакль) сделал 1 900 дол., в субботу “Дядя Ваня” (утренник) – 1 250 дол., вечером “Федор” – 2 600. За всю неделю валовой сбор – 13 380 д. За вычетом всех расходов в нашу пользу, общую с Гестом, осталось 845 дол. Слава Богу, что не минус, а хоть какой-то плюс дала эта неделя. Но, как видите, до сих пор “Дядя Ваня” себя не оправдал. Тут действительно нам туго было: с теми пьесами, которые у нас были, нам нельзя было бы продержаться в Нью-Йорке целых семь недель. А сделали две новые пьесы (вернее, собираемся сделать вторую), рассчитывали, что, Бог знает, как поможет, но этого нет, приходится и средним сборам радоваться.

Да, хотела Вам написать, что больше всего неприятно поразило Л.Д. то обстоятельство, что на заседании наши не переста вали ругать Геста за кулачество, мошенничество и выжимание из МХТ соков. Но Л.Д. ведь знает, лучше, чем кто-либо, сколько Гест до сих пор доложил на наше дело и что прибыли оно ему не принесет. Надо только удивляться, что он пошел на пролонгацию. Надо думать, он сделал это только для того, чтобы не дать кому-либо другому возможности повезти МХТ в поездку по Америке. Он хочет быть единственным, привезшим сюда этот театр. Может быть, надеется хоть несколько покрыть свои убытки, имеющиеся до сих пор. Почему же наши ожидали, что он должен быть меценатом и благотворителем? Ужасно это не понравилось Л.Д-чу.

В моих разговорах с Лужскими они поднимают вопрос о Вашем приезде сюда и всегда высказывают свои опасения. Писали они Вам об этом? Кажется, собирались.

Милый Владимир Иванович, желаю Вам всего хорошего. Не забывайте меня, будьте ко мне очень добры.

Ваша Ольга Бокшанская

79.

Нью-Йорк, 8 февраля 1924 года

Дорогой Владимир Иванович!

Все наше время проходит в обсуждении того заседания, которое было в прошлое воскресенье. Для меня всплывают все новые и новые подробности неприятных и несправедливых слов, сказанных В.Ф.Грибуниным по адресу дирекции. В самых грубых и злых выражениях он указывал на то, что все те, кто назначал оклады, сами себя выбрали в дирекцию, сами себе поназначали большие оклады, да еще придумали гастрольные и разовые, словом, обеспечили себя во всех отношениях. Такое обвинение дирекции в самозванстве, конечно, оскорбило дирекцию. Л.М.Леонидов тут же заявил о своем выходе из ее состава. Как одна из мер для изыскания денег, Грибуниным предложено было, чтобы дирекция отказалась от своего директорского жалованья. Конечно, в этом страшная несправедливость. Не говоря уже о том, что до сих пор считалось, что условия, предложенные каждому в Москве, ненарушимы, что и указывалось в прошлом году при всех просьбах о прибавке жалованья или количества паев, не говоря об этом, есть громадная несправедливость в том, что, по его мнению, Л.М.Ле онидов, например, должен получать одинаковый оклад с Румянцевым, Александровым, Грибуниным; что Подгорный, неся каторжный труд и ответственность, должен быть и актером и заведующим всякими частями при одинаковым жалованье с Бертенсоном (только администратором) и с Кореневой, Раевской, Тарасовой, Шевченко, Бакшеевым, Бондыревым, Булгаковым, Тархановым, Бурджаловым (актерами, несущими только актерский труд); что Качалов и Москвин, несущие репертуар и представляющие наибольший интерес для публики, будут получать всего на 25 д. в неделю больше, чем Александров, Вишневский, Грибунин, Румянцев... Когда на заседании после выступления Грибунина предложен был вопрос, как же решено относительно директорского оклада, Грибунин ответил, что это уже дело дирекции решить: сами себе назначили, пусть сами и откажутся. Из числа членов дирекции на заседании только Качалов определенно заявил, что он согласен отказаться от директорского оклада, оставаясь в дирекции. Это материальная сторона. Моральная же в том, что раз дирекции на собрании пайщиков заявлено, что она сама себя избрала, и при этом никто из присутствующих пайщиков, правда, окончательно и не поддерживавших Грибунина, не заявил, что не согласен с мнением Влад. Фед., то, конечно, дирекция отказывается от дальнейшей работы и предлагает переизбрать дирекцию вновь. Однако это необходимо окончательно решить на заседании дирекции, и потому сегодня, после народной сцены “Штокмана”, в которой участвуют все, кроме К.С., решено обсудить этот вопрос. Подгорный просил и К.С. прийти на сегодняшнее летучее заседание, но он занят. Свою же точку зрения он выразил так: он в дирекции оставаться не хочет, пусть переизбирают состав, в который его и не выбирают, он не пойдет. Сейчас как раз и кончился четвертый акт и идет это совещание. Если дирекция решит окончательно уйти, придется в воскресенье же созвать общее собрание пайщиков.

Это я продолжаю в понедельник вечером, во время премьеры “Пазухина”.

Милый Владимир Иванович, простите мне, что я отложила это письмо на несколько дней и не сразу написала Вам обо всех событиях. У меня было такое ужасное душевное состояние в связи со всеми разговорами и пересудами, что не могла себя заставить взяться за письмо. Решение же должно было быть в воскресенье. Все решилось более или менее благопо лучно, но так поздно в воскресенье, что не могла Вам тогда же написать, а сегодня с утра до половины восьмого я была у К.С. и писала под его диктовку. Его так торопят с книгой и за ним столько еще долгов в смысле книжного материала, что он просил откомандировать меня к нему для ежедневных занятий, а на вечер дает переписку с собой. Но я так сегодня устала, что нет сил разбирать его трудный почерк и писать на машинке очень долго. Кроме того, в субботу, ввиду невыясненности окладов некоторых наших, жалованье не выплачивалось, и потому я плачу сегодня. Все это привело меня “в состояние духа”, как говорит Епиходов, и я еле соображаю, что, где и как. Но я непременно хочу Вам написать и отправить сегодня это письмо, чтобы хоть несколько строк было Вам известно о наших историях. Подробно же и толково напишу Вам на этой неделе, буду стараться писать ежедневно хотя бы по странице, и в пятницу вечером отправлю с субботним пароходом.

Ведь я к тому же занята в четвертом действии “Пазухина” на выходе, в финале, надо еще одеться и загримироваться. Сегодняшняя премьера идет без большого блеска. Я только раз была на сцене, в первом акте; Москвин принимался сильно. Сбор не велик – 1 018 дол. Надеемся на улучшение, так как предварительная реклама была сделана очень усиленно.

Итак, возвращаясь к нашим внутренним делам: дирекция решила уйти, о чем и был составлен протокол, который был прочитан общему собранию пайщиков в воскресном заседании. Тут начались уговоры, отрицания, стали утверждать, что никакого недоверия дирекции выражено не было, что все просят, чтобы все осталось по-прежнему. Из состава быв. дирекции отсутствовал Л.М.Леонидов. Кроме того, не было Вишневского. Словом, многие резкие выражения были взяты назад. Все рассуждения кончились тем, что отпустили из членов дирекции Москвина, Качалова и Леонидова, оставив им, однако, директорское жалованье. К.С. же остался директором, а Подгорный членом дирекции, заведующим труппой, репертуаром и финансовой частью. В общем, решение довольно нелепое, т.к. весь разговор был-то из-за оплаты, а теперь оплату оставили, а делом позволили не заниматься и всю ответственность перевели на Подгорного. Т.е. тут надо это постановление расшифровать, но об этом в завтрашнем подробном письме.

Спешу сообщить Вам результаты прошлой недели. Только что получила цифры. Понед. “Дядя Ваня” – 542, вторник – “Шток ман” – 532, среда “Д. Ваня” – 1258, четв. “Вишн. сад” – 1138, пятн. днем “Д. Ваня” – 663, веч. “Штокман” – 1 554, суббота дн. “Д. Ваня” – 1 087, веч. “Вишн. сад” – 2 391, всего 9 165. За вычетом расходов, убыток за эту неделю – 1 798 дол.

Грустно!

Милый Владимир Иванович, простите мне Бога ради это нелепое письмо, но если б Вы могли только себе представить, как мне трудно было сегодня написать даже эту страницу, Вы бы не осудили меня. Я писала сегодня без перерыва часов восемь, под скорую диктовку, кроме того, писала по театральным делам, делала всякие математические выкладки, выдавала жалованье, выходила на выход в первый раз в “Пазухине”. Устала так, что сказать не могу. Если даже завтра я буду снова у К.С., т.е. это уже решено, что буду, нет, я хочу сказать, что, несмотря на то, что буду там, все равно напишу Вам непременно и завтра. Желаю Вам всего хорошего, дорогой, милый Владимир Иванович.

Л.М.Леонидов написал подробнейшее письмо о наших делах и планах Дм. Ив. Юстинову. Непременно прочтите это письмо. Мне кажется, он его и написал-то больше для Вас, чем для Дм. Ив.

Мне жаль, что обо всем этом Вы будете знать впервые не от меня, а из чужого письма. Но что ж делать, Леон. Мир. свободнее меня. Во всяком случае, многое будет Вам понятно в моих письмах, раз Вы будете знать планы.

Не забывайте меня, напишите мне снова.

Ваша Ольга Бокшанская

80.

Нью-Йорк, 16 февраля 1924 года

Дорогой, милый Владимир Иванович!

Уже четыре дня прошло, как я получила Ваше последнее письмо (от 20 января)1. Хотела я Вам ответить в тот же день, но не удалось, занята была с утра до вечера. Зато в тот же день ответил Вам К.С. письмом, которое я сегодня же высылаю Вам 2. История этого письма такова: уже довольно давно К.С. подумывал о большом письме Вам. Как-то продиктовал Бертенсону свои мысли, отдельные соображения, которые просил скомбинировать в стройное письмо; он его проверит, сделает свои поправки и отошлет Вам. Бертенсон продиктовал мне такой черновик, передал его К.С., и дело опять замерло на время. Тут как раз во вторник утром, когда я должна была идти к К.С. писать под его диктовку, я получила Ваше письмо. Пришла к нему, рассказываю, объясняю, что из-за этого и опоздала на занятия к нему, что сначала читала сама это Ваше письмо, а потом пришел Л.М.Леонидов, узнал, что есть письмо от Вас, и не выпустил меня до тех пор, пока я не прочитала и ему. А после чтения, конечно, начались дебаты и разговоры по поводу наших и московских дел и настроений. К.С., конечно, тоже просит: “Прочитайте-ка мне”. Прочитала. Он заметно взволновался многими мыслями, высказанными Вами, поговорили мы с ним немного, потом он дал мне работу – переписать без его диктовки несколько страниц, – и мы замолкли. Он сел за пересмотр своих записок. Но, видимо, работа не шла на ум. Спустя некоторое время он мне говорит: “Когда кончите эту страницу, не вставляйте новой. Я попробую Вам продиктовать хотя бы черновик письма к Вл.Ив.” – и стал ходить по комнате... Потом опять говорит мне: “Что это так долго страница тянется, дайте-ка я вам додиктую, чтоб скорей за письмо приняться”. Начал он диктовать письмо, увлекся этим, не замечал, как прибавлялась страница за страницей. Окончили. Потом вспомнил, что еще не все сказал, продиктовал постскриптум. Говорит: “Вы здесь оставьте, я просмотрю, сам не могу дать себе отчета, толковое это письмо или нет”. И мы начали заниматься книгой. Вечером к концу наших занятий пришел Берт., которому К.С. объявил, что, “кажется, написали другое письмо Вл.Ив.”. Берт. стал перечитывать его вслух, и оказалось, что письмо настолько вылилось от души, что в нем и изменять нечего, можно отсылать в том виде, с каком написано. К.С., конечно, со свойственной ему деликатностью, жалея о работе, сделанной для предполагавшегося письма Бертенсоном, предложил отправить и то письмо, но Берт. решил, что то можно отложить. Сказать правду, в том письме, записанном под диктовку К.С., он был резче и нетерпимее в оценке наших. Вероятно, это зависело от настроения. Здесь же он проявил большую снисходительность и всепрощение. Для Вас, я думаю, это безразлично, т.к. Вы вернее всех определяете всю сущность, даже если Вам написать о нашей жизни в самых бледных, скупых выражениях.

Все это время я провожу у К.С. с утра до вечера, так что даже на выход в “Пазухине” прихожу по часам. Знаю, что если прийти в 10 вечера, то можно успеть загримироваться и одеться. Так и прибегаю в последний момент. К.С. должен чрезвычайно срочно сдать окончание книги, поэтому он часами, днями сидит над своими записками. И если я сегодня не у него, то только потому, что он должен сегодня дать обширный материал переводчику. Поэтому он проверит все, что мы успели написать за это время; проверит по своему экземпляру (всего мы пишем в четырех экземплярах). После этого он сдаст свой экземпляр мне, и я должна буду спешно по его экземпляру исправить остальные три. К.С. очень нелегко пришлось с этой книгой. Не говоря о том, что у него очень мало свободного времени для писанья, у него нет и навыка, так что работа эта дается ему трудно, тяжко. И сейчас он только и мечтает, чтоб поскорей сдать все, что с него требуется, развязаться с этим делом, чтобы больше к нему не возвращаться. А я его уверяю, что он все-таки так втянулся в это дело, что, конечно, отдохнув короткий срок, он примется за другую книгу. Он смеется и отрицает.

Напрасно я Вам написала, что я сегодня не буду заниматься с К.С. Он меня вызвал к себе, думая только передать мне экземпляры, но оставил для диктования, и потому я прибежала в театр как раз к тому времени, чтоб идти на выход. После конца спектакля поспешила обедать и теперь вернулась сразу из ресторана сюда для того, чтоб до вечернего спектакля успеть написать все, что хочу. Сейчас в театре ни души, поэтому я надеюсь, что без перерывов напишу Вам.

Итак, о наших пресловутых заседаниях. На последнем собрании пайщиков Грибунин половину своих слов взял обратно, многое отрицал из того, что сказал неделю тому назад. Словом, все просили, чтобы все осталось по-старому. Но потом, путем переговоров, пришли к заключению, что для текущих дел поездки, пожалуй, и не нужно такого количества членов правления, а довольно будет, если Ник. Аф. будет вести все финансовые и репертуарные дела, а К.С. будет, так сказать, главой. Но при этом К.С. сказал, что никакое правление МХТ немыслимо без Москвина, Качалова, Леонидова, что они должны быть привлечены для разбора многих дел и положений, касающихся нашего будущего, Москвы и ее планов. В смысле материальном были следующие разговоры: Москвин написал письмо, в котором указал, что его и качаловское жалованье всегда были в соотношении с окладом Грибунина, Вишневского как 3/3 к двум третям. Стало быть, если те полу чают 125, то он должен получать только актерского 187.50; уступая, по случаю неважных дел, поездки, 12.50, он считает, что ему надо получать 175 в неделю. Качалов же вслед за тем объявил, что он согласен и на 150. Собрание уговаривало их получать полный оклад в 200, на что они заявили, что не согласны, и если им даже будет выписываться полный оклад, то лишние, по их мнению, деньги они у меня не возьмут. Дальше дело обстояло так: пришел Дима и взял отцовское жалованье полностью, 200 за неделю, вероятно, не зная, что отец отказался от 50-ти. (Жалованье Вас. Ив-ча получает всегда Дима, который находит, что отец транжирит и что ему на руки нельзя много давать.) Потом пришел Москвин, узнал, что Качалов получил все, но только не сам, а через Диму. Поэтому своего жалованья не взял и сказал, что сначала выяснит, как решил Качалов. Л.М.Леонидов, категорически ушедший из правления еще на первом заседании пайщиков, по указанию К.С. все же получает свое полное жалованье, с директорскими. И вышло в конце концов преглупо: Грибунин корил, что даром деньги директорские получают, мало работая в дирекции. А теперь само же собрание предложило освободить от директорских обязанностей вовсе, но директорские платить. И вся работа и ответственность теперь уж целиком упали на Ник. Аф.

Сам К.С., несмотря на то, что находит, что всем должен быть оставлен московский оклад, хочет не брать директорских денег, хотя и состоит в правлении. Но он ведь в денежные дела не вмешивается, берет деньги сразу за несколько недель и, конечно, не сможет заметить, сколько ему выписывается. И, конечно, ему будет выписываться жалованье полностью, как решено было в Москве.

Писала ли я Вам, что был большой бунт и против разовых Москвина (Федор) и Леонидова (“Карамазовы”), но и этот номер не прошел, и они будут их получать.

Заседания эти принесли нам, помимо моральных разочарований и неприятных впечатлений, еще и другие осложнения.

На первое собрание пайщиков были вызваны все члены товарищества и Л.Д., как докладчик, процентно заинтересованное лицо, другими словами, тоже пайщик. На следующий день Бертенсон выразил Н. Аф-чу свое недовольство, что он не был вызван. С тем же обратился к Подгорному и К.С., который сказал, что “раз что Бертенсон правый глаз Владимира Ивановича, он должен вызываться на все заседания и собрания”. Перед тем первым собранием был даже разговор о Берт., но все или, во всяком случае, многие пайщики нашли, что он не должен быть. Здесь, конечно, существенную роль играло личное отношение наших к Бертенсону. Однако перед вторым заседанием Ник. Аф. решил выяснить этот вопрос вновь. Пайщики снова высказывались против Берт., но Н.А. пошел к К.С. и спросил его. Тот ответил: “Непременно вызвать”, и Бертенсон был вызван. Тогда и случилась неприятность для него, которая его сильно разогорчила, но в которой он, конечно, немало виноват, потому что ему не надо было так настаивать на приглашении в собрание. Во время заседания, когда начали разговор о планах будущего, о Москве, Вас. Вас. встал со словами: “Об этом я предпочитаю говорить исключительно в своей компании стариков, без посторонних, поэтому сейчас не высказываюсь по этому поводу и ухожу”. Бертенсон обиделся страшно. Но чуть ли не еще больше обиделся Леон. Дав., бывший при этом. Еще незадолго до ухода Лужского, он, слыша разговоры о будущем, поднялся и сказал: “Теперь, я вижу, начались темы московские, так что я здесь лишний и лучше уйду”. Но некоторые присутствующие пригласили его остаться. В словах же Лужского он увидел оскорбление себе и расстроился ужасно. На нем лица не было, когда я видела его на следующий день, и не было границ его возмущению и обиде. Он говорил мне много горьких слов по этому поводу. Сейчас как будто он отошел. Мне было ужасно жаль его. Он так много интереса вкладывает в это дело, так много усилий кладет для улучшения дел, и вдруг его так обидели. Но я его уверяла, и это сущая правда, что весь выпад был против Бертенсона, упорство которого в желании попасть в заседание обозлило многих.

Не успели мы отойти от этой неприятности, еще новая: в понедельник на спектакле Ник. Аф-чу передано было Ершовым письмо следующего содержания: “Я прошу Вас передать дирекции, что считаю ее отношение к себе некорректным” – и подпись. Обращение более чем неприличное со стороны какого-то Ершова к дирекции Московского Художественного театра. Письмо это читали и Леонидов, и Москвин; делали всевозможные предположения, что его так оскорбило. Почему-то меня осенило, и я высказала предположение, что он обижен тем, что в назначенном на этой неделе дважды “Мудреце” играет не он, а Качалов.

Ник. Аф., не давая официального хода делу, на следующий день позвал Ершова и стал говорить с ним неофициально, как старший товарищ, а не как член дирекции. И во всяком случае, доказал ему, что такое обращение к дирекции неприлично, так что Ершов взял свое письмо назад. Ник. Аф. объяснил ему, что Гест требует участия Качалова, что контора Геста получает письменные запросы, почему Качалов редко играет и когда он будет играть снова. Что нам необходимо исполнять столь законные пожелания Геста, и все в этом роде. Кажется, Вл. Льв. мало проникся этими объяснениями, он даже что-то лепетал о том, что надо было к нему “прийти и все объяснить, а он тогда поговорил бы с Гестом...” Сейчас эта история тем и кончилась, что Ершов взял свое письмо обратно.

У нас, у дирекции вернее, было много соображений, как использовать остающийся после Лондона срок до возвращения в Москву. Были предположения, которые потребовали бы дальнейшей совместной работы, но когда сталкиваешься со всякими неприятностями и выпадами распустившихся вконец наших, то думаешь только одно: “Надо кончать! Отыграть в Лондоне и разъезжаться или всем врозь для встречи в Москве, или всем прямо в Москву. Но только кончить все те безобразия, которые случаются и, главное, принимаются как самые обычные вещи!”

А теперь из области более веселых впечатлений.

На днях весь наш театр был приглашен компанией кинематографических артистов “Фэмоз плейерс” приехать к ним в студию на съемку сцен из большой картины времен Людовика XV, c участием кумира здешней публики Рудольфа Валентино, красавца испанца. Приглашение это вызвало всеобщий интерес. Согласны были даже встать очень рано, только бы поехать. Решили ехать в четверг (вчера). Все поехали подземной железной дорогой, с провожатым, за К.С. же был послан великолепный автомобиль режиссера картины. Это посещение нас всех приятно взволновало. Нас встретили артистки и артисты, наряженные в великолепные костюмы, и провели в тот уголок ателье, где как раз репетировали сцену входа короля к маркизе Помпадур. Две очаровательнейшие актрисы снимались в женских ролях: Луиза Уильсон и Биби Даниэльс. Всех покоряющий Валентино, необыкновенно интересный артист Шерман (Людовик XV), прелестная m-m Валентино, все окружили К.С.3. Конечно, тотчас же было сделано несколько снимков: К.С. в современном костюме среди фижм и кафтанов актеров. Потом всех нас попросили пройти также “на сцену”, т.е. в построенный зал Версаля. И сняли группу всех нас, перемешавшихся с артистами фильма. Затем показали все ателье, громаднейшее здание, оборудованное изумительно, показали лампы (морские прожекторы) в 120 000 свечей. Лампы, употреблявшиеся при показанной нам съемке, были по 20 000 свечей. Показали выстроенный коридор Версальского дворца, готовый к слому за ненадобностью уже, показали работы над версальскими каскадами, съемка которых будет в скором времени.

В другом углу ателье мы увидели съемку какой-то современной драмы. Это помещение, оказывается, сдается сразу нескольким фильмам, и часто актеры, снимающиеся одновременно, сходятся в самых причудливых комбинациях: египтяне, тоги римлян, фижмы, апаши, элегантнейшие современные туалеты – все перемешивается в этом длинном зале.

Показывали передвижные уборные артистов, просмоленную комнату, в которой снимаются наводнения, все мастерские... всего не вспомнишь. Много интересных объяснений давала m-m Валентино, прелестная, хорошенькая женщина, американка, бывшая в балете Козлова и потому говорящая немного по-русски и хорошо по-французски. Потом мы снова вернулись к павильону Помпадур, где происходила репетиция все той же сцены входа короля. Режиссер немало мучил артистов. Но – прозвенел звонок, приглашающий на завтрак, и сразу репетиция кончилась, все потянулись в столовую. Приглашены были и мы. Столовая – большая комната с четырехместными столиками, похожая на залы здешних ресторанчиков-кафетерий. Завтрак прошел для всех нас крайне оживленно: сидели все в своей компании; только Ольга Леон. и К.С. “представительствовали” и сидели с хозяевами. Мы все были взбудоражены всем виденным. Старики по большей части ужасались такой каторжной работе, а молодежь не без зависти поглядывала на всех причастных к картине актеров. После завтрака – снова повторения того же входа короля. И наконец съемка. Но дело пошло не так-то гладко, Биби Даниэльс, нервничавшая все время, качнулась во время церемоннейшего придворного поклона и судорожно оперлась рукой о пол. Видимо, пленка была испорчена. Мы уже стали прощаться, надо было уезжать. Когда мы выходили, снова заиграла музыка менуэта и снова стали снимать этот двухминутный выход короля, над которым трудились с утра. И при этом лица, на которых нельзя уловить и тени усталости, – выдержка поразительная. Так они работают еже дневно с 8 час. утра до 6 час. вечера, будучи свободными только две недели в году.

К.С. страшно не понравилось все то, что он видел. И он увидел во всем этом визите одну положительную сторону: что он никогда не согласится принять предложение съемки, так как теперь он знает, что это такое.

Однако впечатление – плохое или хорошее – было чрезвычайно сильно. Весь вечер шли у нас разговоры и толки о виденном. И жизнь эта казалась нам призрачной, сказочной, туманной. Это зелено-лиловое освещение, делающее лица мертвенными, страшными, кладущее лиловые блики на щеки, делающее губы черно-лиловыми; наши темно-синие платья, казавшиеся ярко фиолетовыми в лучах их фонарей; фигуры маркизов, маркиз, бродящие в этом зеленом тумане, – все казалось нам странным, неживым, приснившимся. Хочется снова поехать туда, окунуться в эту неживую жизнь. Мы непременно собираемся побывать там снова – группа лиц, заинтересовавшихся их работой. А они были так любезны и просили приезжать как только вздумается.

“Пазухин”, как и следовало ожидать, мало нам помог. Ему предшествовала обширнейшая реклама; критики, захлебываясь, восторгались после премьеры игрой Москвина, Леонидова и др. Такой восторженной критики, право, не было очень давно. Появление Москвина в новой роли встречено с энтузиазмом. В смысле кассы – средне. А у нас ведь теперь самый большой интерес именно к кассе. Премьера дала 1 100, второй спектакль – 1 000, третий – 1 500, 4-й – снова 1 000. Сегодня утром – не знаю как. Вечером идет “Мудрец”. Завтра утром снова “Мудрец”, вечером “Пазухин”.

Скоро кончаются наши здешние гастроли. В поездку по другим городам ехать не хочется – утомительно сложно. Может быть, такое безнадежное настроение временно, от большой усталости, ведь я сейчас работаю почти сверх сил. Пока К.С. не кончит книгу, вероятно, и у меня не будет свободного времени.

Из посылаемой Вам Бертенсоном сводки рецензий Вы увидите, что моя машина испортилась и стала капризничать, так что писать на ней сегодня больше нельзя. Поэтому прощаюсь с Вам до следующего письма и шлю Вам самый нежный привет.

Ольга Бокшанская

81.

Нью-Йорк, 22 февраля 1924 года

Милый Владимир Иванович!

Почти неделю тому назад уехал Любицкий, и с тех пор я не успела ни разу Вам написать. Вернее, я написала Вам в последний раз за день до отъезда Любицкого. Я просила Юлия Лазаревича отвезти Вам хотя бы небольшой пакет и прошу Вас принять от меня пару шелковых носков (темно-синих с такой же стрелкой – пишу так точно описание потому, что он повез очень много носков в Москву и может перепутать все посылки). Екатерину Николаевну очень прошу принять полукалошки, которые могут ей пригодиться в весенние дни, когда на улицах не сухо. Николай Афанасьевич через Любицкого послал Вам такие же носочки, как и я, только коричневые, а Екатерине Николаевне типичную для Америки пудреницу, в которую вложил записочку. Вот и все наши небогатые подарки, за скромность которых просим прощения. Вам смешно будет получать этот вздор, но ведь Вы поймете, что это от всего сердца и от полноты чувств.

По заведенным мной для себя правилам, я должна была написать Вам в прошедший понедельник, но не смогла потому, что у нас в конторе весь вечер сидели Бурджалов и Подгорный и совещались о составлении протокола бывших заседаний пайщиков. Это были бесконечные комбинирования фраз, которые должны были отвечать целой массе требований: и чтоб того не обидеть, и этого, и чтоб никто придраться не мог, и чтоб все-таки отмечено было действительно то, что говорилось на собрании. Я все рассчитывала, что Бурджалов кончит и уйдет, но он досидел до того времени, когда нам надо было одеваться и гримироваться к выходу в “Пазухине”.

Милый Владимир Иванович, сегодня пришла Ваша страшная для нас телеграмма о взносе в Комитет долга 1. Положение наше действительно ужасно. Долгов наших почти не перечесть, т.е. постоянно выплывают еще новые сюрпризы. Как я Вам писала в последнем письме, решено было начать вычеты из жалований пайщиков в сумме 25%. Это дает еженедельно 431 дол. 25 ц. При этом Качалов и К.С. этих взносов не делают, так как они без того дали каждый в долг театру. Зато еженедельно долг каждому из них уменьшается соответственно причитавшимся бы с них 25% вычетам: К.С. – 87 дол. 50 ц. еженедельно, Кача лову – 50 дол. Конечно, таким образом, покроется только часть долга, т.к. мы должны К.С. 1 500, а Качалову 2 000 д. Остающиеся на каждой неделе в кассе 431.25 идут на покрытие долгов. В первую очередь решено выплатить жалованье К.С., которое он не брал, беря из кассы только сумму, нужную ему на жизнь. Таким образом, за время Америки мы ему задолжали 2 000 д. жалованья, на которое он, конечно, имеет неоспоримое право. В следующей очереди стоит уплата долга служащим театра – не пайщикам: Бертенсону (1 500), Фалееву (1 400) – тут и стоимость париков, которые делались для всех пьес нашего теперешнего репертуара, Гремиславскому (200). Затем идут долги пайщикам (в первую очередь Вам), Гесту, налоги в здешней стране, перевоз в Америку и обратно в Лондон тех лиц, которые у нас сверх указанного Гестом количества, Помголу... Вот Вам приблизительное вычисление: если к сумме 431.25 прибавить суммы, падающие как 25% на жалованье К.С. и Качалова, то получится сумма 568.75. Вычеты начались с 13-й недели нашего пребывания здесь. Стало быть, всего такие вычеты будут производиться в течение 13 недель и дадут нам около семи с половиной тысяч. А у нас долгов более чем вдвое. Как же выйти из положения, имея еще в виду необходимость везти всех из Лондона в Москву. Картина действительно жуткая.

К сожалению, я не имею возможности передать Вам образчики тех разговоров и мнений, которые были сегодня по получении Вашей телеграммы. Эгоизм некоторых людей меня поразил. Один из членов товарищества, например, заявил: у меня жена в квартире живет, мне не страшно, ее не выселят. По-моему, никто себе и не представляет, с какой нетерпимостью относятся к нам в Москве. Надо думать, что все газетные наши неприятности сыграли в решении Комитета колоссальную роль. Между прочим, относительно требований Комитета: как компенсацию за текущий сезон они предложили взыскивать с нас по пяти процентов действительного жалованья участников поездки. Это составит не менее восьмисот дол. в месяц. А в прошлом году состоялось постановление, по которому мы должны были в текущем сезоне посылать в Москву по пятисот дол. в месяц плюс проценты. Но процентов у нас нет, стало быть, по постановлению летом 1923 года мы должны отчислять ежемесячно только 500. Мы и эту сумму просили нам уменьшить, а вышло так, что нам ее увеличили. Правда, в Вашей телеграмме написано после упоминания об этих пяти процентах с жалованья, что “других льгот добиться нельзя”, и из этого мы заключаем, что здесь явное недоразумение и что, назначая пятипроцентные отчисления, Комитет хотел пойти нам навстречу, а не потребовать с нас большую ежемесячную сумму.

Вероятно, сегодня будет Вам отправлена телеграмма с просьбой уплатить из фонда в счет нашего прошлогоднего долга 1 350 дол. (всего мы не доплатили 2 350, но, вероятно, тысяча Вами уже внесена, по нашей телеграфной просьбе много недель тому назад). Этот расчет делается так же, как и расчет за первые три месяца прошлого сезона. Что же касается удержаний за текущий сезон, то относительно этого наше правление сообщит Вам более подробно и официально все цифровые данные нашего неудачного нынешнего года, а также все свои предположения, предложения Комитету и т.д. Надо думать, что эта бумага будет написана Вам довольно скоро, хотя вообще, по правде сказать, медлительность наших неактивных членов дирекции иногда поистине примечательна. Такое впечатление, что люди во время крушения или пожара, не принимая никаких мер к собственному спасению или улучшению своего положения, занимаются всякими посторонними – нужными или ненужными – делами. Вот Вы писали относительно обращения к Ногину: “Почему не было написано ему письмо? Неужели не понимают, как это важно?” Вероятно, не понимают, потому что после всяких оживленных и ленивых разговоров по этому поводу, после всяких предложений Подгорного, все же нашли, что что ж там писать, коли бумага в Комитет уже написана и послана, авось, этого и хватит. Похоже на то, как в “Вампуке” хор, лениво развалясь, сидел и пел: “Мы бежим, мы спешим...” Так и у нас все только сидят и констатируют, что у нас крах, что у нас катастрофа. Я ни одной минуты не думаю, что непременно надо было слушаться меня, но все-таки могло быть значительно легче, если б некоторые члены дирекции не тормозили давнишнего предложения погашать долги путем вычетов из жалованья. Об этом назойливо стало говориться за десять недель до конца первого контракта с Гестом, т.е. у нас была бы возможность производить вычеты в течение 19 недель. Но так как у большинства принцип такой: скорей бы урвать все, что только возможно, то эта мера считалась и преждевременной, и слишком морально страшной для “стариков”... А время уходило. Ник. Аф. кипятился, уговаривал, от безнадежности давал себе клятвы не волноваться этим больше с такой силой, снова волновался. Жалованье продолжали платить полностью, долги росли с каждой неделей. Потому что нельзя, получая еженедельно от Геста 4 000 и тратя на одно только жалованье 4 400, свести концы с концами, особенно при том условии, что расходы постановочной части по крупным счетам (я не говорю о мелочах, которые тратятся на бутафорию и реквизит) на круг равны 200 и больше. А костюмерная мастерская?! Вот и выходило так, что жалованье К.С. и деньги, которые удерживались еженедельно с каждого на уплату подоходного налога, тратились на оплату счетов, а долги росли и росли. Как мы выйдем из этого положения, я представить себе не могу. Л.Д. все время настроен оптимистично и даже был против 25% вычетов. Но мера эта все же прошла как средство получения доли от тех пайщиков, которые в конце сезона при убытке могли бы заявить, что у них ничего нет.

Сейчас вызывал меня к себе К.С. – он так торопится кончить свою работу, что просит пойти сегодня к нему после вечернего спектакля, чтоб успеть подиктовать ночью несколько страниц. Я с радостью исполню его просьбу, так как знаю, как его тяготят его обязательства перед издателем и как вообще ему тяжела эта непривычная работа.

Наконец на этой неделе я удосужилась посмотреть рейнгардтовский “Миракль”. Я с таким нетерпением ждала новых и красивых впечатлений, так напряженно мечтала увидеть столь прославленную Мадонну, что даже во сне стала видеть это представление. И наконец увидела. Первый акт мне понравился – и только. Очень понравилась постройка: на сцене Кельнский собор, его алтарь и часть места для молящихся перед алтарем. Занавеса нет. Вы входите в театр, в котором сцена открыта все время. Вверху постройка кончается высокими стрельчатыми сводами, к зрителю обращена как бы стрельчатая высочайшая рамка. Боковые стороны сцены переходят в колоннаду, построенную на месте бывших лож бенуара. Ложи бельэтажа тоже сняты и на их месте – стены собора с витражами. Сцена, переходящая в боковые колоннады, выше уровня партера. От сцены в партер спускается широкая лестница. У первой к зрителю колонны с правой стороны стоит статуя Мадонны. Актриса, играющая эту роль, стоит недвижно не менее трех четвертей часа, пока не приходит момент ее оживления. Монахини входят в собор из внутренних дверей, справа и слева, около алтаря и из боковых дверей, завершающих колоннады. Молящиеся входят из дверей, ведущих из фойе в зрительный зал, и идут по двум боковым проходам партера на сцену, подымаясь по лестнице, построенной перед первым рядом. Приблизительно за четверть часа до начала спектакля начинает играть орган, и женский хор поет молитвы за сценой. Потом начинают входить монахини, зажигают свечи перед статуей Мадонны, в алтаре... Вводят молодую девушку, которую нынче посвящают в монахини. Настоятельница вручает ей ключи, и вот тут начинается то, что красивее всего во всем спектакле. Она бежит к дверям, летит по проходам в своей развевающейся одежде и открывает вход в храм. Раздается пение. Идут девушки в белом, со свечами, поют... А за девушками толпа народа с хоругвями, со знаменами, с зелеными ветвями... несут балдахины над кардиналами. Вся эта масса народа входит на сцену и поглощается ею. И все идут и идут, конца им нет... Это было очень красиво. А все, что было дальше, было или неинтересно, или очень нехорошо. Не было даже только хороших актеров среди исполнителей ролей, а сотрудники исполняли свои роли так, как на ярмарках изображают страшных чертей в балаганах.

Все картины, вплоть до последней, очень плохи и неинтересны. Антракты между картинами отмечаются темнотой, под прикрытием которой меняют задний фон декорации, т.е. закрывают алтарь какими-нибудь соответствующими полотнами. При этом перемены не чисты, слышен страшный шум, лязг и стук передвигаемых предметов.

В последней картине красив последний момент, когда статую Мадонны подымают над толпой.

После конца спектакля публика смеет пойти на сцену и осмотреть постройку. Было удивительно, как все, просмотревшие спектакль, ходили по сцене, щелкали пальцами по колоннам, пробовали плиты пола, глазели на алтарь и все время повторяли: “Вот курьезно! Вот смешно!”

Мне было досадно, что я не ушла после первого акта. На следующий день, проезжая мимо этого театра, я с грустью посмотрела на столь заманчивые прежде для меня золотые буквы на синей доске анонса, казавшиеся мне заманчивыми и таинственными, и даже ощутила какое-то неприятное содрогание. Теперь уж я спокойно смотрю на синие плакаты и вспоминаю о спектакле без неприятного содрогания, но с большим разочарованием. Однако все находят, что каждый должен хотя бы раз увидеть это представление, и сборы поэтому всегда почти полные.

Последним мы не может похвастаться. Прошлая неделя, на которой мы показывали новинку “Пазухина”, принесла нам убыток в пятьсот с небольшим долларов. Это только по тем расходам, которые у нас вычисляются совместно с Гестом. Помимо этих расходов, у нас был ряд счетов, оплаченных исключительно нашей кассой.

Эта неделя будет, вероятно, еще плачевнее: “Пазухин” в понедельник дал 470, в среду 740, “Дядя Ваня” во вторник – 750. Дальнейших сборов я не знаю, так как не хочется огорчать Л.Д. расспросами. И без того к нему каждый пристает с вопросом о сборе. В следующем письме я Вам укажу все сборы, так как к тому времени у меня будет недельная сводка. Но, судя по началу, неделя должна дать большой убыток.

Л.Д. собирается в субботу (через неделю) ехать в Европу. Как и когда он окончательно это решил, не знаю. Во всяком случае, он мне сказал, чтобы я не высылала Вашему племяннику двухсот долларов, так как он сам лично увезет их в субботу, т.к. он уезжает вместе с Кокраном, предполагаемым, но пока еще не окончательно решенным нашим лондонским антрепренером. Слух об его отъезде волнует наших, так как без него, конечно, нам придется трудновато. Все внешние сношения, все переговоры с Гестом лежат исключительно на нем, и нет человека, который был бы в курсе его дел. На Берт. надежды нет, он или не умеет, или не хочет действовать за Л.Д. Кроме того, конечно, никто из пайщиков не хочет, чтобы половина расходов по поездке Л.Д. легла на театр. И без того слишком много долгов на нем. Если же Л.Д. едет не по делам театра и, так сказать, не собирается вводить театр в расходы, то крайне тяжело в такое трудное время отпустить человека, столь нужного, на такой долгий срок. Вероятно, Л.Д. по этому поводу говорил с К.С. и заручился согласием его на отъезд. Во всяком случае, об отъезде он говорит определенно, как о деле решенном, и, по-видимому, не собирается ни у кого спрашивать разрешения на отъезд. Я думаю, что даже предположение о том, что он должен был бы спросить позволения у дирекции, обидело бы его невероятно.

Милый Владимир Иванович, сейчас кончается последний акт “Дяди Вани”. С постоянными перерывами в письме я писала его Вам в течение всего вечера. Мне надо пойти в то время, пока К.С. будет разгримировываться, в кафе под нашим театром, чтобы выпить кофе. К.С. предлагал, что он меня угостит ужином, но я считаю, что лучше все время, что я у него буду, заниматься, чем ужинать и разговаривать.

Вы не будете ведь меня дразнить “моим К.С.”? Я рада быть ему полезной, но и только. Он пока относится ко мне хорошо.

Милый Владимир Иванович, шлю Вам и Екатерине Николаевне нежный привет и очень прошу: не забывайте меня и будьте добры ко мне.

Ваша Ольга Бокшанская

82.

Нью-Йорк, 29 февраля 1924 года

Дорогой Владимир Иванович!

Не подумайте, что я ленюсь в эти последние две недели, когда я пишу Вам только одно недельное письмо, вместо обычных двух. Дело в том, что К.С. все еще спешно кончал книгу, и как раз в прошедший понедельник, день моего письма к Вам, я сидела над спешным исправлением переписанных на машинке для переводчика последних или предпоследних глав. Работа была исключительно спешная. Я не успела ее закончить, как за этим материалом пришел переводчик и сидел над моей душой до тех пор, пока я ему не отдала все в исправленном виде. И в следующие дни пришлось заниматься последними добавлениями к книге. Наконец вчера вечером К.С. мне сказал, что как будто книга закончена. Он еще не вполне верит своему счастью и своей относительной свободе, боится поверить, но ему кажется, что все написано, все вставлено, все налажено. Я его поздравила с окончанием мучений и трудной работы, он – меня, т.к. находит, что и у меня было мало свободного времени за все последние недели. Кончил он очень вовремя, так как с началом нашего турне заниматься книгой ему не будет времени и обстановка наших переездов утомительна до крайности. Довольно Вам сказать, что нас ожидает вскорости такая приятная перспектива: на этой неделе мы играем в небольшом городке Нуорке, настолько близком к Нью-Йорку, что из всей труппы едва ли три-четыре человека переезжают жить туда. Вся остальная труппа остается на своих старых квартирах и на спектакли будет ездить “унтергрундом” и по железной дороге. Езды туда около часу. Вырабатываются правила, обязывающие всех участников спектакля приезжать в тамошний театр за полтора часа до начала спектакля. Днем в Нуорке бывать никто не будет. Стало быть, мы освобождаемся от днев ной конторской работы. Конечно, у нас дома есть телефон, по которому до известного часу можно будет сообщить мне или Рипси о каких-либо экстренных осложнениях, заболеваниях исполнителей и т.д. (Наш поездочный репертуар я сообщу Вам ниже.)

После Нуорка мы будем играть в Бруклине, это уже совсем близко от центра, собственно говоря, это даже не отдельный город, а часть Нью-Йорка. Туда, конечно, тоже никто не переедет, и принцип работы и бывания в театре будет тот же, что и в Нуорке. Самое страшное начинается после Бруклина. Мы едем в Вашингтон. Спектакли там, конечно, должны быть особенно безукоризненны во всех отношениях. Открываем мы там сезон в воскресенье. Открываем “Федором”. И вот наше время этих злополучных субботы и воскресенья распределяется так: в субботу в Бруклине мы играем два спектакля – днем “Дно” и вечером “Карамазовы”. А на следующее утро в 8 часов отходит поезд в Вашингтон. Мы приезжаем туда в половине второго дня, у нас должна там состояться репетиция “Федора” с сотрудниками и вечером начинается сезон. Можете себе представить, как будут все утомлены: сыграть два спектакля в Бруклине за день, после утомительных “Карамазовых” в утомительном поезде “унтергрунда” отправиться домой, укладываться и на следующее утро встать не позднее шести часов, чтоб успеть уложить несессер и отправиться на станцию. И в Вашингтоне весь день на ногах, весь день в работе.

Вообще, когда я подумаю о том, что через две недели начнутся скитания, переезды, перемена комнат, перемена театров, причем один театр хуже другого в смысле закулисных помещений, то мне становится жутко. Я понимаю, что так говорить – только Бога гневить, так как множество людей согласилось бы с радостью переносить все неудобства переездов, только бы быть на моем месте.

Я только что прервала свое письмо для того, чтобы переписать Вам составленный до конца нашей поездки репертуар. Думаю, что в нем изменений не будет.

На этой неделе я получила от Вас два письма, а также пересланную Вами просьбу наших оркестрантов. По этому последнему делу будет налажено следующее: из первоначальных разговоров с одним здешним музыкантом выяснилось, что, кажется, камыш для духовых инструментов выписывается сюда из Франции. Если это так, то мы не будем закупать его здесь до тех пор, пока не узнаем, не будем ли мы в Париже или, по крайней мере, в Лондоне, где эти вещи дешевле. Если только эти камыши не стоят чрезвычайно дорого, так дорого, что у нас не будет нужных денег, конечно, мы привезем их. Т.е. я думаю, что можно с уверенностью сказать, что мы их привезем, потому что даже если в кассе не будет таких денег, то кто-либо из везущих в Москву доллары согласится одолжить их для покупки камыша.

В понедельник пришло Ваше коротенькое письмо, написанное в день похорон Ленина. А вчера – Ваше длинное письмо, важное для всех нас 1. Я поступила так, как Вы этого хотели, т.е. прежде всего прочитала его К.С., не “испугав” его какой-нибудь торжественностью. Днем я должна была, по уговору, протелефонировать ему. На его вопрос, нет ли новостей, сказала, что есть интересное письмо от Вас, хотелось бы ему почитать. Он тоже сказал, что хотел бы скорей узнать московские новости, но днем занят. Лучше всего встретиться в ресторане во время обеда. Пришла в ресторан, пообедала. Его все нет. Решила, что его кто-нибудь задерживает, надо пойти к нему, может быть, “спасать” надо. Прихожу, оказывается, К.С. лег отдохнуть и проспал час обеда. Рад был, что разбудила, а то у него после обеда много дел. Рад был, что и письмо принесла с собой. Я ему прочитала Ваше письмо. Конечно, оно взбудоражило его чрезвычайно сильно, видно было, что оно переполнило его так, что сразу во всем ему и не разобраться. Начали мы с ним разговор тотчас же, потом пошли в ресторан, и там я просидела с ним, пока он обедал. Он много говорил, но как-то систематизировать все сказанное очень трудно. Так что неудивительно, что он попросил меня пока никому этого письма не читать, а дать ему сначала во всем разобраться, все в себя уложить. (Я предчувствовала, что это так будет, и заранее переписала на машинке ту часть Вашего письма, в которой говорится о плане будущего сезона и обо всех возможностях и предположениях.) Я предложила ему эту копию, чтоб он перечитал ее снова и во всем глубоко разобрался. Он решил также перечитать копию своего последнего письма к Вам 2 – нет ли там чего-либо, что отвечало бы на Ваше предложение.

Сегодня я его впервые увидела перед третьим актом “Дяди Вани” – он сидел и читал свою копию (своего письма к Вам). Я его спросила: “Ну как, говорили со стариками, с Лужским, Вишневским (сидящими с ним в уборной)?” Но он мне сказал так: “Я вот свое письмо перечту, а пока ничего не говорил. А вы меня повидайте до конца спектакля”.

Сейчас идет четвертый акт, когда он кончится, я перехвачу его и узнаю, что он хотел мне сказать.

Пишу Вам, милый Владимир Иванович, те отрывочные мысли и соображения, которые высказывал К.С. во вчерашнем разговоре: соединяться с Первой студией не хочется, лучше тогда такое соединение – МХТ и К.О. Если же соединимся со студией, то это выльется в необходимость для первой группы, для талантливейших актеров – работать на студийцев, гораздо менее талантливых, имеющих только крепкую организацию.

Между прочим, такой взгляд, по-моему, не разделяется многими нашими стариками, которые видят соединение с К.О. только при том условии, что бюджеты обеих групп будут совершенно самостоятельны. Вообще, говоря житейским языком, наши старики говорят приблизительно так: мы больше не хотим работать на других, мы хотим большую часть заработков делить на себя. Нам не нужно ни большой труппы, ни большого штата служащих. По опыту мы видим, что мы можем обойтись без очень и очень многих из вспомогательного персонала.

Мы не хотим, чтобы половину сбора, а то и 60%, мы отдавали на театр, т.е. на стены и служащих. Надо, чтоб все это стоило процентов 30–35. И все это возможно в том случае, если наша группа будет немногочисленна, если наши постановки будут носить камерный характер, если состав служащих будет крайне ограничен. Между прочим, я знаю, что те, кто был в “качаловской группе”, рассказывали о своем ужасе, когда они увидели, напр., комнаты нашей бухгалтерии, полные барышень, работающих там. Вот что значит быть оторванным на три года. Надо думать, они не могут учесть, как усложнилось отчетное дело с тех пор, как пришлось во всем отчитываться перед правительством. Я знаю, что был такой разговор: “Вот в поездке мы же обходились, имея в конторе двух барышень. Почему же там нужен целый штат?” Что ж, по-моему, в Москве мы тоже можем работать с Рипси только вдвоем для первой группы. Ну а как Ольга Леон. согласится в Москве на то, чтобы всех участвующих в спектакле одевала одна портниха, в лучшем случае на всех дам – две портнихи, на всех мужчин – два одевальщика. Думаю, что как только все наши попадут в московский театр, они сразу вспомнят все старые привычки и найдут необходимым, чтоб при каждой актрисе, играющей роль, была своя одевальщица.

Вот приблизительно те разговоры, которые бывали в связи с обменом мыслей о будущем. Все это было до Вашего письма. Как же заговорят старики после прочтения Вашего письма, не знаю.

Сейчас уж прошел утренник (“Дядя Ваня”), и я пишу Вам за полтора часа до начала вечернего спектакля (“Карамазовы”).

После последнего выхода Астрова я говорила с К.С. Он мне сказал, чтоб я прочитала Ваше письмо полностью Лужскому и Москвину, а остальным, указанным Вами в письме, только то, что имеет отношение к Вашему предложению. Т.е, вернее – все, что Вы написали, только не читая перечня фамилий, кому знать надлежит, а кому – не надлежит. Потому просит этого не читать, что не верит в их сдержанность, уверен, что они разболтают, и показанные в последней группе обидятся. Я, собственно, так и думала, что указанный Вами список лиц и группировка их не подлежит никакому оглашению, кроме как сообщению К.С-чу. Так что в этом смысле он напрасно меня предостерегал, я и не собиралась об этом говорить. Что же касается того, что это все “не сделать явным раньше времени”, то тут надежды мало. Как только это письмо будет прочитано многим из указанных Вами лицам, всё станет известным всем. Потому что удержать наших от рассказов друг другу невозможно. К.С. просил, чтоб я каждому при передаче письма (при чтении его) передавала, что К.С. просит не обсуждать этих дел всенародно. Думаю, что такие увещевания мало помогут.

Не знаю, говорит ли здесь предчувствие, или наша молодежь как-то осведомлена из Москвы, но накануне получения Вашего письма у меня был длиннейший разговор с одним нашим молодым о будущем. И вот он мне высказал общие для молодых тревоги за то, что они могут оказаться не нужны в Москве. И что им только хорошо бы это знать заранее, до привоза их в Москву. Тут, конечно, они не правы, так как забывают о той подписке, которую дали все, обязуясь вернуться. Они так испорчены заграницей, что считают себя совершенно свободными вернуться или нет. И даже могут поставить в упрек театру то, что кто-то будет уволен в Москве, не предупрежденный об этом за границей. По человечеству, конечно, жаль того, кто захочет вернуться в Москву только ради МХТ, а из МХТ как раз-то и будет уволен. Но по-правильному, принципиально, все обязаны возвратиться независимо от того, остаются они в МХТ или нет.

Вообще я должна Вам сказать, что вопрос о дальнейшем составе труппы МХТ уже поднимался в связи с материальным вопросом. Дело в том, что, если наши гастроли кончатся здесь или в Лондоне и до возвращения в Россию никаких спектаклей дано не будет (в Скандинавии, в Прибалтике), то является для пайщиков большой обузой то обстоятельство, что придется содержать до будущего сезона всех участников поездки. Сколько времени содержать? По каким ставкам? И вот тут был поставлен вопрос: а если мы вообще в ряде лиц не нуждаемся, не будем нуждаться? Или вообще если мы не в состоянии заплатить за летние месяцы? И говорилось о том, что, быть может, члены т-ва МХТ будут вынуждены по окончании заграничных гастролей сказать участникам: поездка кончилась. Что будет дальше – неизвестно. Мы обязались доставить вас в Москву, мы это исполним и довезем вас туда – вот вам деньги на возвращение. Труппу всю мы распускаем. Осенью снова ее наберем и возьмем только тех, кто действительно нам нужен. Другими словами: “МХТ умер, да здравствует МХТ”. Вот какие предположения были.

Тут опять прошел некоторый срок – перерыв в письме, – и я успела прочитать Ваше письмо Подгорному и Л.М.Леонидову. Оба они за безоговорочное принятие Вашего плана. Л.М. говорил об этом очень утвердительно, но Бог его знает, что он скажет через несколько дней. Хотя, как Вы помните, он еще летом стоял именно за то, чтобы просить Вас прийти и владеть всеми. И тут он сказал, что снова и по-прежнему находит, что следует безоговорочно принять Ваш план.

Сегодня как подарок публике по настоянию Геста в вечер “Карамазовых” включена картина Москвина (“На чистом воздухе”). Поэтому во время следствия в “Мокром” я и прочитаю Москвину и Лужскому Ваше письмо. Думаю, что они тоже захотят принять Ваш план.

К.С., который говорил вчера так туманно, так отрывочно и большей частью не на тему и не по существу, сегодня вовсе не высказывался. Вероятно, он приводит в систему и порядок все свои желания и планы. И выскажет их тогда, когда старики начнут с ним разговор, для того чтоб окончательно все решить и послать Вам ответ. Быть может, послезавтра и назначат собрание пайщиков для решения вопроса.

Простите, милый Владимир Иванович, что я как-то плохо уловила, может быть, интересные Вам направления мыслей и желания. Все у нас говорится так запутанно, так случайно, что, когда хочешь изложить это в связной фразе, оказывается чрезвычайно трудно. Когда вместо принципиального ответа – возможно соединение со студией или нет, начинается персональный разбор даровитости каждого отдельного студийца, то становится трудно поймать основную мысль и основное желание.

Мне кажется, это еще и потому, что у нас твердо и определенно никто не знает, чего он хочет (говорю, конечно, про реальные, а не фантастические желания). Как же уловить реальную, непременно нужную сущность, если так часто разговор, начавшийся с обсуждения планов будущего сезона, переходит в планы и мечтания о каких-то никому не ведомых постановках неведомых пьес, о постановках, которые потрясут искусство всех стран и дадут возможность снова через несколько лет поехать за границу. И это бывает так часто: от решения реальнейших вопросов переходят или к мечтаниям, или к разбору отдельных личностей, или отдельных поступков. Это сама жизнь; наши актеры – живые люди; и этим все можно объяснить. Но мне кажется, что если бы у кого-либо из наших был свой очень определенный, очень ему дорогой план, за который он хотел бы бороться, было бы по-иному. Была бы своя линия, которую проводили бы. Такой очень твердой линии ни у кого нет. Кроме К.С., линия которого все-таки как-то не очень определенна, скорее фантастична. Это наши чувствуют, поэтому не очень верят. Вам верят очень, но ревнуют к К.О.; думают, что К.О. Вы любите больше и больше от себя и себя даете им. В этом желании отдать себя Вам в полное владение есть неуловимое стремление пожить в тихой пристани под Вашей защитой. Знают, что с Вами не только не пропадут, но даже будет лучше, чем если они сами за себя стоять начнут.

Дела наши все неважны. И прошлую неделю окончили с убытком. Убыток в 981 дол. И эта неделя, на которую возлагали надежды, как на прощальную, едва ли поправит дела. Теперь только надежда на новые в турне города. Сборы определенно недурные только по пятницам и субботам, можно с уверенностью сказать – независимо от поставленной пьесы. Вот перечень сборов прошедшей недели:

понедельник 18-го февр. “Смерть Пазухина” 475.50

вторник 19 февр. “Дядя Ваня” 840.50

среда 20 февр. “Смерть Пазухина” 737.75

четверг 21 февр. “Иванов” 764.75

пятница 22 февр. днем “Смерть Пазухина” 1 238.25

веч. “Дядя Ваня” 2529.75

суббота 23 февр. днем “Смерть Пазухина” 895

веч. “Иванов” 2155.50.

Итог валового сбора 9 637 д.

Расходы на театр, на выплату нам гарантии, на рекламу и т.д. – 10 618. Убыток – 981 дол.

Теперь уже, кажется, все пришли к тому убеждению, что нельзя рассчитывать на какие-либо получения, кроме гарантии. А долги наши так велики, что покрыть их можно только из жалованья пайщиков. Поэтому те вычеты (25% жалованья), о которых я Вам писала, продолжаются. Этими вычетами будут покрыты некоторые, наиболее срочные, долги. Я очень хотела выслать Вашему племяннику деньги (200 дол.) в счет нашего Вам долга, но Л.Д. просил задержать высылку, собираясь сам в Париж. До сих пор не могу понять, едет ли он и когда вообще едет. А деньги лежат отложенными. Если он не уезжает, как хотел, завтра, то отправлю деньги через банк.

Милый Владимир Иванович. Вам, вероятно, странно читать, что я до сих пор не знаю, уезжает завтра Л.Д. или нет. Еще страннее, что вчера на вопрос по этому поводу, предложенный Бертенсону, даже тот не мог ответить и сказал: “Думаю, что нет. Хотя, впрочем, ничего не знаю”. Л.Д. настроен крайне нервно, спрашивать его просто не хочется. Не хочется не только мне, но даже членам дирекции, крайне в этом заинтересованным.

Вчера я по этому поводу спросила К.С., едет ли Л.Д. в Европу. К.С. мне ответил: “Вероятно, едет. Не может не ехать”. И на мои слова, что наши против его поездки, сказал, что все это грошовые расчеты, что ему необходимо ехать и устроить наши гастроли если не в Лондоне, то в Скандинавии, в Париже...

С Лондоном, видимо, дело не ладится. Антрепренер, с которым велись переговоры, – Кокран, – во-первых, не имеет театра, во-вторых, пострадал на каком-то театральном предприятии и объявлен несостоятельным должником. Этот Кокран был здесь все это время, но с Леонидовым избегал видеться. Л.Д. как раз предполагал выехать с ним завтра на одном пароходе. Наши говорят так: “Если у Кокрана нет театра, то почему же у Л.Д. он будет?”

Какой бы контракт Л.Д. нам ни привез из Европы, сумму этого контракта тотчас же нужно уменьшить на такое количество долларов, какое он израсходует на поездку в Европу и обрат но. На большую гарантию в какой бы то ни было стране, в каком бы то ни было городе рассчитывать нельзя. На проценты наши ездить не любят, не верят в такую сильную удачу, какая даст большую сумму на нашу долю процентов. Раз обжегшись на парижских гастролях, второй раз не хотят прогореть, доплатить, жаться, высчитывать каждый грош... При этом, как я Вам писала, при продлении гастролей обязательно содержание всех участников поездки, обязательна выплата каких-то суточных или жалованья. При заключении же поездки возможен роспуск всех до нового набора в августе – сентябре. И такие расчеты заставляют пайщиков задуматься, выгодно ли вообще продолжать поездку.

Продолжая о Лондоне: раньше, когда Кокран приехал сюда и не появлялся на горизонте Л.Д., Леонидов уверял, что в этом страшного ничего нет, что Гест сам хочет держать наши гастроли в Лондоне, что он хочет просить Кокрана разделить с ним контракт с нами. Кажется, я Вам об этом писала. Теперь Л.Д. об этом больше не говорит. Вероятно, и Гест об этом тоже не говорит с ним. Кроме того, с Лондоном то осложнение, что там все время идут невероятные протесты английских актеров против приезжающих иностранных трупп. И ряд театров, предполагавших отправиться в Лондон на гастроли, не получил права въезда. Я помню, что в разговорах с Кокраном ставилось условие, что он достает для нас право въезда для гастролей.

Милый Владимир Иванович, я просто в отчаянии. Нет никаких сил писать, такие разговоры и такой гвалт стоит у нас в комнате. И уйти некуда, так как во время “Карамазовых” заняты все уборные. Ведь скоро начинаются гастроли вне нашего привычного Джолсонс-театра, и поэтому у каждого есть масса вопросов относительно переезда, хранения багажа, способов езды в Нуорк и т.д.

И мне ясно, что надо заканчивать письмо и рассчитать так: Вы мне, наверное, поверите, что писать не было никакой возможности, и потому извините меня за то, что все последующее я Вам напишу в следующем письме.

Да, вот что еще позвольте Вам сообщить. По поводу уплат в Помгол мы ездили в здешнюю миссию Красного Креста. Приводили им все доводы, почему протестуем против назначенных отчислений 5% с фактического жалованья. Протестуем и против пятисот долларов в месяц, которые требуются с нас на основании летнего постановления. И высчитали, что если следовать в исчислениях принци пам прошлого года, принципам, которые Помголом были признаны приемлемыми, с нас в месяц полагается 300–350 дол.

Они посоветовали нам написать письмо в этом смысле в московский Помгол. Но самое трудное в этом то, что теперь будет долгое раскачивание на это письмо. Вы, напр., спросили в одном письме: почему не написали Ногину? Не понимают разве, как это важно? Трудно объяснить, почему не написали. Да, вероятно, потому, что настоящей важности этого не учитывают. И тут: составляется черновик, но обсуждать его будут столько времени, что под конец могут сказать: “А стоит ли вообще писать? Может, как-нибудь обойдется!”

Написала ли я Вам в прошлом письме, что, попросив Вас внести в Помгол, помимо той тысячи, о которой мы просили раньше, еще 1 350, мы рассчитались с Помголм за прошлый сезон окончательно. Кажется, что написала.

Совершенно случайно мы видели в этот наш визит в Красный Крест бумагу из Москвы (давнишнюю) здешней миссии. В этой бумаге, перечисляющей, с кого и сколько надо взыскивать за гастроли в Нью-Йорке, между прочим, указано, что за сезон 1922/23 года с МХТ следует получать по 800 долларов в месяц, мы им заплатили по 1 175 дол.

Когда тот человек, с которым мы говорили и на столе которого лежала эта бумага, заметил наше недоумение, то смутился и сказал, что здесь ошибка и что впоследствии была получена бумага, предписывающая получать ежемесячно по 175 дол. Бумагу эту он нам показал. Однако из этого можно вывести заключение, что вначале Помгол рассчитывал всего только на 800 дол. в месяц от нас, потом же, когда мы сами “честно и благородно” внесли по 1 175, – предписал взыскивать по 1 175.

Тут надо действительно кончать письмо, так как не только мешают, но и надо начать гримироваться к сцене в “Мокром”.

Сергей Львович просил Вам передать его большую признательность за Ваши строки к нему, написанные в письме ко мне. Он в скором времени лично Вам напишет.

Простите, милый Владимир Иванович, если что не так, если не ясно, не исчерпывающе написала Вам после такого важного Вашего письма. Думаю, что это от того, что впечатления еще только начинают бродить в наших, не перерабатываясь в каком-то крепком, определенном направлении.

Хотела бы теперь начать писать Вам ежедневно все, что услышу по поводу Вашего письма, чтоб не забыть ничего, чтоб наиболее подробно все Вам описать. Даю Вам слово, что по по воду каждого разговора и замечания буду писать Вам в тот же день, пользуясь каждой свободной минутой.

Милый Владимир Иванович, тысячу раз благодарю Вас за доверие, за Вашу надежду, что я изо всех сил постараюсь быть тактичной и умелой. Я бы хотела выполнить Ваше поручение на пять с плюсом (при пятибалльной системе, не при двенадцатибалльной). Вчера, сегодня – во мне дрожит какое-то торжественное чувство. Будто наполнена чем-то важным, великолепным, самым значительным – иду и боюсь расплескать.

Желаю Вам, милый Владимир Иванович, самого яркого счастья, самых радостных дней.

Ваша Ольга Бокшанская

83.

Нуорк, 3 марта 1924 года

Дорогой Владимир Иванович!

Сегодня, совсем недавно, мы начали спектакль “Вишневого сада” – первый спектакль в Нуорке. Мы собрались в пять часов около нашего прежнего театра на 59-й улице: Станиславский, Книппер, Москвин, Лужский, Грибунин, Подгорный, мы с Рипси, несколько человек из молодежи, занятых в спектакле, и все вместе отправились по подземной дороге. Это путешествие длилось минут 20. Мы приехали прямо на вокзал, вернее, в вокзал, внутрь его, с которого отправляются поезда в Нуорк. На вокзале взяли билеты и отправились садиться в поезд, стоящий где-то внизу, глубоко под землей. Вокзал, на который мы приехали, находится на самом берегу реки, и первое, что должен был проделать наш поезд, это проехать под рекой. А затем дорога поднялась на землю. Через полчаса мы приехали на Нуоркский вокзал, а еще минуты через две были в здании театра. Утомительно было ехать по жел. дороге, т.к. места в поезде оказались заняты и всем нам пришлось стоять. Нам приходится отправляться на спектакль в тот именно час, когда закрываются в Нью-Йорке все конторы и бюро и весь служащий люд разъезжается по домам. Оттого на всех путях передвижения сильнейшая давка.

Города я, конечно, не видела, т.к. прогулялась только до прекрасного фруктового магазина – купить всяких вкусных вещей. Все, что я могла наблюдать, показало мне, что городок – точная копия всех остальных виденных нами городков. Та же широкая главная улица, те же переливающиеся вывески кино, те же свистки полисменов, дирижирующих уличным движением.

Каков наш зрительный зал сегодня – не знаю, пока не знаю. Постараюсь не забыть к вечеру, к концу спектакля, написать Вам об этом.

Наши последние спектакли в Нью-Йорке прошли с большим успехом и при переполненном зале. (Я говорю о последних двух днях.) Прощальные вызовы после конца спектакля были бесконечны и очень “овационны”. Кричали из публики слова благодарности и звали вернуться. Вызовы и аплодисменты длились страшно долго. Я и не заметила, как на сцене очутился М.Гест, который сказал некий “спич”, подчеркнувший исключительность и огромность значения нашего театра.

Занавес был уже опущен, а публика все еще вызывала актеров, так что нашим пришлось выкарабкиваться за занавес, чтоб снова и снова раскланиваться.

Конец этого сезона не похож на все прежние концы, так как мы все остались жить на прежних местах и только собираемся ездить на спектакли сюда.

Простите, что я пошлю Вам этот разорванный лист. Здесь у нас такая крошечная комнатка, такие узенькие столы, более похожие на полки, что лист, задев о стену, разорвался. Сейчас я с большой осторожностью обращаюсь с бумагой, чтоб окончательно не разорвать письмо пополам.

Мне очень грустно, что я должна сообщить Вам о некоторой затяжке важных решений, связанных с полученным от Вас письмом. Ник. Аф. решил настойчиво просить К.С. о том, чтобы на завтра было назначено общее собрание пайщиков, т.к. вопрос требует скорейшего решения. До сих пор дело обстоит так, как распорядился К.С. То есть все указанные Вами лица прочитали переписанную мною деловую часть письма. К.С. только из опасения, что пойдут неприятные, обидчивые разговоры, догадки и предположения от тех Ваших строчек, в которых Вы пишете о безусловном исключении из нового Худож. театра некоторых участников поездки, просил меня эти строки не переписывать и не оглашать. Я это исполнила. Из всех частных разговоров с К.С. можно понять, что он против соединения с Первой студией и ничего не имеет против соединения с К.О.

Очень бы хотелось, чтоб решено было устроить завтра обсуждение Вашего предложения и выработку ответной телеграммы.

У меня такое личное впечатление, что К.С. “уложил” в себя Ваше письмо, разобрался в волнующих его чувствах и знает, что скажет на собрании пайщиков. Едва ли можно сказать это про пайщиков, которые сами твердо не знают, чего хотят, не знают, как прийти к тому, чего захотят, и вообще чувствуют, что от России немного отстали и очень не в курсе всей театральной московской жизни.

Между прочим, одним из волнующих наши умы вопросов является: что ставить в новом Художественном театре? Есть у Вас намеченная пьеса? Вернее, пьесы? Если да – всем очень хотелось бы знать, что это за пьесы? В какой трактовке? Даже, в каком приблизительно составе?

Что касается нас, то все сейчас у нас ухватились за Шекспира. Его сочинения куплены театром, и вот уже и К.С., и Книппер, и Л.М.Леонидов разобрали по книге, чтоб найти подходящую пьесу. Вас. Вас., кажется, мечтает об Островском. Про Москвина ничего не знаю, давно сама с ним не говорила, давно о нем ничего от других не слыхала. Про Качалова же вообще трудно что-либо сказать, потому что идут настойчивые толки (я им не верю), что он собирается остаться здесь, не ехать в Москву. Здесь, вероятно, останется Дима. Он хочет получить место. Кажется, небольшое место ему предлагают, и он надеется здесь сделать карьеру. Если он решит остаться, то очень много шансов за то, что и Вас. Ив. не захочет уехать. Сейчас много толков вызвала заметка, появившаяся в русской местной газетке, о ряде гастролей Качалова на еврейской сцене. Вероятно, репортер перепутал: Качалов действительно собирался устроить свои сепаратные выступления, но не на еврейской сцене, а как бы концерт – в любом помещении. Сначала был разговор вообще только о концерте в Бостоне или в Филадельфии, или в обоих городах. Гест на это шел. Но когда он узнал, что Качалов собирается выступать с концертом в Бронксе (город, составляющий часть Нью-Йорка), он запротестовал, т.к. вероятны наши прощальные спектакли, после Канады, именно в этом городке. Это та часть Нью-Йорка, где находятся великолепные парки, ботанический и зоологический сады. Там живет исключительно богатое общество, и там Гест собирался сделать дело. Когда о концерте в Бронксе стало известно, Гест через Леонидова передал свой протест. Качалов написал Гесту письмо, прося не препятствовать этому концерту. Говорят, что Гест на это письмо даже не ответил.

Вообще из-за желания наших иногда выступать в концертах происходят постоянные недоразумения с Гестом, который сильно протестует против такого нарушения контракта. Единственное, что он сделал без всяких неприятностей, это разрешил Книппер (даже не только разрешил, но много способствовал и помогал этому делу) устраивать лекции-концерты, посвященные Антону Павловичу. Она читает и на английском и на русском языках. Такой концерт не берет много сил и приносит всегда долларов двести по крайней мере.

Письмо снова было с постоянными перерывами. Отрывали по делам, приходилось выходить в третьем акте старухой.

Недавно приехал Л.Д., который задержался у Геста в бюро. Сообщил цифру сбора – 1 087 дол. Рассчитывает, что завтра будет больше, и думает вообще, что здесь дела будут очень не плохи. Прошлую неделю закончили валовым в 12 с лишним тысяч, так что в итоге будет плюс в нашу общую с Гестом пользу. Но нас мало это должно радовать, т.к. первые 10 000 прибыли идут в собственность Геста. Этими деньгами погашается аванс, выданный им на постройку декораций. Едва ли кроме нужных десяти тысяч у нас будет большой плюс.

Л.Д., как видите, в Европу не уехал. Почему – никто не знает, ни с кем об этом разговору не было. В каком положении Лондон – до сих пор неизвестно.

Скоро кончится спектакль, и мы гурьбой отправимся домой. Обратные путешествия, вероятно, всегда будут очень утомительны. Зато день до пяти часов в нашем распоряжении, и это страшно приятно.

Желаю Вам всего хорошего, милый Владимир Иванович.

Прошу Вас, спросите Екатерину Николаевну, не нужно ли купить для нее чулок, пудры, каких-либо мелочей. Если да – прошу написать номер, цвет и описание желаемого.

Сердечно кланяюсь Вам и дорогой Екатерине Николаевне.

Ваша Ольга Бокшанская

84.

Нуорк, 7 марта 1924 года

Я в отчаянии, дорогой Владимир Иванович, что Вы найдете меня плохо исполнившей Ваше поручение. Но, право, я не виновата. Я каждый день пристаю с вопросами к Ник. Аф., не пододвинулось ли дело обсуждения Вашего письма, но он говорит, что никак не могут договориться до реальных вещей и со дня на день откладывают посылку Вам телеграммы. Я хотела было пристать с вопросами к К.С., но Ник. Аф. не без основания сказал мне, что К.С. только рассердится на меня и поставит меня на должное, весьма скромное, место. Скажет мне, что он лучше меня знает, как быть деликатным относительно Вас.

Я все время говорю, что это, по меньшей мере, неделикатно так долго не отвечать, что надо ответить хотя бы телеграммой о получении письма, с извещением, что такого-то числа будет общее собрание и вопрос будет решен.

Ваше письмо произвело большое волнение, но какое-то, если можно так выразиться, тихое, сосредоточенное волнение. Это не был бум, что-то такое, что обсуждается со страшным оживлением, с захлебыванием, а через короткий срок уже не занимает, тут разговоров шумливых я совсем не заметила, но какие-то сосредоточенные рассуждения и разговоры шли беспрерывно. Все, кому я давала читать письмо (т.е. переписанную из него выписку), не высказывали тотчас же своих мнений, а предпочитали обо всем поразмыслить наедине.

Не знаю, кто первый решил сделать отдельные заседания, я знаю, что такой план еще до Вашего письма высказывал Лужский, но, во всяком случае, стали назначаться заседания из четырех лиц (притом без оповещения всех остальных об этих заседаниях) – К.С., Москвина, Лужского и Подгорного. Как я сказала, еще до получения Вашего письма Вас. Вас. хотел устроить ряд совещаний именно этих четырех лиц для обсуждения вопроса о нашем будущем. Таких заседаний было, если не ошибусь, три. Последнее состоялось сегодня. Оно наконец выработало текст телеграммы, который будет предложен послезавтра, 9 марта, на общем собрании пайщиков 1.

Трудно даже сказать, какие разговоры и планы предшествовали выработке текста телеграммы, которую вы получите через несколько дней, задолго до того времени, когда это письмо дойдет до Вас. Конечно, пришлось три раза собираться перечисленным четырем, чтобы договорится приблизительно до одного и того же. Можете себе представить, сколько пришлось бы времени договариваться, если б сразу дело было передано на обсуждение общего собрания.

Сейчас только дебатировали здесь текст телеграммы (тот, который выработан пока). Я уверена, что он будет еще изменен и не раз. В том, который составлен пока, я никак не вижу безоговорочного согласия, и нахожу, что все высказанные мечты Вами могут быть приняты как условия. Вопрос обсуждался страстно, взволнованно. Собственно говоря, я не имею никакого права участвовать в такой мере в этом серьезном и большом деле. Постоянно даю себе слово, что должна держать язык за зубами и не выкатываться с рассуждениями. Ведь каждый из стариков может мне сказать, что это не мое дело. Но ничего с собой не могу поделать. Как начинается этот волнующий меня разговор, забываюсь, спорю до самозабвения. Но, конечно, все эти разговоры слишком частные и даже слишком принципиальные, так что передавать их не решаюсь. Вам они мало интересны.

Но вот характерное: в Вашем перечне фамилий, кому непременно надо читать Ваше письмо, отсутствуют: Александров, Румянцев, Коренева. У нас было решено не давать им письма до тех пор, пока не будет решен день общего собрания. Незадолго перед собранием письмо дать, чтоб не обидеть. Перед вторым актом сегодняшнего “Иванова” подхожу к стоящим вместе Александрову и Румянцеву, передаю письмо и говорю, что просьба К.С. иметь в виду, что письмо это предназначено исключительно для пайщиков. На это Рум. мне отвечает: “А я уж несколько дней тому назад слышал об этом письме, и как раз от не пайщика”. И Алекс. тут же прибавляет: “И я все о нем слышу, и тоже все от не пайщиков”. Что мне оставалось делать. Я сказала, что это их дело, как они дальше поступят, мое же дело передать им пожелание К.С.

Меня только удивило, что притом, что молодежь знает об этом письме, она так потихоньку это обсуждает. Во всяком случае, со мной или при мне такие разговоры не велись. Тут можно сделать два предположения: или письмо их волнует настолько, что они его обсуждают очень в секрете и виду не показывают, что знают, или они не оценили всей серьезности затронутых в письме вопросов, поговорили о них и перешли к новым событиям повседневной жизни.

Так что, милый Владимир Иванович, хотя я и писала в последнем письме, что буду сообщать Вам ежедневно обо всех разговорах, но не исполнила своих обещаний только потому, что не слышала таких разговоров. Наша бивуачная жизнь в Нуорке заставляет весь вечер сидеть в своей конторе за работой и приходить на сцену только перед самым выходом. А днем никого не вижу, так как места сборища нет, а частным образом ни у кого не бываю.

Стало быть, живем мы так: К.С. ездить один сюда не хочет, путь настолько запутан, что он боится перепутать. Поэтому мы за ним заходим часов в пять. К этому же времени к этому ресторану собираются все те, кто хочет ехать под нашим руководством. Собирается человек 5–8. Тогда мы спускаемся на станцию подземной жел. дороги и едем в поезде минут 25. Выходим на станции, расположенной почти у самого Хадсона (Гудзона). Тут, не выходя на улицу, а перейдя только на еще более низкую платформу, мы садимся в другой поезд и отправляемся в путь; проезжаем сначала в туннеле под рекой, потом некоторое время едем под землей, а затем выползаем на свет Божий. Едем еще некоторое время под землей и приезжаем в Нуорк. Путешествие во втором поезде занимает тоже минут 20–25. Так что всего приходится быть в пути почти час. Путешествие проходит довольно незаметно, но настоящую усталость чувствуешь вечером-ночью, когда приезжаешь домой во втором часу и мечтаешь только об одном: скорей улечься в постель.

Пишу Вам все это и мне вспоминается: не писала ли я об этом уже в прошлом письме?

В дни двойных спектаклей приходится уезжать из города в половине двенадцатого и возвращаться во втором часу ночи.

Все это так утомительно, что мы мечтаем о конце, о завтрашнем конце этой недели, как о манне небесной. В Бруклин ездить будет несравненно легче.

Дела наши здесь очень недурны, конечно, в сравнении с неудачами последних недель Нью-Йорка, когда недельный отчет всегда заключался неприятнейшим “лос” (убыток). Но едва ли и в нынешнем отчете будет солидный “профит”. У Геста есть еще ряд счетов, не оплаченных нами, – грехи прошлого: “Пазухин”, “Дядя Ваня”. Вот перечень сборов: понед. “Вишневый сад” – 1 100; вторн. “Царь Федор” – 1 300; среда “На дне” – 1 300; четв. днем “Вишневый сад” – 800, веч. “Дядя Ваня” – 1 100; пятница “Иванов” – 1 350. Всего, стало быть, тысяч семь. И еще в перспективе два завтрашних спектакля, на хорошие сборы которых мы надеемся.

Вчера я получила такое милое письмо от Екатерины Николаевны. Была страшно рада хотя бы немного узнать про Вас. Мечтаю ответить Екатерине Николаевне как можно скорее, но при нашей бивуачной жизни это вряд ли возможно. Писать не на машинке я не умею, а вечером, когда в моем распоряжении есть машинка, я должна писать на ней деловые бумаги. Ведь за вечер надо успеть и исполнить всю текущую работу, и выходить на выхода (в шести спектаклях из восьми).

Сейчас я была занята чрезвычайно сложной и кропотливой работой по составлению отчета, несколько специального отчета, который надо представить в министерство финансов по делу об обложении нас подоходным налогом за весь прошлый год. Ведь мы должны будем платить налог и за то время, что мы были здесь в прошлом сезоне с января до июня, и затем с ноября по январь нынешнего года. Здесь, конечно, пришлось, во-первых, считаться с действительными расходами, имеющими оправдательные документы в наших делах, и еще с тем, чтобы не забыть внести те платежи, которые нам предстоят, но которые покроют расходы по организации нынешней поездки. Словом, задание было весьма сложное. Я возилась с этим делом эти дни: днем бывала в бюро Геста, вечером на наших узеньких столах-полочках, в неудобнейших условиях, считала, записывала, сверяла. Так что Вы поймете мое удовлетворенно гордое чувство, когда сегодня Л.Д. приехал сюда и сказал, что присланный мною ему вчера ночью отчет составлен замечательно хорошо и толково. Правда, я не оттанцевала при этом того радостного танца, какой плясала, когда получала Вашу похвалу, но, во всяком случае, заулыбалась с самым довольным видом. И все-таки я жду, что с этим налоговым делом еще далеко не все покончено и что мне придется еще повозиться над переделыванием и изменением отчета.

Дорогой, милый и чудесный Владимир Иванович, шлю Вам нежный привет и прошу Вас передать Екатерине Николаевне мою благодарность за ласковое письмо, на которое постараюсь ответить при первой возможности. Всего, всего хорошего желаю Вам.

Ваша Ольга Бокшанская

85.

Нью-Йорк (Бруклин), 10 марта 1924

Дорогой Владимир Иванович!

Сегодня я едва успею написать Вам несколько строк, потому что сейчас уже кончается спектакль. Я рассчитывала весь вечер быть свободной для писанья Вам, а это не удалось. При шел Л.Д. и принес срочнейшую работу по подоходному налогу. Я Вам уже писала про те срочные работы, которые у меня были в связи с налогом. Дело это крайне сложно, так как – Вы ведь понимаете – Л.Д. всячески старается, чтоб нашим пришлось платить как можно меньше. Поэтому приходится подавать заявления в министерство о том, что при таком-то заработке наши артисты много тратят на то-то и то-то. И так как, кажется, удалось убедить, что есть ряд расходов актерских, которые следовало бы освободить от обложения, то мне пришлось сделать целую ведомость, причем соответственно распределить такие расходы между всеми. Вообще тут махинаций немало, так что приходится сидеть, комбинировать и внимательно следить, чтоб не переборщить.

Я бы рада остаться подольше после спектакля, чтоб написать Вам побольше, но сегодня в возвращении домой мы связаны с К.С., и потому должна буду пойти домой тогда, когда он будет готов. Сегодня мы открыли бруклинский сезон. Из-за усиленной работы над налоговыми ведомостями я даже не успела спросить у Л.Д., каков сбор. Кажется, неважный. Это и не странно, так как бруклинцы все почти перебывали на наших спектаклях в Джолсонсе. Вероятно, можно рассчитывать на хорошие сборы в пятницу и субботу, т.к. население здесь преимущественно еврейское.

Вообще сегодня, милый Владимир Иванович, я ничего Вам толком не могу сообщить и о заключении прошлой недели, т.к. и про это забыла спросить у Л.Д., как закончили – с плюсом или с минусом.

В субботу вечером, из Нуорка, отправили мы Вам наконец телеграмму, без заседания. Это было решено потому, что все переговорено было и до заседания, и не стоило собирать всех только для того, чтоб обсуждать текст, уже известный всем пайщикам из сепаратных разговоров.

Письмо это придет к Вам тогда, когда Вы будете далеки от расшифровывания этой телеграммы. Хочу Вам только сказать, что было множество дебатов, так как были сторонники посылки телеграммы только о безоговорочном согласии, отрицавшие всякие приписки о “мечтах”. Опасались, как бы ни приняли Вы это как условие, как “некий ультиматум”. При этом в телеграмме первоначально не стояло слово “безоговорочно”. Защищавшие безоговорочное согласие победили тем, что убедили вставить это слово, но пришлось при этом пойти на уступку и оставить фразу о “мечтах”1.

За последние дни я получаю письма из Москвы, и все жалуются на серое житье. Только Екатерина Николаевна одна написала бодрое и живое письмо. Все остальные мои корреспонденты жалуются на скуку и тоску. И все в письмах говорят, что, вероятно, мы живем замечательно. А мы живем так буднично – я говорю про нашу общую театральную жизнь, – так неинтересно, волнуемся такими мелочами, интересуемся таким вздором, что даже совестно в этом сознаться. И всем хочется перемены, хочется, вероятно, в Москву, туда, где интересно будет рассказывать, интересно одеваться, шикарить, куда интересно будет привезти заграничные мелочи. И многие вместе с тем боятся Москвы, боятся, что совсем отвыкли от забот и нужды.

Вот уже зовут вниз, все разгримировались, ждут К.С.

Всего хорошего и прекрасного желаю Вам, милый, милый Владимир Иванович.

Не кажется ли Вам, что мы приедем скоро, что совсем мало осталось времени до возвращения?

Ваша Ольга Бокшанская

86.

Нью-Йорк (Бруклин), 14 марта 1924 года

Милый, дорогой Владимир Иванович!

Совсем недавно получилась Ваша телеграмма на мое имя для стариков 1. Читая ее, я не могла удержаться от восклицания: “Что я говорила! Так и вышло!” Я Вам, кажется, писала, что в дебатах по поводу текста телеграммы я проявляла такую горячность, что часто ждала возможного замечания со стороны присутствовавших стариков: “Да вам какое дело? Мы, старики, создавшие дело, лучше знаем, как писать Владимиру Ивановичу, что писать и почему писать”. Но в разговорах и спорах я раньше возражаю, чем думаю о возможном замечании.

Боже мой, что за день у нас сегодня! Такой спешки и суматохи давно не бывало. Мне пришлось прервать письмо и заняться целой серией одинаково срочных дел: собрать подписи на листе доверенности Л.Д. на ведение налоговых дел; заняться составлением списка количества вещей, отправляемых каждым членом поездки в Вашингтон; принять участие в составлении ответной телеграммы 2; раздавать присланные от фотографа снимки и получать за них деньги. А тут еще оплата счетов, как это всегда бывает перед отъездом. И непрекращающиеся просьбы о выдаче аванса до завтрашнего дня, под жалованье, явление весьма обычное перед субботой, перед днем получки. Смешные люди: конечно, каждый из них откладывает деньги от недельного жалованья. Но эти деньги считаются, по-видимому, настолько “заветными”, что их тронуть нельзя. И вот проживутся на неделе, истратят больше, чем отложили для житья в прошлую субботу, и пристают: “Не на что поужинать сегодня. Дайте вперед; завтра все равно вычтете”. При этом сегодня нерв у всех, понятный перед отъездом с насиженного места.

Сегодня “Иванов”, поэтому труппа почти вся налицо. Из стариков нет только Москвина и Вишневского. И несмотря на это, едва ли можно ожидать, что ответ будет сегодня составлен и утвержден. Ник. Аф. все время ходит из одной уборной в другую совещаться со стариками, но, конечно, в волнении спектакля им трудно очень внимательно отдаться обдумыванию текста.

Как и следовало ожидать, телеграмму Вы нашли уклончивой. Иначе и не могло быть. И когда я уверяла в этом других, мне в ответ снисходительно говорили: “Ну что вы говорите, конечно, Владимир Иванович поймет, что это не условия, даже не пожелания, а мечты-мечтания”. Все те, кто стоял за телеграмму с одной только фразой о выражении безоговорочного согласия, теперь могли бы торжествовать. К сожалению, они не могли перетянуть, не могли поставить на своем, слишком были увесисты те, кто хотел ввести Вас в курс “стариковских” мечтаний.

В среду днем, стало быть, третьего дня, К.С. сказал, чтобы меня освободили от выхода в утреннем “Вишневом саде” и откомандировали к нему для писанья Вам письма. Так и было, и он продиктовал мне длинное письмо, которое, однако, просил меня пока не отсылать 3. Так как почта все равно отправляется по пятницам вечером, то он решил пока просмотреть письмо и убедиться, что в нем нет никаких пропусков, что оно достаточно исчерпывающе. Вчера вечером после спектакля он мне сказал, что хочет написать Вам еще, но что перед отъездом не успеет. Однако ни за что не хочет откладывать это дело в долгий ящик и надеется в понедельник в Вашингтоне вызвать меня к себе для писания письма. Вероятно, что-то он хочет написать после того, как я прочитала ему часть Вашего последнего письма, начатого 17-го и законченного 24 февраля 4. Кроме то го, он хотел, как он мне сказал, запросить Вас, когда, по-Вашему, срок нашего возвращения, это раз, и каков список (Ваш список) тех, кого Вы считаете ненужными в будущем сезоне. Эти же вопросы волновали и других “активных стариков”, и ими решено было запросить Вас об этом, но непременно телеграфно. Вероятно, запрос этот будет помещен в ответную сегодняшнюю телеграмму 5.

Помнится, я Вам писала, что наша молодежь, конечно, узнала о письме. Но не знаю я, как она на него реагирует: то ли не обратила достаточно серьезного внимания, то ли обратила очень большое внимание, настолько большое, что обсуждает письмо конспиративно. Последнее оказалось правдой. И как невозможно было скрыть письмо от молодежи, так и молодежи не удалось скрыть своих собраний и заседаний. Теперь уже известно, что почти все не пайщики собираются для обсуждения вопросов будущего, причем, будто бы имея какие-то предложения, хотят ин корпоре* остаться в Америке. Установить точно, какие не пайщики уклонились от таких планов, я не берусь, и ничего не могла ответить на вопросы К.С. (которому, между прочим, все это было известно еще до того, как стало известно мне). К.С. интересуется весьма немногими фамилиями: Тарасовой, Пыжовой, Ершовым. Он даже знает, что собрание происходило как-то в квартире Ершова, но что Ершов не сочувствует этому делу и лишь только предоставил свою комнату. Как это ни странно, но в этом деле участвует и один пайщик, это Румянцев, который председательствует на заседаниях. Он очень хочет остаться в Америке и всячески подбивает других остаться. Я слышала, не то как достоверное сообщение, не то как догадку, будто они собираются соединиться с Борисовым, т.е. предоставив ему труппу, начать играть с ним пьесы его репертуара. При этом, конечно, весь расчет на еврейскую публику, которая, по их расчетам, валом повалит на “За океаном” или на “Мирру Эфрос”.

Во всем этом деле для нашего дела есть два волнующих пункта: 1) что делать, если Лондон будет, а половина труппы откажется ехать туда или поставит условием, чтоб им оплатили возвращение в Америку после лондонских гастролей. 2) как смотреть в глаза советскому правительству, которому дано было заверение, что все вернутся, все без исключения. Есть и еще вопрос, крайне важный, – это опасение за марку МХТ. Несомненно, что марка эта будет использована вовсю, и несомненно также, что из России едва ли удастся МХТ оградить себя от такого использования марки. Когда я сказала это соображение К.С-чу, то он сказал: “А мы поручим охрану нашей марки Морису Гесту. Уж он им покажет”.

Не думаю, чтоб М.Гест имел время и охоту следить за тем, чтобы всегда и везде наша марка осталась незапятнанной. Вы представляете себе афишу о гастролях Борисова при участии ансамбля Московского Художественного театра? Некоторые из наших думают, что когда получится от Вас список лиц, нужных для Москвы, и этим лицам предложено будет остаться в МХТ, то вся эта объединяющаяся здесь группа разлетится, потому что ни один из молодых не устоит перед предложением остаться артистом МХТ; уверены, что объединение это не крепкое и может быстро рассыпаться даже из-за всяких личных недоразумений. Трудно, конечно, сейчас сказать что-либо заранее. Ясно только одно, что если все-таки здесь останется значительное количество наших, то дело не обойдется без скандала, без необходимости широко оповестить публику о возможном злоупотреблении именем МХТ Я слышала даже такое мнение, что если будет такое скандальное оповещение в печати, то здешний Союз артистов может не позволить нашим остаться здесь.

Вот какие у нас дела! Не очень-то красивы, не правда ли?

Неделя в Бруклине проходит у нас плачевно. В сущности говоря, это тот же Нью-Йорк, и прав Москвин, который говорит: “Неужели можно было рассчитывать, что еврейство Бруклина не перевидало всех пьес нашего репертуара, сидело терпеливо у себя дома и не ездило на наши спектакли в Джолсонс-театре? Конечно, нет. Если к нам приезжали из городов в 5–7 часах езды, то, конечно, все желавшие видеть наши спектакли бруклинцы давно все перевидали у нас. Благо сообщение на подземной дороге страшно удобно”. Не могу сейчас точно вспомнить цифры каждого вечера, помню, что первые спектакли, до вчерашнего “Дяди Вани”, прошли приблизительно в семистах дол. “Дядя Ваня” сделал сбору 1 000, а сегодняшний “Иванов” – 1 200. Убыток за эту неделю будет настолько велик, что, вероятно, уйдет почти вся прибыль за все недели наших гастролей на покрытие его.

Милый Владимир Иванович, сейчас уже давно кончился спектакль, многие, надо думать, успели разгримироваться и уйти, так как сюда было слышно, как аплодисментами встречали вы ходящих из театра актеров. Значит, и К.С. скоро будет готов и позовет нас домой. Мы ведь отвозим его всегда, т.к. он боится запутаться.

Как мне ни жаль, как ни хотелось бы еще писать и рассуждать о наших делах, надо кончать, чтоб не заставлять ждать К.С-ча.

Милый, изумительный Владимир Иванович, тысячу раз это не так, не так. Я говорю про “не мою”. Не хочу писать об этом так наскоро и потому напишу еще раз тогда, когда не будет такой ужасающей обстановки спешки и суматошной тревоги.

Всего хорошего желаю Вам, дорогой Владимир Иванович. Пришел Ник. Аф. и просит меня написать Вам, что он Вам низко кланяется, что страшно Вас любит, страшно, хотя Вы, конечно, это и без этих слов знаете.

А я больше уже не рискую писать Вам очень нежные слова. Вы мне не хотите верить. Это ужасно!

Ваша Ольга Бокшанская

87.

Питтсбург, 25 марта 1924 года

Милый Владимир Иванович!

Если я не написала Вам второго письма из Вашингтона, то только потому, что со мной была очередная катастрофа. На следующий день после отсылки Вам письма, в пятницу, в очень скверный и дождливый день, я отправилась днем в магазины и в одном из них, спускаясь по лестнице, полетела вниз, прямо с верхней площадки до следующей. Вероятно, я потеряла сознание раньше, чем долетела донизу. Помню только чувство безумного страха, безумной боли и – полное забытье, из которого я приходила в себя с большим неудовольствием, чувствуя, что меня тормошат и куда-то тащат. Оказалось, что я два раза ударилась головой – затылком и глазом. Затылок разбит был до крови, а на лбу, правом глазу и брови – колоссальнейший синяк, опухоль, кровоподтек. Конечно, колени и бок тоже в синяках. Но все это обнаружилось уже дома, в магазине же только обнаружили кровь, текущую с головы сзади на шею, и страшно перепугались. Меня тотчас же отвезли домой, промыли голову, напоили бромом и уложили в постель. Голова болела нестерпимо. К вечеру поднялась температура, которая продержалась до приезда в Питтсбург. Сей час, слава Богу, я себя чувствую совсем хорошо и даже внешний мой вид более или менее приличен. На улице хожу в густой вуали. Сначала все боялись сотрясения мозга, но, как видите, голова у меня оказалась крепкая и никаких дурных последствий это падение не принесло.

Из-за этого несчастного случая я последние два дня в Вашингтоне пролежала безвыходно дома. Спектакли наши шли благополучно и без происшествий. В четверг вечером сбор был около двух тысяч, на следующий день “Дно” дало 1 100, субботние спектакли: днем – “Дядя Ваня” – 800 и вечером – “Карамазовы” – 1 800. В общем, неделю покончили со сбором в 13 с лишним тысяч и все же не выкрутились без минуса. Правда, в расходы вашингтонской недели были вставлены: дорога до Кливленда и пропитка декораций огнеупорным составом, всего на сумму около 1 800 дол. В общем, весь тот грошовый “профит”, который у нас был от первых недель этого сезона, испарился совсем, и сейчас всего убытку по всей поездке 2 200 дол., не считая того, что Гест дал уже нам на декорации 10 000, которые должен был бы получить из прибыли, и что на него же падает расход по перевозу из Парижа в Нью-Йорк и из Нью-Йорка в Лондон 37 человек труппы и всего нашего имущества.

Что же касается наших собственных материальных дел, то они продолжают быть очень печальными. Как раз сегодня об этом был большой разговор у Ник. Аф. с К.С., в связи с этим разговором сегодня вечером будет заседание после спектакля. Для этого заседания я только что приготовила перечень долгов и ожидаемых поступлений. Из этого перечня выяснилось, что наши долги, без которых мы не можем двинуться из Америки, превышают наши поступления до конца сезона на 550 дол. Эта же сумма должна быть покрыта при том условии, что, начиная с этой недели, из жалованья пайщиков будет удерживаться не 25%, как до сих пор, а 65%–75%. Вы представляете себе, какой ужас может вызвать такое постановление о вычетах.

Встормошились так из-за материальных дел вот по какому поводу: как я Вам уже писала, до сих пор был открыт вопрос о поездке Л.Д. в Лондон. Он непременно настаивал на поездке своей туда, убедил в этом и К.С., но не остальных членов товарищества. В разговоре с Ник. Аф. он высказывался так, что ни с кем, кроме К.С., считаться не желает и ни у кого разрешения на поездку и спрашивать не станет. На это Ник. Аф. сказал ему, что, конечно, он может ни с кем не считаться, кроме как со Станиславским, но что Станиславский со стариками все-таки считаться будет. В общем, насколько я понимаю, дело с лондонским антрепренером до сих пор стояло так: он заключил с Л.Д. предварительный контракт еще до нашего отъезда в Америку. Потом, в январе – феврале, Кокран приехал по своим делам в Нью-Йорк, но с Л.Д. встречи не искал и даже было похоже на то, что он избегает этой встречи. Виделись они, если не ошибусь, только один раз и ни к чему определенному не пришли. Л.Д. собирался ехать в Лондон вместе с Кокраном, но не поехал и условился с тем, что он даст окончательную телеграмму в середине марта о том, есть ли у него театр. Вот с этого момента сношения с Лондоном мне известны только отрывочно, т.к. Л.Д. в них мало кого посвящал целиком. Кажется, Кокран телеграфировал, что въезд МХТ в Лондон затрудняется осложнениями с Юнионом (кажется, я Вам писала о том, что английские артисты протестуют против приезда иностранных трупп в Лондон). Наконец сегодня утром Л.Д. телефонировал Бертенсону из Нью-Йорка (он с нами теперь почти не бывает; как я Вам писала, из Вашингтона он уехал в Нью-Йорк во вторник, возвратился в субботу, в воскресенье проводил нас на вокзале в Питтсбург, а сам снова отправился в Нью-Йорк), – итак, он телефонировал, что он много раз поднимал вопрос о необходимости его отъезда в Лондон, но что у нас всегда затяжка и оттяжка и что теперь он ставит окончательный вопрос: ехать ему в Лондон или нет, т.к. им получена какая-то телеграмма от Кокрана, какая – никто не знает; для решения этого вопроса он дает сутки. К.С., которому Бертенсон сообщил о разговоре с Л.Д., немедленно вызвал к себе Подгорного и начал на большом нерве разговор о том, что он вполне присоединяется к мнению Л.Д., что его поездка необходима, что надо тотчас же телеграфировать ему, чтоб он выезжал в Лондон, что у нас все строят на копеечном расчете, что тут все дело в шестистах долларах, что в конце концов Л.Д. согласен даже поехать на свой счет, переменив только свои договорные условия с МХТ. Конечно, было сказано много упреков по адресу администрации, которая не смотрит настоящим образом на дело (против какой администрации говорил К.С., так и непонятно, т.к. ведь теперь административный орган составляет как раз он и Подгорный). Ник. Аф. и предложил ему дать Л.Д-чу от своего имени согласие на его поездку, раз к тому же Л.Д. и считается только с ним, с К.С. Но К.С. от ветил, что с какой стати он станет ссориться и вызывать неудовольствие против себя со стороны стариков. Тогда Н.А. спросил: “Почему же вы хотите, чтоб я решил отъезд Л.Д-ча и тем вызвал бы против себя неудовольствие?” Словом, после этого длинного и очень нервного разговора решено было отложить решение вопроса до вечера, когда на “Вишневом саде” будет много наших: К.С., Москвин, Леонидов, Подгорный, Лужский, Книппер... У меня такое впечатление, что едва ли “старики” согласятся на такой большой расход (как говорил К.С.: “Вы сейчас жалеете 600, а потом придется вам заплатить втрое”), так как и Москвин, и Леонидов, и Лужский находят: “Почему, если у Кокрана, лондонца, нет театра, то он будет у новичка в Лондоне Леонидова? Почему, если Кокран не может уладить дела с Юнионом, их уладит Леонидов? Почему непременно нужно ехать, когда можно все дело решить путем обмена телеграммами?” И во всяком случае, если будет решено дать согласие на отъезд Л.Д., то непременно пригласят его до того приехать в Питтсбург и наладить многие дела. Например, нам необходимо получить гарантию полностью, так как ее только хватает на жалованье. Между тем в конце недели офис Геста всегда отказывается оплатить ряд счетов за общий счет и, оплатив их, просто вычитает истраченную сумму из гарантии. В таких случаях дело Л.Д. улаживать эти дела, торговаться и добиваться того, чтоб мы получили достаточное количество денег. И теперь Ник. Аф. заявляет, что считает отъезд Л.Д., во всяком случае, допустимым лишь при этом условии, что Л.Д. настоит на том, чтобы еженедельно гарантия выплачивалась нам полностью и все спорные счета были оставлены до возвращения Л.Д.

Очень большое волнение вызвало в наших сообщение Л.Д. о том, что Гест предложил Вам привезти К.О. в будущем году. Л.Д. рассказал эту новость в тот день, когда приезжал в Вашингтон перед нашим оттуда отъездом. Вот тут начались раскладки: согласитесь Вы или откажетесь. И все с ужасом взвешивали все доводы “за”, боясь, что Вы уедете из Москвы, и все силились увеличить количество доводов “против”. И только сегодня успокоительно вздохнули, когда узнали, что в разговоре с Л.Д. было указано и на получение от Вас отрицательного ответа. А Л.М.Леонидов самым ехидным образом взволновал наших молодых, которым так не хочется возвращаться, советом обратиться к Вам и предложить свои услуги в Вашей поездке. Вообще, как я слышала, все объединения молодежи ни к чему не привели, если и были какие-то предложения, то они оказались дутыми, и надо думать, все преблагополучно поедут с театром туда, куда он поедет.

Много смешных анекдотов рассказал Л.Д. по поводу переговоров своих с Гестом о К.О. Например, Гест был страшно огорчен, когда узнал, что в предполагавшемся репертуаре нет ни одной пьесы русского автора. Он никак не предполагал, что “Перикола” и “Анго” – французские оперетки, и, кажется, хотел всю рекламу строить на том, что будут показаны настоящие русские оперетки. И все приставал к Л.Д.: “Главное, мистер Леонидов, чтобы было много хороших комиков, главное, побольше комиков”.

Сегодня на имя К.С. получена следующая телеграмма от д-ра Дубровского, председателя здешнего Красного Креста, того, с которым мы вели все дела о выплатах в Помгол: “Получил инструкции Особого комитета и письмо, адресованное дирекции МХТ, предлагающие мне заключить договор с МХТ по турне Англии, Скандинавии. Прошу для заключения договора уполномоченного дирекции МХТ приехать в Нью-Йорк”. Как Вы видите, Особый комитет не может оставить нас в покое и даже собирается заключать с нами договор о наших спектаклях в Англии и Скандинавии, в странах, с которыми и у нас еще нет договорных отношений.

Вообще вопрос платежей в Помгол – один из наиболее острых у нас вопросов. Я хотела написать Вам еще выше в этом письме и забыла, о том, что в том перечне наших долгов, который я сегодня сделала и который в итоге показал долг в 5 250 дол., нет ни 2 350 дол., которые за нас внесла в Помгол московская касса из фонда, ни той предполагаемой суммы, которую мы будем принуждены внести в Помгол за спектакли этого сезона, ни долга кассе МХТ в Москве за выплачиваемое жалованье Касаткину и Грызунову. Внести в Помгол отчислений за этот сезон до возвращения в Москву наша касса не в силах: у нас просто нет денег. Поэтому говорилось о том, чтоб написать в Помгол предложение, что мы выплатим наш долг за сезон 1923/24 г. отчислениями из московских жалований.

В одном из своих писем Вы писали о том, что последнее решение таково, чтоб мы выплатили 5% действительно выдаваемого жалованья, и что всякая переписка по этому поводу излишня. И из письма и из телеграммы, присланной Вами по этому же поводу, ясно видно, что Помгол, решив получать 5%, думал сделать этим какую-то нам льготу. Но это далеко не так. Еще летом, когда не было известно, что наша гарантия в следующем американском сезоне будет почти вдвое меньше предыдущей (8 000 прошлого года и 5 000–4 500 этого года), Помгол постановил получать с нас по 500 дол. ежемесячно, вместо прошлогодней тысячи. Теперь же в виде льготы предлагает платить 5% с действительного жалованья. Наше полное жалованье за месяц составляет 16 700 дол., из них пайщики получают приблизительно половину. Если даже считать, что пайщики за весь нынешний сезон получали только 50% своего жалованья, то и то в месяц мы выплачиваем по 12 525 дол., и 5% с этой суммы составит 625 дол. Где же тут льгота? В повышении требуемых с нас взносов? При этом платеж этой суммы в Особый комитет падает всецело на членов товарищества, потому что все не пайщики считаются приглашенными на определенное жалованье. Особый комитет угрожает снятием охраны с квартир; а большинство не пайщиков и не заинтересовано в квартирном вопросе. И все те, кто не оставил в Москве ничего, говорят: “С какой стати я буду платить за охрану чужой квартиры?! Меня наняли на определенное жалованье, в прибылях прошлого года я не был заинтересован, почему я должен быть заинтересован в убытках этого года?” И тут они отчасти правы хотя бы в том, что и с Помголом не были бы так дурны отношения, если б в прошлом году, по окончании сезона, тотчас же заплатили долг Помголу за два последних месяца и потом уж делили дивиденд. Я помню, что еще до отъезда Ник. Аф. в мае прошлого года в Москву было бурное заседание, на котором часть пайщиков стояло за раздачу всего дивиденда, а часть за то, чтоб был оставлен довольно значительный запасной капитал. И последние перевесили, и было решено раздать не все. Чем же это кончилось? Тем, что в последний момент все же перевесило желание получить как можно больше денег, желание настолько сильное, что даже по отношению к долгу в Особый комитет было сказано: “Ну, как-нибудь там отвоюем, или в будущем году рассчитаемся”.

Содержание телеграммы Дубровского было тотчас же протелеграфировано в Нью-Йорк Л.Д-чу, а самая телеграмма еще будет сегодня обсуждаться на заседании после спектакля.

Милый Владимир Иванович, спешу Вам сообщить, что неделю тому назад отправлены двести долларов в Париж Вашему племяннику, г. Типольту, как Вы об этом писали еще давно Л.Д-чу. Простите, что Ваше поручение исполнено так поздно, но сначала у нас не было денег, потом Л.Д. все собирался лично отвезти деньги, потом у нас опять не было денег, и т.д. Как раз в Вашингтоне я выкроила так остатки кассы, что мне удалось передать 200 дол. Л.Д. для отправки в Париж.

Я хочу непременно успеть завтра выслать Вам две фотографии, снятые с наших 20-го марта в Вашингтоне, близ Белого дома. Я писала Вам о сказочной скорости в изготовлении этих карточек. Одновременно вышлю для Вас и Екатерины Николаевны красивые книжки, выпущенные к спектаклям “Миракль”. Очень красива обложка книги, не правда ли?

На карточках около Белого дома для Вас будут неизвестны три лица: рядом с Вишневским стоит мистер Хэпгуд, тот, который со своей женой прошлой весной приезжал в Москву и часто бывал в нашем театре, рядом с К.С. – миссис Хэпгуд, рядом с Бертенсоном – администратор нашего турне мистер Спинк.

Даже странно, что нам осталось быть в Америке недель 6–7, сильно мы здесь обжились.

Почему Вы никогда еще не написали о том, как вы предполагаете провести лето, поедете ли отдыхать за границу?

Если мы закончим всю поездку гастролями в Америке и откажемся и от Лондона, и от осенних гастролей в Прибалтике, весьма возможно, что всех нас в конце мая доставят в Москву, так как это единственное место, где можно не платить жалованье. Оставляя же где-либо за границей труппу, театр механически принимает на себя заботы о ней. А в Москве все будут без жалованья, стало быть, и нам не обидно, не должно быть обидно.

Переезд наш в Питтсбург прошел славно. Кроме меня, блиставшей своим увечьем, пострадала Л.М.Коренева, которая упала, выходя из автомобиля. Ей это чрезвычайно вредно, при ее болезни позвонка. Она всю дорогу лежала. У нас был, как всегда, комфортабельный вагон. Всю дорогу, не смолкая, пелись всякие романсы, так что в конце концов некоторые запросили пощады: нет сил слышать пение подряд много часов. За несколько часов до Питтсбурга началась исключительно красивая дорога среди гор и скал, по обрывам над живописнейшими озерами; местами дорога напоминала нашу поездку через Тироль или по Шварцвальду. В Питтсбург приехали около девяти часов вечера и с места были аффрапированы туманной мглой над всем городом, копотью, сыростью и чрезвычайно дорогими ценами в отелях: комната с ванной для одного человека 3.50–4 дол. Я остановилась в прекрасном Питт-отель, плачу 4 дол. Там же живут К.С., Раевская, Коренева, Подгорный, Рипси. Жаль платить так дорого, но как выяснилось, все, что дешевле, ужасно по неудобству, отсутствию комфорта и даже присутствию грязи.

Было много анекдотов и в устройстве наших на квартирах. В вечер нашего приезда по улицам, прилегающим к Питт-театру, в котором мы играем, метались растерянные фигуры мхатовцев в поисках более подходящих апартаментов. Мы встретили Л.М.Леонидова в расстегнутом пальто, который на бегу крикнул нам: “У меня полное “каре”, меняю комнату, сейчас переезжаю!” (Мы в дороге играли с ним в покер и потому он употребил этот термин игры.) На следующий день у каждого при встрече первый вопрос был: “Ну, как вы устроились?” Л.М.Леонидов встречает Перетту Александровну. “Ну, как устроились?” – “Ах, я так рада, мы наконец выбрались из той гадостной гостиницы, в которой нам была приготовлена комната, и переехали в прелестную. А вы?” – “Я тоже разделался с моей дырой, с тем отвратительным притоном, в который меня отправили на вокзале, и нашел себе прекрасную комнату в другом отеле”.

И вслед за тем выясняется, что Лужские переехали в тот отель, который забраковал Леонидов, а Леонидов из того переехал в отель, который только что обругала Перетта Александровна.

Вчера открыли гастроли “Федором”; репетицию с сотрудниками удалось устроить только без четверти пять, перед самым спектаклем. Но, слава Богу, все обошлось благополучно, и прием был чрезвычайно хорош. Сбору было 1 185 дол.

Сегодня играем “Вишневый сад”. Сбора пока не знаю.

Поездка наша в смысле обставления спектакля делается все примитивнее и примитивнее. Раньше репетировали днем, заблаговременно, теперь репетируем с сотрудниками перед самым спектаклем, за полтора-два часа до того времени, когда уже надо начать гримироваться. Сначала музыкальные номера репетировались днем или за час до спектакля. Сегодня флейтист у нас в конторе проиграл для репетиции соло из первого акта во время начала первого акта, а все остальные музыкальные номера “Вишневого сада” проходились в антракте перед вторым и третьим актами. Везде компромиссы. И против них нельзя бороться, так как они непреодолимы.

Вообразите, только что ко мне приходил Л.М.Леонидов и расшифровал телеграмму Дубровского так, будто Особый коми тет предлагает нам везти нас в Лондон и Скандинавию. Я снова с ним перечла телеграмму и пыталась доказать ему, что он глубоко заблуждается. Кажется, что он согласился с тем, что это не предложение договора на турне, а предложение заключить договор по нашему турне в Англии и Скандинавии. Он встревожился и поскорее пошел вниз сообщить, что напрасно наши так радужно поняли эту телеграмму. После этого он уж ко мне не поднимался.

Только что узнала сегодняшний сбор – 1 280.

Как я безумно рада, что Вы не поедете в этом году за границу. Я была в отчаянии, когда узнала, что Л.Д. послал Вам предложение Геста. Что бы Вы мне ни писали, как бы Вы ни перестали верить мне, я все-таки скажу, что это было бы ужасно, чтоб я вернулась в Москву, а Вы бы уехали.

Дорогой и милый, милый и дорогой Владимир Иванович, желаю Вам всего хорошего и с невероятным нетерпением жду возвращения в Москву.

Приписываю текст телеграммы, только что составленный, в ответ на сегодняшний телефонный запрос Л.Д.: “Поездка Лондон нужна. Для выработки условий необходим Ваш немедленный приезд сюда. Станиславский”. Если я узнаю, что на летучих заседаниях, которые продолжались во все время спектакля, было сказано что-либо интересное, я, конечно, тотчас же напишу Вам.

Еще раз шлю Вам самый нежный мой привет.

Ваша Ольга Бокшанская

88.

Питтсбург, 29 марта 1924 года

Дорогой Владимир Иванович!

Вчера, сегодня мы все ходим в каком-то обалдении. Вчера было по настоянию К.С. собрано заседание пайщиков, на котором наконец решились взглянуть печальной действительности в глаза. Трудно было побороть наших оптимистов, и только перед концом поездки, тогда, когда осталось зарабатывать доллары в течение шести недель, согласились с тем, что убытки этого года нельзя покрыть ничем иным, как обратным взносом части прошлогоднего дивиденда. А так как у многих этого дивиденда уже нет, а у некоторых такая нежность к на копленному, что трудно расстаться с деньгами, то и вышло, что суммы в покрытие каждым отдельным членом товарищества своего долга будут браться из жалованья за последние шесть недель. Но долг так велик, что многие, отказавшись от всякого получения жалованья до самого конца поездки, все-таки не покроют своего долга. В таком положении Москвин, Книппер, Вишневский, Грибунин, Бурджалов, Раевская. Качалов мог бы быть в таком же положении, так же как и К.С., но они в начале поездки дали в долг нашей кассе и потому теперь могут получать жалованье, только данных взаймы денег обратно уже не получат. Все остальные будут получать часть своего жалованья, но, правду сказать, очень мизерную, не хватающую даже на жизнь. Говоря конкретно, по приблизительному подсчету наших долгов, из суммы дивиденда, падавшего в прошлом году на каждый пай (450 дол.), надо вернуть по 205 дол. Если мы таким образом получим обратно деньги, то будем иметь возможность рассчитаться с людьми, давшими нам взаймы, с Гестом и доехать, во всяком случае, до Лондона, оплатив труппу суточными. Кроме того, у нас будут отложены 4 000 дол. на возвращение из Лондона в Москву, на то возвращение, которое идет всецело за наш счет.

Можете себе представить, какое ужасное настроение вызвало такое сообщение, какое состояние овладело всеми пайщиками. Сегодня я все утро убила на составление ведомости жалованья. Это такая путанная история: этот столько-то уже внес и еще внесет столько-то, но ему надо отдать такие и такие-то долги, и эти долги надо распределить на шесть остающихся недель. А сегодня был утренник, “Дно”, значит, первый акт у меня пропадает, т.к. я все время сижу на сцене, и в третьем надо выходить в народной сцене. А тут еще принять надо от американской администрации деньги, да дать жалованье тем не пайщикам, которые к концу недели уже следят, когда же в контору принесут из кассы деньги, – просто с ума можно было сойти!

Вы представляете себе плач Вишневского, его скорбные слова о детях, для которых вся эта поездка была и которые теперь остались ни с чем; Вы представляете себе все ругательства, произнесенные Грибуниным, который, между прочим, просил Подгорного передать товариществу его отказ внести долг. Если даже он теперь до конца поездки не получит совсем жалованья, то и то он не вернет всего падающего на него долга. А он еще к тому же говорит, что вообще не хочет при таких условиях работать и уедет из Чикаго, но это, конечно, только азартные слова. Но все это слушать страшно трудно, особенно когда знаешь, что ничем помочь нельзя. Все эти разговоры, все эти жалобы, наговоры и пересуды ужасны и мучительны. Как мы в этих условиях дотянем поездку, просто представить себе не могу и жду всяких осложнений и постоянного нерва.

На этом собрании, между прочим, поднимался вопрос о том, что в этом году Вы никак не компенсируетесь за то, что Вашими постановками мы здесь пользуемся, что Ваше имя стоит на афише, что Вы за нас столько раз терпите неприятности в Москве. Скажу Вам откровенно, что этот разговор начался потому, что один из пайщиков задал вопрос, почему Вы не участвуете в убытках. И вот тогда К.С. сказал именно о нашем долге Вам за этот сезон, и все, конечно, согласились с тем, что уж если нет возможности в этом сезоне послать Вам то, что Вам по праву принадлежит, то, по крайней мере, поездка этого года не должна иметь никаких притязаний на дивиденд, полученный Вами в прошлом году.

У нас после этого заседания было столько вчера разговоров, что казалось, я Вам испишу сегодня много страниц, а сейчас даже не знаю, что можно написать по поводу заседания еще. Вам все это так легко себе вообразить, я думаю, что Вы себе ясно представляете, как себя держал, как говорил и как чувствовал каждый из бывших на заседании людей. И если писать об этом подробно, то пришлось бы перечислять массу мелких замечаний, уколов, упреков, обвинений и подозрений, которым так легко поддаются люди в минуты материальных затруднений.

Сегодня, сейчас, мы играем здесь последний наш спектакль. И завтра, слава Богу, уезжаем из этого достаточно неприятного городишки. Кажется, Кливленд исключительно милый город, стоит на озере и в хорошие весенние дни может быть очаровательным. Здесь же с утра погода ежедневно недурная, но к вечеру неминуемо идет сильный дождь. При этом сильная грязь, так как в городе стоит нерассеивающийся дымный и угольный туман. Если посидеть 10 минут у открытого окна, лицо, руки – все в черных точечках. На вещи, на платья, на мебель ложится мелкая угольная пыль. Сегодня день был очень теплый, даже душный, можно было ходить по улицам без пальто. Но, уверена, ночью, когда будем уходить из театра, будет идти проливной дождь.

Дела наши были здесь относительно прекрасны. Почему-то на этот именно город у Леонидова не было никаких надежд и ожидался полный прогар. Вопреки ожиданиям, неудачные сборы были только на “Дяде Ване” и на втором “Федоре”. В цифрах мы шли следующим образом: открытие “Федор” – 1 100, “Вишневый сад” –1 200, “Дядя Ваня” (назначенный по репертуару утренник со среды был перенесен, без уведомления нас, на четверг, и Москвину пришлось в один день сыграть “Федора” и “Дно”) – итак, в среду “Дядя Ваня” около 700, “Федор” – около 900, вечером “Дно” 1 500, “Вишневый сад” – около 2 000, сегодня днем “Дно” – 1 000 и вечернего сбора пока не знаю (“Карамазовы”). Надо думать, что, во всяком случае, за неделю возьмем тысяч десять.

Скоро “Мокрое”, уже дали первый сигнал. Во время спектакля, а особенно во время последнего спектакля, время идет страшно быстро. К тому же и спектакль гонят вовсю. У нас здесь такая же картина, как и перед приездом в Вашингтон. Опять завтра надо вставать в шесть часов утра, поезд отходит в 8, приезжаем в Кливленд в половине двенадцатого, днем репетиция с сотрудниками и вечером спектакль. А при отъезде из Кливленда будет еще замечательнее. Там мы, как и всегда, заканчиваем “Карамазовыми”, приблизительно, при всей гонке на парах, около 11-ти часов вечера. А в 12 отходит поезд на Чикаго. Надо успеть и раздеться, и разгримироваться, и сложить парики и костюмы, и отправить последние корзины и сукна на вокзал. Вот будет спешка. Ехать придется всю ночь, утром будем в Чикаго, вечером откроем сезон “Ивановым”. Темп настоящий американский!

Л.Д. по телефону что-то сообщал о том, что возможна следующая комбинация: так как в Чикаго, по сообщениям, продажа предварительная хорошая, а в Детройте – слабая, то мы, быть может, останемся в Чикаго четвертую неделю, а Детройт минуем, проехав прямо в Монтреал.

Что касается наших дел с Л.Д. и Лондоном, то они стоят в следующем положении: на ту телеграмму, текст которой я приводила в моем последнем письме, Л.Д. ничего не ответил, но через день телефонировал Бертенсону, что задерживается в Нью-Йорке из-за всяких наших дел, ведет какие-то переговоры относительно Лондона, но не с Кокраном, объявленным несостоятельным должником и страшно запутавшимся, а с каким-то иным антрепренером. Приедет к нам в Кливленд в понедельник. Когда С. Льв. спросил его, почему же он ничего не ответил на нашу телеграмму, Л.Д., конечно, ответил. что просто пока нечего было отвечать, все дела в полной темно те. А у нас-то уж предположений строилось! Что обиделся, что нарочно не отвечает. По совету Бертенсона, он, кажется, все то, что сказал по телефону, протелеграфировал, кроме того, К.С-чу.

В Питтсбурге нашему театру был оказан необыкновенно сердечный прием. Нашлись какие-то давно выехавшие из России лица, которые пришли в театр, знакомились с актерами, возили к себе в имения, катали на автомобилях. И сотрудники наши были очень внимательны, даже трогательны: сегодня на дневном спектакле была большая корзина красных роз от сотрудников с душевной надписью.

Надо прощаться, кончился спектакль, надо сдавать все вещи в укладку и уходить, все торопятся.

Сегодня сбор – 1 500 дол.

Всего хорошего, дорогой Владимир Иванович. На днях выслала Вам две фотографии наших в Вашингтоне, книжки “Миракля” и журнал.

Над моей душой стоят, надо укладываться. До следующего письма, дорогой Владимир Иванович. Примите мой нежный привет.

Ваша Ольга Бокшанская

89.

Кливленд, 2 апреля 1924 года

Милый Владимир Иванович!

Мое письмо из Кливленда, с нового места, я немного задержала поневоле: все первые дни нашего пребывания здесь пришлось много работать в связи с решениями о вычетах. Это вызвало столько волнений, что, во-первых, в течение нескольких дней состоялось два собрания пайщиков, что всегда связано с подготовкой финансовых материалов к заседанию и с большими волнениями, а во-вторых, пришлось заняться всякими составлениями лицевых счетов каждого пайщика, исчислениями и вычислениями, писаньем под диктовку Бертенсона всяких постановлений и черновика письма к Вам... И как всегда, контора в такие дни была клубом, в котором обсуждались слова, поступки и намерения.

На последнем заседании решено было, что Бертенсон должен написать Вам подробный доклад, в котором, конечно, будет упомянуто многое, что Вам уже известно. Письмо это закончено сегодня утром, но должно быть еще прочитано К.С. и всем пайщикам.

Наши внутренние дела шли так: Подгорный снова и снова напоминал К.С-чу о том, что скоро кончается американская поездка, а на нас долгов – масса, и есть такие долги, без уплаты которых выехать нельзя, и Лондон очень гадателен, а дорога от Геста у нас только до Лондона или Парижа. Что же мы будем делать, если дальнейших гастролей не будет и надо будет отправлять всю компанию в Москву из Лондона за свой счет.

3 апреля

Продолжаю на следующий день, вчера пришлось отложить письмо. О внутренних делах: К.С., видя, что дальнейшие оттяжки вычетов, более значительных, чем 25% жалованья, могут привести к весьма нежелательному концу, т.е., что ему придется внести все, что у него есть, только бы благополучно выбраться отсюда, назначил в Питтсбурге, накануне отъезда, в пятницу, общее собрание пайщиков. На собрание не пришли только Л.М.Леонидов, Грибунин и Румянцев. На этом заседании Ник. Аф. показал расчет наших убытков за этот сезон, при котором на каждый пай приходилась сумма 157 дол. Но К.С. настоял, чтобы одновременно с погашением долгов собирался бы запасной капитал в четыре тысячи на проезд из Лондона в Москву. При этом условии на пай пал взнос в 205 дол. На том и порешили, что, начиная с субботы, не выдавать жалованья тем пайщикам, кто может покрыть падающий на его долю убыток в течение последних шести недель. Но тут, как я Вам писала, оказалось, что есть и такие пайщики, которые, не получая жалованья за последние шесть недель, еще останутся должны поездке и принуждены будут к концу сезона внести наличными деньгами недополученную с них сумму. В худшем положении оказались Книппер, Вишневский и Грибунин. Вишневский плакал, но не протестовал. Но на следующий же день начались протесты со стороны Грибунина, который заявил Подгорному, что не желает платить долга и желает получать деньги на жизнь до конца сезона. Хотя тут же прибавил, что вообще не хочет больше оставаться в поездке и предупреждает, что из Чикаго уедет. Денег у него нет, поездки этой он не хотел, и платить тоже не хочет. Все свои возражения против постановления собрания он просил передать товариществу. Ник. Аф. поговорил с К.С., Москвиным, Леонидо вым, и на понедельник в Кливленде было снова назначено собрание пайщиков. На это собрание Грибунин пришел. Не пришли только снова Л.М.Леонидов и Н.А.Румянцев. Не была и Раевская, по нездоровью. При открытии собрания Н. Аф. сказал, что Грибунин передал ему свой протест против постановления, с просьбой передать товариществу, но миссия эта столь щекотлива и в передаче каждое не так поставленное слово может настолько изменить весь характер претензий Вл. Фед., что он предпочел, чтобы Грибунин сам сделал заявление собранию.

Но тут взял слово К.С. и начал говорить об этике, прося всех присутствующих быть осторожными и сдержанными.

Вдруг Грибунин достаточно грубо прерывает его и говорит: “Ну, довольно нам этих разговоров об этике. Двадцать шесть лет слушаем, хватит!” И потом начинает свою речь о том, что он не станет платить своего долга, так как у него нет денег.

На собрании, правда, свой отказ он мотивировал несколько иначе, чем в разговорах с Подгорным. Т.е. он говорил о том, что он находится в затруднительном материальном положении, купил в Москве дорогую квартиру, истратил прошлогодние экономии. Что от долга он не отказывается, признает его, но когда отдаст – не знает и сказать не может. Но вообще в его тоне и манере было что-то до такой степени оскорбительное для МХТ и особенно для К.С. (ведь я не была на собрании и рассказываю по разговорам), что после его слов воцарилась длинная тяжелая пауза. Наконец К.С. сказал: “Ну, спасибо”. И больше ничего. Тут встала Книппер и заявила, что считает выступление Грибунина позорным и оскорбительным. Поднялся шум, разговор. Грибунин сказал: “Ну, теперь вам удобнее будет разговаривать без меня” – и ушел.

Пошли длинные разговоры, но в результате снова было подтверждено, что вычеты, как было решено на предыдущем собрании, остаются в силе.

Вечером – снова начались частные разговоры Грибунина с Подгорным, с товарищами по уборной, и снова Грибунин повторял, что платить не будет, а если ему не дадут каких-то суточных, хотя бы по пяти долларов в день, при полном вычете жалованья, то он уедет из Кливленда, не дожидаясь Чикаго и не считаясь с тем, что в “Пазухине” у него нет дублера 1. (“Пазухин” идет в Чикаго в третий день после открытия.)

До сих пор вопрос этот не решен. Я знаю, что Грибунин прислал К.С-чу какое-то письмо, надо думать, что извинялся за резкость, но это только мое предположение 2. Предполагаю также, что ему дадут суточные и отсрочат платеж остатка долга (долларов около трехсот). Но кто внесет сейчас следуемые с него деньги, это вопрос. И вот тут-то и начинается то дело, о котором должен Вам писать Бертенсон.

На том последнем кливлендском собрании было решено, что последним и самым нежелательным средством для покрытия долгов является заем из московского золотого фонда. Если мы увидим, что нам никак не справиться с расходами по возвращению, то придется писать Вам и просить Москву одолжить тем лицам, которые не могли внести своих долгов в кассу МХТ, а может быть, одолжить и всей поездке, т.к. возвращение может стоить больше 4 000 дол. Но средство это кажется всем таким нежелательным, таким отчаянно-последним, что все хотят как-то обойтись без него. Без него можно обойтись только в том случае, если будет Лондон с хорошей гарантией и гастроли на пути в Москву в Прибалтике. Сначала разбирается вопрос Лондона. Он до сих пор открыт. Как я Вам писала, с Кокраном кончено. Л.Д., который должен был приехать сюда в понедельник, протелефонировал, что не приедет, задержавшись делами с Гестом. Тут же сказал, что он всячески старается заключить с Гестом контракт на Лондон на тех же условиях, что с Кокраном, т.е. тысяча фунтов (4 500 долларов) в неделю и какие-то проценты, от 30-ти до 50-ти. У нас здесь, между прочим, существует предположение, что при этом Гест, конечно, предложит сделать Лондон как продолжение Америки, т.е. что если в Лондоне на проценты упадет прибыль, а в Америке все время был минус, то этот плюс переходит на покрытие американского минуса. Но даже и при этом условии контракт с Лондоном может быть выгоден, так как гарантия в 1 000 фунтов, конечно, покроет суточные труппы, даст, быть может, какую-то небольшую экономию, а самое главное – продержит нас недели 3–4 без необходимости проживать доллары.

Второе дело – Прибалтика. Л.Д. по телефону сообщил, что им ведутся переговоры с каким-то антрепренером, предлагающим гастроли ранней осенью в Берлине и Риге. Антрепренер предлагает гарантию в 400 дол. от спектакля и провоз труппы до Риги. Это тоже было бы очень хорошо, но тут решающее значение имеет срок, к которому мы должны вернуться в Москву.

Вот обо всем этом Бертенсону поручено Вам сообщить и спросить Вашего совета и решения.

Я пишу о телефонах Л.Д-ча так мало потому, что Бертенсон, говоривший с ним, передавал все очень сбивчиво. Ведь здесь колоссальное расстояние до Нью-Йорка, слышно плохо, телефонный аппарат около сцены, рабочие шумят. Словом, все, что Бертенсону удалось понять, он передал нам, а я сообщаю Вам. Но в субботу сам Л.Д. рассчитывает приехать сюда и с нами же отправиться в Чикаго. Тут он и привезет более или менее определенные предложения и планы.

Гастроли в Прибалтике К.С-чу кажутся совершенно необходимыми из-за материальных дел. Он очень рассчитывает на хорошие сборы там и некоторое возмещение убытков, понесенных пайщиками.

Есть еще вопрос, которого Бертенсон должен коснуться в своем письме (я Вам тоже обо всем этом пишу в том расчете, что если Берт. что-нибудь забудет упомянуть, то, может быть, я вспомню, и наоборот). Это вопрос декораций. У нас колоссальное количество имущества, бесконечные павильоны, сработанные Ваней Гремиславским. Что с ними делать? Существует предположение постараться их продать. Но тут есть возражение, что мы во всех своих объяснениях с правительством объясняем, что наши большие расходы пошли на создание театрального имущества, что перевоз этого имущества требует больших денег. А тут вдруг явимся без всякого театрального имущества. И вместе с тем страшно обидно тратить деньги на перевоз этих никому не нужных полотен. Я знаю, что Л.М.Леонидов как-то сказал Гремиславскому: “Если эти ваши декорации повезут с собой, то я их в море выброшу”. У К.С. есть еще какое-то соображение о том, чтобы оставить их на хранение в Риге и использовать впоследствии, приехав туда на гастроли. Но, как мне кажется, это не выдерживает критики, потому что уж раз мы их везем до Риги, то, значит, уже израсходуемся на них достаточно. А потом еще платить за хранение во имя каких-то гадательных поездок в Ригу? Конечно, если план лета и осени сложится так: гастроли в Лондоне и Риге, то декорации неминуемо должны поехать с нами до Риги. Ну, а тогда, конечно, надо тащить их в Москву.

Итак, мы уже не только в новом городе, в Кливленде, но даже скоро уезжаем из него. Переезд сюда был неприятен тем ранним вставанием в Питтсбурге, о котором я писала, но зато все утешилось коротким сравнительно поездом. В половине двенадцатого утра мы уже были здесь и поехали в приготовленные для нас комнаты. За исключением человек пяти-шести, все остановились в одном отеле (“Юклид”), в центральном месте города, напротив самого театра. Все это было чрезвычайно приятно и удобно. И отель приятный.

Театр оказался исключительно уютным, чистым, благоустроенным. Такого в наших скитаниях нам видеть не удалось до сих пор. Комнаты для “звезд” просто великолепны. При уборной, отведенной К.С-чу, есть и ванная комната, и маленькая гостиная. В здешнем городе есть все же театр лучше этого, говорят, вообще такой театр в смысле его устройства, какого в мире нет. Это театр-водевиль Китца. Я как раз вчера была там, но, к сожалению, только в зрительном зале, купивши себе билет. А хотелось бы посмотреть его именно за кулисами. Говорят, устройство сцены совершенно изумительно, уборные устроены исключительно комфортабельно, изящно, сплошь завешены прекраснейшими картинами, затянуты персидскими коврами, словом, великолепие невиданное. По эту сторону рампы, в зрительном и фойе, где я была, театр тоже исключительно хорош. Программа была, как в берлинской “Скала”, как одна из самых удачных тамошних программ. Когда я вижу здесь в театрах интересные вещи, слушаю замечательную музыку (вот и вчера был исключительный оркестр), я всегда думаю о том, что Вы должны были бы это видеть и слышать. Программа первого дня в Кливленде была чрезвычайно обычна для нас. В пять часов репетиция “Федора”, в восемь – спектакль. Сотрудники оказались все довольно состоятельными людьми, которые просили не платить им за выход, а только позволить бывать в театре. Тут же завели знакомство со всеми нашими актерами, начались приглашения кататься на автомобилях, приглашения в гости, на чаи, на завтраки. Но один из этих милых сотрудников чуть не сослужил нам службу чисто по-медвежьи. После “Федора”, имевшего прекрасный прием, появилась блестящая критика, причем один местный публицист, весьма видный и влиятельный, посвятил спектаклю восторженную статью, особенно восхваляя народные сцены. В день выхода этой статьи, в день нашего второго спектакля (“Вишневый сад”), критик этот отправился снова к нам в театр. По пути он встречает местного врача, бывшего одним из деятельнейших сотрудников в нашем “Федоре”. И тот со смехом обращается к нему: “Ах вы, старый воробей! Расхвалили народные сцены, преклонялись перед дарованием актеров МХТ! А знаете ли вы, кто там был на сцене? – Я, такой-то, такой-то... да я вам всех их перечту, все известные вам лица!”

Критик в безумной злобе приходит в театр и обращается негодующе к нашему американскому администратору, крича, что это подлог, что это не ансамбль Худ. театра, что это безобразие. Американец спешно вызывает Бертенсона. Начинается невероятно неприятный Бертенсону разговор, в котором он упрекает Худ. театр за обман, за надувательство, говорит, что об этом будет писать Гесту, и т.д. Наконец, не прощаясь, уходит. Бертенсон его останавливает: “Так чего вы уходите с “Вишневого сада”? Тут как раз играет настоящий полный ансамбль Худ. театра”. Критик в полной злобе отвечает “Теперь уж я ничему не верю” – и уходит. Наша администрация, конечно, дает телеграмму Гесту обо всем случившимся и с трепетом ждет следующего утра, выхода местных газет. В одной из рецензий, подписанной другим критиком, все-таки упомянуто, что в этом спектакле (“Вишневого сада”) действительно не участвовал ни один местный любитель, как это было накануне в представлении “Федора”. Но дело это теперь настолько улажено, что этот видный критик пришел смотреть и “Дно” и уж совсем в миролюбивом тоне говорил с Бертенсоном о том, что он тогда погорячился потому, что этот доктор (наш сотрудник) слишком задел его профессиональное самолюбие, но что после он должен отдать справедливость МХТ: если в течение суток местных любителей можно было так подготовить и научить ролям бояр, то этим людям надо бросать свои профессии и идти на сцену (это даже, кажется, было им напечатано в газете), и что он на месте правительства оставил бы наш театр в Америке на два года, чтобы мы могли сделать хороших актеров из американцев. Словом, теперь все прекрасно. Но если б Вы только знали, что говорил критику наш развязный сотрудник. “Понимаете, – объяснял он, – приехала какая-то хромая баба (!?), собрали нас, она нам сказала: вот так-то стойте, вот то-то делайте, сюда пойдите, тут повернитесь. Потом приехали позднее все артисты, еще раз все это показали – вот и готово!” Собственно говоря, такого скандала можно было давно ждать в каждом городе, потому что очень уж беззастенчиво по-халтурному относится к спектаклям МХТ наш “староста сотрудников” А.П.Кузьмин (муж Тарасовой), который, приезжая, в город и разыскивая сотрудников, по своей всегдашней и вошедшей в анекдот любезности и желании быть приятным, объясняет собравшимся так: “Вы знаете, это ведь страшно легко. Ну, вы придете, постоите, походите, как вам укажут, вот и все!” Чего же тогда можно требовать от этих людей, приходящих к нам на два спектакля?

Все спектакли наши здесь имеют хороший успех. Сборы колеблются между 1 300 и 1 500 дол. Третьего дня спокойствие нашей жизни было нарушено очередными неприятностями со стороны Пражской группы МХТ 3. Об этом деле Вам вчера была послана телеграмма, и Вы уже будете знать обо всем деле задолго до получения этого письма. Действительно, из всех этих газетных сообщений могут выйти для нас большие неприятности, которые разбирать придется Вам и нам. А виновна в них, конечно, группа. Несмотря на то, что в среде стариков есть люди, которые стоят за немедленное снятие марки со всех организаций за границей, со всех отдельных бывших актеров, кроме, конечно, нашей группы, все же можно с уверенностью сказать, что с нашей стороны никаких решительных мер ждать нельзя. У нас все хотят, чтобы такие решительные и неприятные меры принимали Вы и чтобы от Вас исходили все запрещения и негодования. Да, скоро мы совсем запутаемся в осторожности и двойственной политике относительно отдельных бывших наших, которым, казалось бы, и не следовало давать звания артиста МХТ, но раз тут впутались какие-то еще соображения, то нельзя и отобрать звания. И гораздо легче, если все запрещения будут исходить не от нас.

Получили мы от местного отделения Красного Креста и то письмо из Москвы, от Помгола, с которым доктор Дубровский прислал нам телеграмму. В письме оказалось постановление (копия) относительно отчисления 5% с фактически выдаваемого жалования, а кроме того, предложение заключить контракт относительно отчислений во время предполагаемых гастролей в Англии и Скандинавии. Так что мое предположение оправдалось, и напрасно К.С. думал, что в телеграмме предлагалось возить нас по Англии и Скандинавии. Но все-таки, нужно сказать, что сейчас Поездочный комитет, кажется, принялся действительно собирать отчисления и боится пропустить хоть один наш контракт, чтоб не получить с него и в свою пользу. И мне кажется, что тут будет немало всяких грустных для нас последствий, потому что у нас денег нет, денег нет, денег нет. Как же платить? И если мы думаем об Англии и прочих странах, то только, чтобы заплатить долги, а вовсе не как о лишнем случае дать поступления в Помгол. Дай Бог, чтобы я ошиблась, но мне кажется, что с этим делом будет много неприятностей, особенно при нашем возвращении. Помимо вот таких неприятностей общего характера, у нас и домашние всякие огорчения, неотвратимые в живом деле. Вчера, напр., Коренева, выйдя в первом акте “Дяди Вани” с профессором из сада и пройдя в противоположную кулису, вместо того, чтобы ждать следующего выхода своего тут же, полетела пудриться, задержалась у себя в уборной и сделала на сцене колоссальнейшую паузу. Наконец Тарасова выскочила за кулисы и стала кричать: “Елена Андреевна, чай пить!”4 Та из уборной ответила: “Сейчас”. Но все бывшие на сцене так переволновались, что дальше пошел страшный кавардак: К.С. пропустил свой большой монолог, Румянцев (работник) вовсе не вышел... К.С. был безумно возмущен, хотел сделать Лидии Мих. в присутствии труппы предупреждение, что в следующий раз она будет уволена из театра за такую небрежность, но сам не хотел все-таки с ней говорить, предлагал Лужскому, Лужский отказался, предлагал Бертенсону, тот тоже не захотел. Меня в этот вечер в театре не было, я как раз была у Китца в водевиль-театре, пришла к концу спектакля, застала страшную растерянность, а К.С-чу и не показывалась: он, говорят, был в ужасном настроении.

Милый Владимир Иванович! По просьбе Бертенсона я пишу Вам о следующем деле: Бертенсоном от Подобеда получено было письмо, в котором запрашивалось, как у нас решили насчет Виноградова Михаила Лукича; сообщалось, что в прошлом году осенью Вы привезли решение нашей группы о том, что Михаил Лукич нам не будет нужен. Когда Бертенсон спросил об этом К.С-ча, тот ответил не в пользу Виноградова, а скорей признал, что нужен будет Касаткин. Но мнение К.С. не поддерживается нашими стариками и большинство их предпочитает Виноградова. Поэтому Серг. Львович просит Вам сообщить эти противоречивые мнения наших и просит Вас решить, кто же из этих двух суфлеров будет у нас служить по возвращении нашем в Москву. Затем еще одно небольшое дело. Я хочу Вам сообщить, что в связи с крупными вычетами из жалования пайщиков Н.А.Румянцев, начиная с 20-й недели, отказался вносить на помощь московским товарищам 1% своего жалования, т.е. 1 д. 25 ц. Это, конечно, гроши, ему пришлось бы до конца поездки еще внести всего 7 д. 50 ц., но раз таково было его решение и отчисления эти считаются добровольными, я приняла его заявление к сведению и руководству. Так как эти деньги поступают в Ваше непосредственное распоряжение и я считаю себя обязанной немедленно Вам сооб щить обо всех изменениях в поступлении этих денег, я и сообщаю Вам этот сравнительно малозначащий факт. Кстати, сообщаю Вам, что под конец 20-й недели сумма собранных отчислений равна 572 дол. 55 ц.

Дорогой Владимир Иванович! Сегодня я много Вам “наболтала”, Вы, верно, устали, читая все мои рассказы. И вероятно, в них масса повторений, потому что от усталости я часто забываю, что уже писала Вам о том или о другом, и только тогда об этом вспоминаю, когда напишу начало или все. Сегодня всем нашим предложена была поездка по городу на автомобилях с нашими сотрудниками. Но я решила не ехать, так как тогда пропадет весь день, а на вечер, во время спектакля, нельзя рассчитывать в смысле писания писем: всегда может найтись работа, а то наберется народ в комнату, и невозможно будет сосредоточиться. Поэтому я избрала благую часть: на прогулку не поехала, а пришла днем в совершенно пустой театр и на свободе написала Вам обо всем, что вспомнила. Так легко и удобно пишется, когда сидишь одна и наверное знаешь, что никто не помешает. А то мне страшно неловко перед Вами: за последнее время всякое мое письмо пересыпано фразами “Мешают, писать не могу” или “Простите, тороплюсь на выход” и все в таком роде. И если б не Ваша доброта, вероятно, Вы бы давно мне сказали: “Это Ваше дело писать письма, а не забава. И потому извольте находить время и место, когда бы Вам не мешали и когда бы Вы не торопились на выход”. Милый Владимир Иванович, я винюсь перед Вами с полным сознанием всех моих ошибок и оплошностей и очень-очень Вас прошу – не сердитесь на меня за все мои прегрешения и проступки. Теперь можно мне попрощаться с Вами? Мне очень хочется написать еще Екатерине Николаевне. Дорогой и милый-милый Владимир Иванович, до свидания. От всего сердца желаю Вам счастья.

Ваша Ольга Бокшанская.

90.

Чикаго, 8-го апреля 1924 года

Милый и дорогой Владимир Иванович!

Сейчас у наших пайщиков идет заседание, на котором должны решиться все дальнейшие планы. Заседают в отеле, в ком нате Л.Д. На заседании посторонних, кроме Бертенсона, нет, но я должна сидеть у себя в комнате на тот случай, если потребуется какая-либо справка по кассе. Я даже не огорчена, что меня так прикрепили, потому что теперь ясно, что писать Вам возможно только в то время, когда никого рядом нет. Во время спектакля в театре писать никак нельзя, потому что и в конторе постоянно кто-нибудь сидит с разговорами, и уборные разделены перегородками, не доходящими ни до пола, ни до потолка, поэтому все разговоры и смехи слышны по всем комнатам.

Начну рассказывать о последних днях Кливленда. Дела наши там были настолько недурны, что мы даже дали по недельному отчету плюс в три-четыре сотни долларов. Прием тоже был исключительно сердечный. Сборы последних спектаклей доходили до двух тысяч.

Все пребывание там было всем необыкновенно приятно, так что никому не хотелось уезжать. Театр прекрасный, исключительно удобные уборные; жили все дешево и удобно в отеле напротив театра; рестораны недорогие; русская колония устраивала всякие обеды, ужины и катанья.

Уезжали мы оттуда ночью, после спектакля. И тут все было очень удобно и покойно. Времени было достаточно до отхода поезда и для укладки костюмов, и для сборов в дорогу каждого актера. Многие приехали заблаговременно на вокзал, потому что такой ночной поезд стоит с готовыми постелями уже с 11-то часов вечера. Поезд наш ушел восемь минут второго ночи. При посадке было только одно неудовольствие, что кажется удивительным и необычным. Обыкновенно в таких случаях, когда места распределяются заблаговременно, все всем недовольны. Тут недовольной оказалась только Тарасова, которой назначено было место в отдельной комнатке с Раевской и Кореневой. Нам было сказано, что в этой комнатке три спальных места. Мы и решили “уважить” Тарасову, игравшую в субботу два спектакля, и дали ей более спокойное, отделенное от всего вагона место. В вагоне выяснилось, что в этой комнатке два спальных места, одно над другим, обыкновенной американской ширины (в здешних вагонах спальные места очень широкие), а третье место на диване шириной в наши русские спальные места. Коренева и Раевская заняли широкие места, Тарасовой пришлось занять диван. Тут, конечно, начался некоторый скандал, с дрожью в голосе, со сдерживаемыми слезами, с жалобами. И несмотря на то, что Жданова тотчас же предложила уступить Тарасовой свое широкое место в вагоне и охотно согласилась занять в комнате диванчик, Тарасова не согласилась. Все это мелочи, но все это страшно характерно для нашей поездки. Малейший пустяк вызывает скандал, все хотят доказать, что они на что-то “имеют право”, что их нарочно “унижают”, что таким-то и таким-то все устроено, а мне – ничего. Право, со стороны все это должно казаться смешным и глупым, как эти взрослые люди серьезно обижаются и кипятятся из-за таких мелочей жизни. Из-за места в уборной театра в любой момент может разыграться настоящий скандал, особенно среди женщин. Поэтому при распределении уборных, если взглянуть на дело с юмористической точки, можно было бы смеяться. Когда нам приходится распределять уборные, то надо непременно иметь в виду: этого и того нельзя посадить в одну комнату – они друг с другом не разговаривают, но и такого-то в эту комнату нельзя посадить, потому что скажет, что он имеет право сидеть в уборной, расположенной первой к лестнице. Но в этой первой к лестнице уборной сидят некурящие, стало быть, курящего к ним нельзя... И так крутимся, выворачиваемся, потому что не обратить на все эти условия внимания нельзя, иначе все недовольные тотчас же приходят с претензиями: “Ведь вы же знаете, что я там сидеть не могу, я с таким-то не говорю. Право, будто нарочно все делаете, как неудобнее”. И т.д. и т.п.

Но все это, конечно, пустяки. И на них внимание обращать не стоит.

Часов в восемь приехали мы в Чикаго. Там начались недоразумения с комнатами. Кузьмин, посланный для найма комнат, что-то все перепутал, ничего не нашел, и наши растерялись. В прошлом году все жили в отеле, находящемся в том же самом доме, где и театр. И все поехали туда и в этот приезд. Когда я приехала тоже туда (сначала я ездила в рекомендованный мне другой отель, но он оказался слишком далеко от театра), там стоял страшный кавардак. Не было ни одного человека нашей администрации, ни одного толком говорящего по-английски. Все наши облепили бюро отеля, и каждый старался вырвать у управляющего комнату для себя. К.С. стоял тут же беспомощный и растерянный. Оказалось, что ему дали какую-то комнату, но временно, через два часа дадут другую. А он хотел получить эту комнату не на два часа, а на весь день, для того чтобы тотчас же лечь и отдыхать до вечернего спектакля. Переменить же комнату хочет только на следующий день или еще по зднее. Сам он всего этого объяснить не может, никто ему не помогает, и он стоит в полной растерянности и чуть ли не в отчаянии. Когда мы вошли, он с места налетел на нас, с волнением говоря, что не будет играть вечером, если ему не дадут отдохнуть целый день, что он сорвет спектакль. И вот мы с Рипси бросились ему помогать. Когда я подошла к нашим и попросила их уступить мне право переговорить с управляющим относительно комнат К.С., так как его надо уложить на отдых, то встретила только враждебное молчание и насмешливые улыбки, что я так явно “подлизываюсь”. На Рипсину же просьбу пропустить ее к конторке для устройства К.С. Бакшеев ответил так грубо, что стало страшно, не слыхал ли К.С. Может быть, он многого и не слышал, но он все это видел, стоял такой одинокий и оскорбленный, и кем, Вы подумайте, Владимир Иванович, кем? – теми, кто им сейчас живет, чьим именем сейчас все эти люди получают все блага жизни. Если б Вы только знали, как грубы, как неприлично грубы стали наши актеры. Часто мне бывает странно подумать, что я попала в такое дурное общество. Для них не существует ни уважения к старости, ни уважения к женщине. Прилично они держатся только с теми посторонними театру людьми, которые возят их в своих автомобилях и кормят ужинами.

Как я Вам писала, у нас все уборные разделены только небольшими перегородочками. Вчера в одной из сотруднических уборных мы сидели с Подгорным и Л.Д., обсуждая различные комбинации летних и осенних планов. Приходилось делать всякие вычисления, комбинировать всякие цифры. Вдруг врывается в соседнюю комнатку банда молодежи, только что пришедшей со сцены, с гиканьем и с ораньем (не пением) цыганской песни. Мы прождали минутку, ор не прекращается. Тогда Ник. Аф. через перегородку говорит: “Господа, не пойте, мы занимаемся делом, вы мешаете”. Что тут началось?! Грубым тоном начинают отвечать, что они не могут сидеть молча, что их притесняют, что они желают петь, что здесь все должно быть для актера и для спектакля, а не для каких-то занятий. И потом начинают между собой разговор, полный насмешек относительно наших занятий и сделанного им замечания. Разговор постепенно начинает уснащаться грубейшими ругательствами, не по чьему-либо адресу, а вообще, ради того только, чтобы сказать грубое слово и восклицание. Тогда один из там сидящих все-таки имеет деликатность сказать: “Господа, будьте приличнее, рядом дамы”. Но в ответ только слышно: “Ну их! Что там церемониться!” – и разговор продолжается.

Невеселые вещи я Вам рассказываю, милый Владимир Иванович, и мне самой досадно, что я это пишу. Но ничего с собой сделать не могу, не могу не написать Вам того, что сейчас меня волнует и поражает.

В Кливленде, например, был случай, который прошел бесследно, как и все проступки у нас. В пятницу вечером, после конца “Дна”, Вишневский вошел в уборную со страшным возмущением на Добронравова, игравшего Медведева. А в комнате сидел в это время незанятый в спектакле К.С. Тогда Вишневский стал ему жаловаться на то, как ведет себя на сцене Добронравов. Помимо всех “штучек”, которые он придумал и которые были поистине непристойны (их можно показать, но очень трудно, да и не стоит, описывать), он нарушил все правила сцены, уйдя, например, в портал. Сейчас даже не вспомню всего, что про него рассказывали, К.С. страшно рассердился и велел его позвать к себе. Но Добронравов уже ушел. Тогда К.С. велел записать все это в протокол и послать Вам выписку из протокола. Кроме того, велел Подгорному передать Добронравову, что он, К.С., его презирает. Что-то говорил и о том, чтобы оштрафовать его, но, конечно, не решился этого сделать. Вы думаете, что все то, что ему на следующий день сказал Подгорный, потрясло Добронравова. Ничуть. Как может его взволновать, что К.С. его презирает. Я еще удивляюсь, как он не ответил, что он, Добронравов, сам его презирает. С него бы это стало.

Вашу телеграмму относительно требований Наркомпроса нам по телефону передал Л.Д. из Нью-Йорка 1. К.С. велел сначала вовсе ее задержать и сказать только старикам. Почему – непонятно. Конечно, в тот же день о ней знали и молодые. Только та часть, в которой говорится о Тарасовой и Тарханове, известна только К.С. и Подгорному. Делается это потому, что существует опасение: если Тарасова узнает, что она нужна и по Вашему мнению, она поставит слишком дорогие условия своего возвращения. И сейчас она определенным образом ставит вопрос следующим образом: во-первых, ей нужна комната или квартира (она считает, что ей должны на это дать две тысячи долларов), и кроме того для ограждения ее мужа и для устройства его на первых порах необходимо, чтобы он год прослужил в Худ. театре. Вы видите, условия не маленькие. Вероятно, Вас запросят по этому поводу телеграммой, так как у наших таких денег нет, стало быть, надо знать, заплатит ли Тарасовой Москва требуемую сумму.

Стало быть, через день после передачи нам Вашей телеграммы она была дана под расписку всем, причем в ней “опубликовано” было только постановление Наркомпроса и то, что срок возвращения будет Вам сообщен на днях. Относительно списка лиц, свободных от обязательств, тоже не было объявлено всенародно.

Опубликование этой телеграммы вызвало большие треволнения, т.к. многие не понимали, что подпись на листе означает только то, что такой-то прочел. Многие понимали так: раз расписался, то и поезжай в Москву. А если я не собираюсь? – Вот вопрос. Но замечательнее всего были уверенные предположения, которые высказывались. Молодежью решено было, что Вы дали эту телеграмму потому, что наше правление отсюда Вас попросило дать телеграмму. А попросило оно потому, что услыхало о формировании здесь остающейся группы. Испугалось и бросилось к Вам за помощью. Но что это ужасно, что Вы так “очекистились”, что даете такие телеграммы. Никто, ни одна студия не додумалась до приемов, до которых додумались Вы! (Подлинные слова.) Вы только подумайте, в какую сторону направлены все умы! Это страшно, это даже страшно, милый Владимир Иванович!

В субботу днем после долгих ожиданий приехал в Кливленд Л.Д. Мы в последний раз видели его в Вашингтоне, и то на один день. Конечно, от его приезда и привезенных новостей ждали многого. С момента его приезда начались беспрерывные обсуждения и взвешивания привезенных им предложений.

Утешительного он привез мало. Есть предложение в Лондон на две недели, с гарантией в тысячу фунтов в неделю, без процентов. Но так как с приездом и выездом надо считать, что в Лондоне мы пробудем три недели, то гарантию надо делить уже не на два, а на три. Да при этом еще Гест, стало быть, нас довозит до Саутгемптона, а дальше до Москвы – ехать надо за свой счет. И еще один минус: Л.Д. в случае гастролей в Лондоне должен выехать туда. Тут, во-первых, расход по его поездке (фунтов 125–150) и, главное, то обстоятельство, что мы остаемся здесь без него. Кто же будет вести расчеты с Гестом, достаточно разъяренным на наши плохие дела, приносящие ему убыток? Кроме Л.Д., с ним никто никогда не вел и не может вести никаких переговоров, особенно при окончательных расчетах.

Кроме лондонского предложения, Л.Д. привез другие комбинации, в которых, как он сам сказал, он заинтересован, потому что является одним из владельцев дела. Выехать отсюда в Берлин. (При этой комбинации Гест везет нас до Гамбурга, ибо он нас должен доставить до того порта, который мы укажем.) В Берлине играем неделю при гарантии 400 дол. Затем делаем перерыв для отдыха, распуская труппу до известного срока. К этому сроку все снова собираются в Берлине, откуда за счет предпринимателя едут Ковно 2 – Рига – Ревель. В течение месяца двадцать спектаклей, по 400 дол. гарантии. Затем Москва.

Следующая комбинация: кончив гестовский контракт 10-го мая, за свой страх и риск снять Торонто (там Балиев имел успех, что и окрыляет Л.Д.), проиграть там неделю, затем ехать в Европу на отдых. Едет каждый куда хочет: театр обязуется высаживать каждого по желанию и личному удобству, в Саутгемптон, Шербург, Гамбург. Опять-таки, все свободны до известного срока, когда собираются в назначенном пункте и едут, на пути к Москве, в Ковно – Ригу – Ревель.

Следующая: всех везти опять-таки после пролонгации в Америке на неделю за свой страх и риск, куда каждый пожелает, и затем перед возвращением в Москву сыграть месяц в Варшаве. (Опередив “маргариновую” Пражскую группу 3, мечтающую о Варшаве.)

И еще. Пролонгировать здесь неделю или нет, как решат пайщики, и затем прямым путем до Риги или Ревеля. Сыграть в обоих этих городах и отпустить всех на летний отдых. Возвращаться в Москву к указанному Вами сроку. Все получают на дорогу до Москвы и едут туда, когда и как хотят. Могут сговариваться между собой и отправляться группами.

Как Вы видите, комбинаций много, но каждая из них дает маловато. Самое же главное, что не дает права решать этот вопрос, это то обстоятельство, что неизвестен срок возвращения. Если он ранний, то вообще о каких гастролях на обратном пути может идти речь?! Все довольно поистрепались за сезон, и каждый из стариков мечтает хоть немного подправиться и подлечиться до Москвы. Месяц же гастролей на западе России, особенно при том условии, что гарантия в 400 дол. дает только возможность прожить этот месяц, но никак не накопить солидную сумму, никого особенно не устраивает, кроме, конечно, молодежи, которой и легче играть, и меньше играть, и труднее материально жить без заработка.

Этот материальный вопрос сейчас для нас, минималистов, самый страшный. Конечно, у каждого из нас есть кое-какие сбережения, на которые каждый намеревался купить одежду, обувь себе, родным. Но сейчас обнаружилось, что после конца гастролей, в нерабочее время, платить никому не будут ни жалованья, ни суточных. И стало быть, все скопленные в Америке деньги придется прожить в летние месяцы, во время отдыха. При этом сейчас в Европе нет такой благодатной страны, какой в прошлом году была Германия, где можно было прожить в месяц на 20 дол. В самой дешевой стране сейчас надо в месяц прожить до ста долларов, может быть, 75–80. А жить без жалованья придется месяца два-три. Вот тут и задумаешься: сколько же придется прожить и на сколько сможешь купить из американской экономии.

Поездка этого года несет такие убытки, что, конечно, не может платить актерам за нерабочее время, тем более что в Москве летом не будут платить жалованья.

Все эти вопросы решаются сегодня. Но как они могут решиться, если мы ничего не знаем о сроке возвращения. И может быть, от Вас есть такая телеграмма, но она лежит в Нью-Йорке и содержания ее мы не узнаем до того времени, пока Л.Д. не возвратится в Нью-Йорк (он уезжает сегодня к вечеру и будет там через сутки) и не перетелеграфирует нам. И вместе с тем решать надо сейчас же, потому что если будет Лондон, то об этом надо дать ответ завтра, не позднее. Если же Лондону будет дан полнейший отвод, то вопросы Торонто, Берлина и Прибалтики тоже нужно решить в самый кратчайший срок. Сказать правду, я даже не могу себе представить, к каким решениям можно прийти на сегодняшнем заседании при всех упомянутых условиях.

Почему-то Л.Д. смотрит на организацию Нового Художественного театра в Москве очень легкомысленно и не придает большого значения необходимости возвращения стариков в Москву рано. Он считает, что таким сроком может быть и первое сентября, и даже 15-е сентября. Мы же все думаем, что Вам необходимо будет начать работу 1-го августа, максимум 15-го августа. А при этом условии едва ли возможны гастроли в Прибалтике. Насколько я слышала и поняла короткие разговоры в вестибюле нашей гостиницы перед заседанием Москвина, Л.М.Леонидова и Ник. Аф., кажется, что первые два хотят сделать отвод осенним гастролям. Но есть ли у них контрпредложение, или они предлагают принять Лондон, этого я не знаю. Думаю, не будь этой непременной необходимости для Л.Д. ехать в Лондон, все склонились бы за то, чтобы сыграть три недели в Лондоне, дать отдых всем (без оплаты) и затем возвратиться в Москву. Я знаю, что Москвин считает так: если всякие другие гастроли могут убыток на пай (205, как мы считаем теперь) уменьшить на 50 дол., то ехать еще стоит, и работать стоит. Если же убыток уменьшится на меньшую сумму, не стоит тратить силы и здоровье.

Простите, милый Владимир Иванович, если я очень сумбурно все это излагаю. Но и положение наше, и планы настолько сумбурны, что систематизировать их страшно трудно, почти невозможно. Всякое предложение, всякий план тотчас же встречают возражения. Эти возражения заставляют изменить план, но и этот новый план опять не выдерживает абсолютной критики. И часто выходит так: Ник. Аф. говорит какое-то свое предложение. Я начинаю находить всякие “но”. Он со мной, конечно, не соглашается. Потом мы расходимся. Как только я остаюсь одна, начинается снова комбинирование в уме всяких возможностей. Обдумываю слова Ник. Аф. и нахожу, что, пожалуй, его план и есть наиболее приемлемый. На следующее утро встречаемся с ним. Говорю ему все мои соображения, но он моментально начинает мне возражать и говорит все то, что я возражала ему вчера, все то, что опровергает его же вчерашний план.

Все, что мне станет известно о сегодняшнем заседании, я, конечно, тотчас же сообщу Вам, милый Владимир Иванович.

Мы начали в Чикаго наши гастроли в день нашего приезда, в воскресенье. Играли “Иванова”. Сбор был немногим больше двух тысяч, т.е. по теперешним временам очень хороший. Но радоваться нам пришлось не долго. “Иванов” на следующий день, вчера, дал всего 700 дол. Однако у нашей высшей администрации есть надежда, что мы здесь продержимся недурно. Сегодня снова премьера – “Смерть Пазухина”. Пресса об “Иванове” была превосходная.

Чикаго для нас тяжкий город. Мы здесь играем по десять спектаклей в неделю, ежевечерне и три раза в неделю (четверг, суббота и воскресенье) утренники. При этом дело идет к весне, часто бывает жарко и душно, а помещения закулисные в Большом северном нашем театре ужасные. На уровне сцены есть только одна уборная, в которой помещаются Книппер, Коренева и Раевская. Затем есть две уборные над сценой, к которым ведет отвратительная винтовая узкая лестница, даже не заклю ченная в какой-нибудь каменный мешок, а вся открытая. И все-таки, несмотря на все неудобство ходить по такой лестнице, в уборной первого этажа над сценой помещены К.С., Москвин и Качалов, по их же собственному желанию, так как все остальные уборные находятся под сценой; эти комнатки ужасны: без окон, без вентиляции, разделены не доходящими до пола и потолка перегородками. Внизу шум, гам, духота и страшнейшая пыль, осыпающаяся с потолка при хождении на сцене.

Самый город тоже достаточно пылен и шумен: верхняя железная дорога проведена по всем направлениям. Но на озере, на Мичиган-авеню, прелестно, особенно подальше от города, от торгового центра. Там прекрасные бульвары, даже что-то вроде пляжа. Пока еще стоит переменчивая погода, ветрено, даже шел крупный дождь. Но если придут настоящие весенние дни и будет возможность днем уезжать подальше на озеро (ведь оно громадно, безбрежно, как море), то можно чудесно сидеть там с книжкой или без всякого дела. Для меня все эти возможности, вероятно, останутся “прекрасной мечтой”, так как приходится все время быть начеку и днем наведываться в театр в ожидании каких-либо новостей или непредвиденных случаев.

Милый Владимир Иванович, от Вас так давно нет писем. Или, быть может, не дошло письмо. За последнее время часто замечаем пропажу писем, особенно из Москвы, из России. Я все жду: ну вот со следующей почтой уж непременно от Вас будет письмо. И все пока напрасно.

В пасхальную ночь мы снова будем в Чикаго, как и в прошлом году. Это как раз будет ночь после нашего последнего здесь спектакля и перед отъездом в Детройт.

Милый, чудесный Владимир Иванович, теперь можно сказать: до свиданья, до скорого свиданья. Желаю Вам всего хорошего, всего прекрасного.

Ваша Ольга Бокшанская.

Милый Владимир Иванович! Я хочу еще написать Вам несколько строк о той горделивой радости, какую принес Ваш отказ от поездки за границу в связи с приездом 1-й группы в Москву. Наши все старики с надеждой ждали этого ответа, а когда он пришел таким, каким его хотели они увидеть, они очень-очень обрадовались.

Л.Д. этого понять не может. Он был в отчаянном состоянии и до сих пор не может забыть, сколько неприятных разговоров ему пришлось иметь по этому поводу с Гестом. Что ему до со здания Нового Художественного театра в Москве! Он предложил Вам дело, “бизнес”, на выгодных, по его мнению, условиях, а Вы отказались. Отказались даже от того, чего сами как будто хотели, еще совсем недавно хотели сильно, и для чего, ради чего? – ради создания Нового театра.

Для него этот мотив кажется неубедительным.

Сейчас вспомнила, что, начав писать о получении от Вас последней телеграммы с поручением объявить ее под расписку, я Вам не написала объяснений, почему до сих пор не послан Вам ответ об ее получении, как Вы того хотели. Из Кливленда этого не сделали в спешке отъезда (телеграмма объявлялась под расписку в последний кливлендский день) и потому, что формально еще не всем она была объявлена. Но больше всего – из-за спешки и суматохи, неизменно сопровождающих наши переезды. Потом, после обсуждения привезенных Л.Д. новостей, было решено в ответную телеграмму вставить еще ряд вопросов. Но эти вопросы должны были сначала обсуждаться. И когда наконец вчера вечером мы решили дать хотя бы телеграмму о том, что Ваше поручение исполнено – телеграмма получена и объявлена, – то вечером после спектакля не могли найти поблизости в нашей округе ни одной открытой телеграфной конторы. Поэтому снова отложили до сегодняшнего дня, когда непременно дадим Вам ответную телеграмму после идущего заседания.

Между прочим, Л.Д. настаивал на посылке Вам телеграммы с запросом о сроке возвращения, так как без осведомленности об этом сроке нельзя решать ни одного вопроса дальнейших гастролей. Но никто из стариков не согласился на это, считая, что раз Вы сами сообщили, что о сроке известите, то надо только ждать этого известия, и больше ничего. Л.Д. тогда предложил дать от себя такой запрос, но это ему категорически запретили, считая это совершенно неудобным. Он был, кажется, этим обстоятельством не очень доволен, находя, что дела поездки должны идти в первую голову, и раз есть дела, предложения, выгоды, то какие же могут быть разговоры о “неудобности, неприличности и неделикатности”.

Они все еще заседают. Сейчас уже четыре часа. Стало быть, заседание длится три часа. Думаю, что теперь им не долго осталось обсуждать вопросы, так как скоро Л.Д. должен собираться в Нью-Йорк.

Еще раз всего хорошего, милый Владимир Иванович. Не забывайте меня и придумайте мне, назначьте очень много рабо ты к моему возвращению в театр. Я бы так хотела быть Вами полезной, приятной и нужной.

Ваша Ольга Бокшанская

91.

Чикаго, 14 апреля 1924 г.

Милый Владимир Иванович!

Сегодня начинаем мы вторую неделю Чикаго, ставим новую для Чикаго пьесу “Доктор Штокман”. Что касается прошедшей недели, то о результатах ее нельзя сказать ничего хорошего. На той неделе прошли три новые для этого города пьесы: “Иванов”, “Смерть Пазухина” и “Дядя Ваня”. Но сборы были весьма средние. Только открытие (“Иванов”) дало две тысячи да еще спектакль в субботу вечером (“На дне”) сделал около 2 300 сбору. Остальные же спектакли не сделали на круг даже одной тысячи. Весь сбор за неделю дал 10 759 дол., расходов же было значительно больше, так что убыток за неделю выразился в сумме 1 785 дол. Общий убыток, который несет Гест по недельным отчетным ведомостям, представляется нам, равен 5 741 дол.

Гест зол на нас страшно. В субботу, когда мы получали от его администратора причитающуюся нам гарантию, нам было объявлено, что по письму Геста из гарантии вычитается 1 000 дол. и на будущей неделе тоже будет сделан вычет в 1 000 дол. Мы тотчас же запросили в Нью-Йорк письмом Леонидова. Но, еще не получив этого письма, Л.Д. телефонировал нам в тот же день, после вечернего спектакля. Оказывается, Гест, рассердившись на плохие наши сборы, дал немедленно распоряжение удержать с нас ту сумму, которую мы ему должны за пароходные билеты, за тех, кто был провезен сверх условленного в контракте количества актеров. Но при этом он совершенно упустил из виду, что Л.Д. затратил летом, по его просьбе, около 1 500 дол. на родственников Геста. Л.Д. утешил нас тем, что он подал в офис Геста контрсчет на долги Геста нам. Утешение утешением, но на тысячу меньше мы все-таки получили, это неоспоримо.

Что касается наших дальнейших дел, то они до сих пор совершенно не выяснены. В последний раз я писала Вам во время заседания дирекции. Тогда было постановлено следующим образом: от всяких гастролей в Европе отказаться, Лондон принять лишь в том случае, если Л.Д-чу удастся получить контракт на три недели (взамен предложенных нам двух). Независимо от Лондона, решено было принять меры к устройству спектаклей в Америке, после конца контракта с Гестом, в течение недели, в Торонто, в Канаде. С этими пожеланиями Л.Д. и уехал в Нью-Йорк.

Кроме этого ему было дано поручение зайти в комитет Красного Креста к Дубровскому и повидать его, до отъезда последнего в Москву. Дело в том, что Дубровский сообщил нам телеграммой относительно своего отъезда в Москву, и Ник. Аф., не имевший возможности лично поехать в Нью-Йорк, написал ему письмо, которое и отвез Леонидов. В письме Ник. Аф. еще раз указал на то обстоятельство, что у нас попросту нет денег уплатить 5% с выплачиваемого жалованья, но что МХТ от долга своего не отрекается и просит получить его в Москве, удерживая из московского жалованья. Кроме того, Ник. Аф. ответил относительно наших предположений о Лондоне и Скандинавии, т.е. именно о нерешенности этих вопросов в части, касавшейся Лондона. Скандинавии же вообще в наших планах нет.

По сообщению Л.Д., его свидание с Дубровским было чрезвычайно приятно, он был мил и любезен и выражал уверенность, что Москва примет предложение театра об уплате долга в Москве в следующем сезоне. По просьбе Л.Д. Дубровский повез Вам фотографии двух кинофильм: “Крытый фургон” и “Багдадский вор”. Последней я не видала, она прошла в Нью-Йорке после нашего оттуда отъезда. Первую знаю, она идет в Нью-Йорке подряд больше года и пользуется громадным успехом. Картина исключительно приятная и интересная.

О наших же делах Л.Д. по телефону сообщил следующее: из Лондона к нему поступил запрос от какого-то предпринимателя (фамилию нельзя было разобрать), на каких условиях МХТ поедет в Лондон. Л.Д. телеграфировал условия следующим образом: 1 200 фунтов гарантии и 40% с чистого остатка. Ответ на эту телеграмму он рассчитывает получить в понедельник, т.е. сегодня. Относительно прежнего предложения в Лондоне – ничего не сказал. Это было, как оказалось, предложение со стороны здешнего антрепренера Юрока: две недели по тысяче фунтов гарантии, никаких процентов. Видимо, Юрок не рискует взять антрепризу на три недели в Лондоне.

С пролонгацией на неделю нашего пребывания здесь спектаклями в Торонто дело обстоит так: Торонто находится недалеко от Монтреола, где мы должны были закончить наши обязательства к Гесту. Но теперь выясняется, что мы в Монтреол не поедем, Гест не хочет тратить большие деньги на дорогу и потому предполагает, даже решил, в Канаду нас не возить. Где мы проведем последнюю неделю нашего контракта, до сих пор не известно. Нисколько не удивлюсь, если из Детройта он нас отвезет в Нью-Йорк, где мы и сыграем в течение недели. А быть может, если дела в Детройте будут недурны, оставит нас там на следующую неделю, закончив с нами там свой контракт. Во всяком случае, при выпадении из нашего пути Монтреола, нет надежды на возможность пролонгации здесь на одну неделю, и надо очень определенно уже заняться выбором парохода вскоре после 10-го мая.

Мы уже очень определенно этим заняты и обошли все здешние пароходные конторы, справляясь об отплывающих судах. Вероятнее всего, что в Москву возвратятся в два приема: сперва приедет группой та часть, которая непосредственно направится в Москву. А к указанному Вами сроку, если он не будет раньше июля, приедут остальные, те, кто решит отдыхать за границей. В первой группе будут Лужские, Бурджаловы, Румянцевы, Москвин, Грибунин, Александровы, Тархановы, может быть, кто-либо из молодых 1. Остальные застрянут на лето где-нибудь во Франции. Лично я, если ничего не изменится, поеду на очень короткий срок в Париж, а потом в Латвию, к родителям. Когда вторая группа из Франции будет направляться в Москву, я присоединюсь к ней и приеду вместе с ними. Мы так крепко держимся друг за друга вот из-за каких соображений, которые для нас чрезвычайно, страшно важны: если большинство из нас не привезет с собой денег, в чем можно быть уверенным, то, во всяком случае, привезет много вещей, постепенно покупавшихся в течение двух лет обеспеченной жизни. У каждого теперь много белья, платья, ботинок, всяких мелочей туалета. И конечно, по сравнению с москвичами, мы богачи, очень богатые люди. Но у нас здесь такое впечатление, что на нас в Москве так злы, так много распускается про нас нехороших слов, что при нашем приезде к нам начнут придираться сразу, с самого начала, на первой же таможне. И все то, на что мы смотрим как на обеспечивающее нас надолго, у нас отнимут самым зверским образом. Это так страшно каждому из нас, что мы решили попросить Вас: нель зя ли еще до нашего приезда получить для нас какие-нибудь обещания, бумаги или вообще заранее установить, что нас не обидят в таможенном смысле. Вероятно, Серг. Ал. Трушников до сих пор не порвал своих колоссальных связей во всех учреждениях, которые именно на этот раз могли бы быть очень полезны. Милый Владимир Иванович, помогите нам в этом, двиньте нашу администрацию в Москве на такое доброе для нас дело. Вопрос сохранения купленного за границей – самый волнующий нас всех вопрос. Если мы могли бы быть спокойны в этом смысле, все было бы замечательно.

Мы с нетерпением ждем Вашу телеграмму относительно срока возвращения и – главное – списка лиц, свободных от обязательств. Нетерпение объясняется тем, что непременно надо поскорей объявить людям, что они свободны, ибо иначе каждый может считать, что театр слишком поздно объявил о “расчете” и тем сильно подвел каждого свободного от службы. Кроме того, здесь играет роль и материальная сторона. Как я Вам уже писала, с концом гастролей за границей кончается и выплата жалованья всей заграничной труппе, вплоть до того момента, когда в Москве начнется работа и московская дирекция найдет нужным начать выплату жалованья. Но, вероятно, те лица, которые будут освобождены от службы в МХТ, будут оплачиваться, во всяком случае, до 1-го августа, а может быть, придется платить и до 15 сентября, т.е. по срок заканчивающегося второго года поездки за границу. Все эти финансовые предположения темны для нас, пока мы не знаем списка лиц.

Из всех разговоров у меня создалось впечатление, что не пайщики не подготовлены к тому, что с 10 мая и до начала осенних работ в Москве никто не будет получать жалованья. И я думаю, что это обстоятельство вызовет страшный переполох. Но тут ничего не поделаешь. Действительно, нельзя желать, чтобы пайщики содержали еще летом всю труппу на свой счет. Можно, пожалуй, поставить в укор старикам, что они, не заботясь об участи молодежи, желают слишком выгодных для себя контрактов, не получают их, теряют и имевшиеся предложения, удлиняя таким образом время безработное, неоплачиваемое. Это так действительно. Напр., Москвин говорит, что ему неинтересно ехать на три-четыре недели в Лондон иначе, как заработав, помимо жалованья, по крайней мере по 40–50 долларов на пай. То есть он хочет получать жалованье, а чтобы на его долю процентов за такой короткий срок пришлась сумма в 400 долларов. Такую сумму не легко заработать и в Америке, а уж в Лондоне и подавно. И из-за этого может слететь вообще поездка в Лондон. А тут и некоторые пайщики, находящиеся в более тяжелом материальном положении, загорюют, потому что и им тяжело сидеть без работы и без заработка, проживать те немногие деньги, что отложили в Америке.

Думаю, что в ближайшие дни вообще все решится, потому что иначе ведь и нельзя, все сроки уже подошли и даже, пожалуй, прошли. И вместе с тем, если сезон продолжится в Лондоне, просто страшно за нервы всех. Так устали, так измочалились, ни у кого нет сил сдержаться при малейшем пустяке. Сегодня, например, была назначена на 1 час репетиция народной сцены “Штокмана”. Собирались нехотя, медленно. Вас. Вас. сначала упрекал за опоздание, потом с сердцем просил начинать. И тут началась “торговля”: “Да что вы, Василий Васильевич, я всего на пять минут опоздал, чего же сердиться. Не на десять, как вы говорите, а всего на пять”. Вас. Вас. заволновался, сердце у него побаливает, устал страшно, ведь занят ежедневно, в каждом спектакле, иногда только бывает в “Дне” свободен, когда Тарханов играет Бубнова. В остальных же пьесах играет без замены. Кроме того, репетирует всегда со всеми сотрудниками, в каждом городе. Как это в голову никому не придет, что с ним надо очень посчитаться и его по возможности поберечь. Тут он очень раскипятился, пошел уже с репетиции; Качалов его остановил, говоря: “Ты же мне нужен для репетиции”. Тут еще Нина Ник. вскочила, разразилась на обвинения Вас. Вас. за тон сотней слов. Получился скандал неприятный, ужасный и жестокий. Вас. Вас. взял себя в руки, повернул к своему месту и начал репетицию. Но, конечно, репетиция шла в отвратительном настроении, у всех был противный осадок на душе.

У нас вообще часто шутят на ту тему, что к концу поездки, вероятно, все между собой перессорятся и не будут говорить друг с другом. Но это не шутка. У всех нервы взвинчены до крайней степени, и малейший пустяк вызывает ссору. Нет ничего удивительного, что такие нервные люди, как Л.М.Леонидов, страшно протестуют против продления поездки. Л.М. все последние дни в ужасном настроении, говорит, что с сердцем у него не ладно, что все время у него такое состояние, что он не то закричит, не то упадет в истерике.

Вот настроения последних наших дней.

Сегодня, как я уже сказала, у нас премьера – “Штокман”. Но сбор плохой – 800 или немного больше. Только что кончилась народная сцена, шла неинтересно, аплодисменты были в середине акта Качалову, а после акта – никаких. Качалов играл нервнее, чем всегда, но и то заразить толпу актеров не может. Такого спектакля в Москве нельзя было бы показать.

Скоро конец, можно будет уйти из наших подсценных уборных, в которых страшно душно, нестерпимо. Здесь устаешь с 9-ти часов вечера, чуть ли не со второго акта спектакля.

Милый Владимир Иванович, до свиданья. Завтра должна прийти из Нью-Йорка почта, целый пакет писем, пришедших за это время в офис Геста. Неужели не будет хоть строчки от Вас. Так давно не было писем от Вас к нам.

Желаю Вам всего-всего хорошего, дорогой, чудесный Владимир Иванович. До свиданья.

Ваша О.Бокшанская

92.

Чикаго, 19 апреля 1924 года

Дорогой, милый Владимир Иванович!

Как я надеялась, так и вышло. В присланной Леонидовым пачке писем последних дней было письмо от Вас, то интересное, большое письмо, которое Вы написали вскоре после получения нашей ответной, столь нелепой телеграммы 1. Письмо это сейчас прочтено почти всеми пайщиками, и все они высказались о нем “каждый сообразно своему возрасту и положению”. Но никто не может отрицать того, что Вы страшно, ужасающе правы; только немногие храбрятся: “Ну что ж особенного было в нашей телеграмме! Странно, что Владимир Иванович так к ней отнесся!” Но Вы во многом так угадали соображения, беспокоившие некоторых наших, что попали не в бровь, а в глаз.

Сейчас уже окончательно наши дела выяснились следующим образом (все это сообщил Л.Д. вчера по телефону): все неприятности, которые он претерпел от Геста за последние дни, окончились наконец их примирением, во время которого Гест якобы открыл ему все свои карты. Он все время своих дурных отношений с Л.Д. старался повредить в переговорах с Лондоном. То он отказывался дать материалы для прессы и английский перевод пьес; потом стал угрожать какими-то стеснения ми относительно дороги. В то же время Юрок, предлагавший 1 000 фунтов гарантии в течение двух недель в Лондоне, согласился дать нам кокрановские условия, т.е. кроме гарантии 50% чистой прибыли и пролонгировать, в случае успеха, договор на третью неделю. Гест об этом узнал и, мирясь с Л.Д., сказал ему: “Не подписывайте с Юроком. Все равно я Вам в этом деле стану всячески мешать. Попросите Станиславского не ездить нынче в Лондон, и тогда я еще до отъезда МХТ в Россию подпишу с ним контракт на будущую весну в Лондоне”. Видимо, Гест настолько может помешать нам, что Л.Д. решил принять предложение Геста; поэтому наш сезон, наша поездка, наше благополучное житие – кончаются 10-го мая. При этом мы не едем из Детройта в Монтреал, а возвращаемся в Нью-Йорк для спектаклей в течение одной недели. Относительно этого возвращения у Л.Д. также был конфликт с Гестом, из которого Л.Д. вышел победителем. Гест решил, что последнюю неделю гастролей мы будем играть в Нью-Йорке на Истсайд, в беднейшем квартале Нью-Йорка, заселенном выходцами из России. Но Л.Д. настоял, категорически отказавшись принять план Геста, на том, чтоб мы играли в том же Джолсонс-театре, в котором мы играли до сих пор. Довольно уж того, что мы гастролировали в Бруклине, где все равно сборы были не больше нью-йоркских. Нельзя же нам гоняться за русской или полурусской публикой. Кто хочет, сам приедет к нам. Репертуар этой нашей последней недели составлен из шести пьес: “Карамазовы”, “Федор”, “Иванов”, “Вишневый сад”, “Дно” и “Дядя Ваня”.

Стало быть, сезон кончается 10-го мая. Из Америки мы выедем приблизительно числа 13-го, разбившись на две группы: едущих непосредственно в Москву и остающихся где-либо за границей. (Я, помнится, об этом Вам уже писала.) Большинство остающихся за границей едет во Францию. При этом принцип такой: сезон кончился, и все обязаны возвратиться в Москву. Доставить всех туда – обязанность театра. Затем уже начинается московский сезон, московские порядки, и потому летом жалованья никому не платят. Если же кто-либо хочет остаться за границей на время отпуска, это его добрая воля. Он получает деньги – стоимость прямого билета Нью-Йорк – Москва, и сколько он истратит на все свои переезды – его частное дело, так же как и его багажные дела. Об этом всем сегодня составляется текст телеграммы Вам. Так как страшно важно получить от Вас Ваши пожелания: когда Вы хотите собрать всех для работы и кого Вы не находите возможным пригласить для дальнейшей работы в театре.

В эту телеграмму хотели вставить еще и вопрос о легализации возвращения Тарасовой и Тарханова 2, но пока отложили этот вопрос, так как вообще неизвестно, поедет ли Тарасова. Но на всякий случай в этом письме, которое, вероятно, придет гораздо позднее телеграммы, я об этом Вам напишу. Из возвращающихся в Москву только у этих двух лиц, с их семьями, нет права на въезд в Россию, которое нам дают наши красные паспорта. Это обстоятельство может сильно затруднить все их дела и планы. Тархановы. например, определенно собираются ехать непосредственно в Москву. а как же без визы въездной, с одним паспортом, выданным не советским комиссариатом. На всякий случай сообщаю Вам сведения: Тарханов Михаил Михайлович (настоящая фамилия Москвин), родился в Москве 19-го сентября 1877 года. Его жена: Скульская Елизавета Феофановна (Москвина), родилась в Херсоне 26 февраля 1887 года. Тарасова Алла Константиновна (Кузьмина), родилась в Киеве 25 февраля 1897 г. Ее муж Кузьмин Александр Петрович, родился в Люблине 13 ноября 1891 г. У них сын Алексей, родился в Севастополе 18 мая 1920 года.

Сейчас стало страшно заметно, что все интересы, все думы, все планы – все в Москве, все о Москве. Правда, высоких вопросов пока не затрагивают, даже чисто профессиональные и те пока в загоне. Сейчас все сводится к тому, как доехать, как провезти, как устроить свои квартирные, продовольственные и денежные дела. Много говорится о близких встречах с дорогими людьми. Но что играть, как играть, какой пьесой, какой ролью заниматься, – об этом пока разговоров мало, среди молодежи совсем их нет, среди стариков – только меж известными Вам живыми, деятельными людьми. Но как-то почти внезапно стало ясно, что интересно все только московское, Америка же больше не интересует.

В связи с близким отъездом сразу стало очень много работы. И сегодня я была готова плакать от отчаяния, когда во время обсуждения и писанья страшно важного и сложного письма с запросом в Пароходное общество у нас в конторе – крошечной комнатушке – стоял настоящий базар. Пришлось прервать работу, а я знала, что непременно напишу Вам сегодня письмо, и это дело тоже оттягивалось, – просто ужас взял. Рядом поют, в следующей уборной играют на гитаре, у нас в ком нате разговоры, сегодня к тому же день выплаты жалованья – голова кругом шла.

Сейчас спектакль кончился, с ним вместе надо и письмо кончать. Если б Вы знали, как утомительно в такой обстановке и атмосфере, как наша, провести почти безвыходно весь день. Сегодня был утренник – “Штокман”, после него, едва успев пообедать, вернулись репетировать в половине седьмого народную сцену из “Мокрого” с новыми чикагскими сотрудниками. Вслед за тем – вечерний спектакль. Это страшно утомительно.

Прошедшая неделя дала, слава Богу, небольшой плюс в 391 доллар. Вот сборы:

воскр. “Дядя Ваня” 977.50

веч. “Федор” 2014

понед. “Штокман” 836.50

вторн. “Штокман” 1367.50

среда “Пазухин” 1212

днем четв. “Дно” 929

веч. “Иванов” 1225

пятн. “Вишн. сад” 1438

днем суббота “Штокман” 1523.75

веч. “Дядя Ваня” 1229.50.

Общий сбор – 12 752 дол. 75 центов.

Конечно, тут большую роль сыграло то обстоятельство, что мы сыграли за неделю десять спектаклей. При девяти – у нас был бы убыток. На будущей неделе снова десять спектаклей.

В Чикаго наших актеров очень сердечно принимают. Постоянные приглашения, ужины, обеды, поездки. Были и какие-то большие фестивали. А завтра в прекрасном отеле “Аудиториум” громадный банкет с 500 приглашенных, устраиваемый “русскими и американскими почитателями МХТ”. Я не пойду, но постараюсь Вам описать со слов очевидцев.

Милый Владимир Иванович, спасибо за письмо, может быть, последнее в Америку. Простите за сумбурность моих ответов – сказывается и усталость, и страшно сумбурная обстановка, в которой приходилось писать. Если б удалось как-нибудь взять машинку к себе домой и там Вам написать, то письмо, вероятно, вышло бы более удачным.

Милый Владимир Иванович! Всего хорошего желаю Вам. Екатерину Николаевну крепко целую за письмо.

Ваша Ольга Бокшанская

93.

Чикаго, 23 апреля 1924 года

Милый Владимир Иванович!

За последние дни у нас столько волнительных новостей, что я должна рассказать обо всем по порядку... Дня три тому назад ночью (как всегда, так как днем трудно добиться соединения) позвонил Л.Д. из Нью-Йорка и сообщил предложение Геста некоторым нашим артистам остаться на 6–10 недель в Америке, начиная с 20-го мая, и войти в спектакль “Миракля”. Определенное предложение получили: Москвин (роль привезенного Рейнгардтом из Германии артиста Крауса, это тот, играющий на трубочке или волынке, который олицетворяет собой злое начало, дьявола); Качалов (роль Короля. Не помню, кто играл эту роль, знаю, что на нее приглашали, по желанию Рейнгардта, русского актера Баратова, когда-то бывшего в нашем театре, а теперь играющего первые роли в Филадельфийском еврейском театре. С Баратовым Гест не сошелся в цене. Кажется, он ему предлагал 300–350 дол. в неделю, а Баратов хотел 500); Тарасова (роль монахини, – та самая, на которую ее так сманивали еще до начала спектаклей “Миракля”, о чем я Вам писала). Кроме того, на маленькие роли приглашали Тамирова и Добронравова. При этом Л.Д. сказал, что можно устроить еще ряд артистов, кто пожелает остаться, на маленькие или средние оклады; в частности, предложили Подгорному остаться на оклад 100–150, но тот отказался. Оклады определенно приглашенным были следующие: Качалову и Москвину по 250 дол., Тарасовой – 100, молодым – 60–70. При этом, по мнению Л.Д., можно было и поторговаться. При восьми спектаклях в неделю премьерам были обещаны дублеры. В спектакль надо было вступить 20 мая, с какого времени началось бы и получение жалованья. Одновременно в роль Мадонны должна была якобы войти Ида Рубинштейн. На следующий же день о предложении было сказано сначала К.С., который дал распоряжение известить только Качалова и Москвина. Москвин отказался сразу, почти не задумываясь, Качалов же сказал, что об этом надо подумать, а потом сообщил, что он лично написал письмо Л.Д-чу, так что свой ответ через театр сообщать не будет. Остальным почему-то К.С. просил ничего не говорить. А когда сегодня Ник. Аф. спросил его: “Нельзя ли все-таки сказать всем остальным, мо жет быть, кто-нибудь и хочет остаться здесь и подработать?” – то К.С. сказал: “Как же можно не говорить? Мы не имеем права, не платя летом жалованья, мешать людям устроиться”.

Если Вы обратите внимание на приведенные выше оклады жалований, то увидите, что Гест хочет устроить недурную комбинацию с нашими артистами. Ему, конечно, известны наши оклады, он несколько прибавил к ним и хотел за сравнительно небольшие деньги получить право написать на афише “ансамбль Московского Художественного театра” и имена, столь здесь прославленные, как Москвин и Качалов. Но и наши-то прекрасно знают, какие бешеные в сравнении с нашими жалованья он платил и платит премьерам “Миракля”. Так что я думаю, что Качалов запросил много больше, если решил остаться.

Конечно, остающиеся не будут иметь почти летнего отдыха, так как при шести неделях контракта пробудут до начала июля. В начале августа надо уже быть в Москве, а на дорогу в Москву уйдет недели две с лишним. Вот и останется для отдыха каких-то десять дней.

Ник. Аф., который не смел никому говорить о предложении, никак не мог дать и Леонидову исчерпывающего ответа. Так что тот наконец сегодня запросил телеграммой, какой ответ дают наши: Гест, мол, бесится и требует ответа. Конечно, если будет отказ, то его надо будет поднести под каким-то смягчающим соусом, чтобы не разозлить Геста вконец. Но вместе с тем сомнительно, возьмет ли он намеченную молодежь, если Москвин отказался, а с Качаловым он не сойдется. Если все-таки он возьмет к себе на службу кого-то из нашей труппы, то, думаю, наверное, останется Тарасова (предполагавшая вообще провести летний отдых в Америке), Добронравов и Тамиров, которым хочется заработать несколько лишних десятков долларов.

Третьего дня вечером получилась Ваша телеграмма – подробная, длинная 1. Опять-таки, в первую голову она была прочитана К.С., который почему-то снова наложил запрет молчания. Никому, мол, даже старикам, даже правлению не показывайте. Вчера днем была назначена репетиция “Мудреца”, и Ник. Аф., не согласный с К.С., решил показать телеграмму Москвину, Лужскому, Леонидову. Ну как же, действительно, можно молчать о такой телеграмме? Как говорил Ник. Аф., ему стыдно было бы в глаза Москвину посмотреть, если б он от него без всякого основания стал скрывать день-другой эту теле грамму. Понятна была бы еще задержка, если б нужно было сделать спешно совещание К.С. с Подгорным или что-нибудь в этом роде, т.е. если б в связи с телеграммой принимались какие-нибудь меры. Но этого ничего и не предполагалось, а просто от какого-то страха сказано было, чтоб о телеграмме молчать. По общему решению стариков, узнавших про телеграмму, текст ее был переписан на машинке, с выпуском фразы и фамилий лиц, не имеющих в будущем работы в МХТ и имеющих мало работы. Переписанный текст был дан читать сначала старикам, потом молодежи – и тут началось. Телеграмма произвела почти на всех сильнейшее впечатление, повеяло таким серьезным, таким глубоким отношением к делу, что многие сразу словно прозрели, увидели, что все настоящее и сильное – в Москве, что туда надо ехать для настоящей прекрасной работы. Срок, поставленный для возвращения, большинством понимается 5 августа, во всяком случае, не позднее 10-го августа; только Качалов почему-то нашел: “Половина августа? – ну, значит, пятнадцатого”. То, что в телеграмме упомянута Нина Николаевна, тронуло не только ее, но и Диму и Вас. Ив. настолько, что они об этом говорили 2. В том же, долго ли Вы проработаете с ней, мнения расходятся: одни говорят, что Вы скоро отставите ее из-за постоянных недоразумений, другие, что Вы так ее поставите, что никакие ее нервы ни Вас, ни актеров особенно изводить не будут, и с присущим Вам умением и тактом отведете ее в сторону, если найдете ее сотрудничество ненужным, при том нисколько не обижая ее.

Все разговоры вчерашнего, сегодняшнего дня сводятся к телеграмме. Разбирается каждое слово, стараемся понять то, о чем не упомянуто в телеграмме, но что тесно с ней связано: будут ли существовать Вторая и Третья студии? Что будет с помещением Третьей студии? Кто из стариков может получить роли во французской пьесе?3 Что значат слова “Еланская – Лиза”? – Еланская – Софья и новая Лиза, или именно специальное указание на то, что Еланская нынче уж будет играть Лизу, а не Софью? Кто ж тогда Лиза? А если Еланская именно Лиза, то кто ж Софья? С кем Вы ставите “Бориса Годунова”? Кто Чацкий? Завадский? Прудкин? Какой Чацкий? Может быть, некрасивый, маленький, острый, злой, каким Вы хотели его когда-то видеть?

Молодежь, прочтя телеграмму и еще ничего не зная о фразе с именами многих, сразу учла положение вещей и поняла, что она выйдет из работы. Это привело всех в унылое, озабоченное, волнующееся настроение духа.

И до сих пор не решено, когда же и как же будут извещены лица, упомянутые в телеграмме. Мне кажется, что К.С. никак не может решиться на разговоры с этими лицами потому, что он рассчитывал получить от Вас телеграмму: “Таких-то считаю свободными”. Тогда бы вся тяжесть решения об оставлении упала бы на Вас. А при таком тексте ему кажется, что это он отставит всех лишенных работы в будущем году. Эту Вашу телеграмму ждали именно для того, чтоб объявить каждому его судьбу, а теперь никак не могут решиться. Вместе с тем это страшно нужно сделать скорее, так как чем раньше каждый узнает, тем больше у него времени устроить свои дела. Например, я наверное знаю, что Успенской сделано предложение остаться здесь, а она никак не может дать ответа, взвешивая, ехать в Москву или остаться. Если она узнала бы, что в Москве она в театре не останется, то, вероятно, колебаний у нее не было бы 4.

Тут только есть вопрос: должны ли все все-таки вернуться в Москву, в чем дали подписку, и потом снова хлопотать об отъезде (если предполагают устроиться за границей), или могут, уйдя из театра, по желанию театра оставив его, не ехать в Москву и не исполнять данного Правительству обещания. Может быть, этот вопрос будет решен здешним правлением, но возможно, что пошлют Вам телеграмму с запросом, как Вы решаете это дело. Ведь в конце концов, что бы у нас здесь ни решали, все расхлебывать и разбирать придется Вам.

Мы доживаем последнюю неделю в Чикаго. Начали мы ее блестяще: в понедельник сбор у нас на “Карамазовых” (первое представление) был свыше двух тысяч, а вчера на втором представлении, рядовом, около 2 800. И сегодня, на “Вишневом”, тоже, кажется, недурной сбор. Как говорят местные жители, надо было бы дольше оставаться, можно было бы сделать хорошие дела. Это нам и в прошлом году говорили. Но мы ведь связаны и потому только улыбаемся в ответ на приглашение остаться “и на следующую неделю”.

Уезжаем мы в субботу, в Страстную субботу, после двух спектаклей, в половине первого ночи. Так что в 12 часов пасхальной ночи мы будем спешить на вокзал.

Но самое интересное путешествие мы проделаем из Детройта в Нью-Йорк. По нашей общей просьбе билеты взяты на тот поезд, который подходит к Ниагаре и стоит там минут десять. Так что наконец исполнится наша общая мечта – посмотреть на водопад, мимо которого, в часе езды от которого, мы проезжали столько раз.Когда мы уезжаем вообще из Америки – до сих пор не решено. Для того чтобы платить меньше суточных, наше правление настаивало на отъезде 14-го на пароходе “Беренгария” общества “Кюнар Дайн”. Но Гест, кажется, хочет непременно везти нас на “Мажестике” общества “Уайт Стар Лайн”, который отходит в субботу 17-го.

Но как жаль, что Вы не написали, куда Вы поедете летом. Мы строим массу предположений, где Вы проведете лето, но ведь достоверно пока никто не знает. У меня есть смутная надежда, что к тому времени я уже буду дома, у своих, в таком захудалом городе Режица, мимо которого идет поезд Москва – Рига – Берлин. Если б я знала, когда Вы поедете (если Вы поедете по этому пути), я бы вышла на станцию, а если б Вы на то согласились, проехала бы с Вами несколько станций, чтоб хоть на короткое время повидать Вас.

Сегодня высылается на Ваше имя телеграмма с сожалением об уходе Елены Константиновны 5. Мы именно так поняли одну из последних фраз Вашей последней телеграммы, в которой, видимо, было пропущено два слова, – кто говорит, намеренно, кто – по ошибке телеграфа.

Всего хорошего, дорогой, милый Владимир Иванович. Надеюсь еще один раз успеть написать Вам из Чикаго. Во всяком случае, если будут какие-либо новости по предложению Геста относительно “Миракля” или вообще, если сегодня ночью позвонит Леонидов и сообщит что-нибудь интересное, – напишу тотчас же.

Ваша Ольга Бокшанская.

Да, еще одна новость дошла до нас третьего дня – печальная: умерла Дузе. Умерла одна, в отеле, на чужих руках, в чужом и неприятнейшем городе Америки – в Питтсбурге, где за две недели до смерти гастролировала с громаднейшим успехом. Во время гастролей схватила инфлюэнцу, проболела две недели и не выжила. Известие пришло неожиданно, мы ничего не знали об ее болезни. Только за день до этого известия смеялись над заметкой в русской газете “о болезни известной певицы Элеоноры Дузе” и говорили, что хроникер перепутал все имена и вместо имени певицы поставил Дузе. Грустный конец.

94.

Детройт, 30 апреля 1924 г.

Дорогой Владимир Иванович!

Я не писала Вам целую неделю и вот почему. В последние дни в Чикаго было множество всякого дела по составлению списков отъезжающих, по выполнению ряда заданий Л.Д., телефонировавшего нам довольно часто. С огорчением видя, что из Чикаго написать не удается, я решила отправить Вам письмо тотчас же по приезде в Детройт. Но это оказалось невозможно, так как нет возможности в театре писать на машинке: все уборные имеют большие сквозные пролеты над дверьми, для вентиляции (окон нет, других способов вентиляции тоже нет), и не только стук пишущей машинки, но и повышенный разговор слышны на сцене. В первый же день мы попробовали начать заниматься в конторе, но прибежал Гремиславский и с ужасом сказал, что все слышно на сцене. А так как работы было чрезвычайно много, то мне пришлось отнести машинку домой и всю текущую работу делать у себя в комнате, в отеле. Первые два дня после приезда занимались театральными делами, а сегодня наконец после утреннего спектакля могу начать это письмо к Вам. Писать могу только час, так как связана уходом в театр на вечерний спектакль, “Карамазовы”. Здесь у нас произошло изменение того репертуара, который был намечен еще в начале поездки и который я Вам писала. Сейчас репертуар такой:

Воскресенье 27 апр. (день приезда) “Федор” 1 746

Понедельник 28 апр. “Вишневый сад” 1 500

Вторник 29 апр. “На дне” 2 000

Среда 30 апр. днем “Федор” 900

веч. “Карамазовы”

Четверг 1 мая “Вишневый сад”

Пятница 2 мая “Федор”

Суббота 3 мая днем “Вишневый сад”

веч. “На дне”.

Цифры, приведенные выше, сборы прошедших спектаклей.

Что же Вам сказать о нашей жизни? Неблагополучно в нашем доме, это ясно. Каждую минуту разыгрываются неприятности, ссоры, скандалы. В Чикаго перед утренником “Федора” Бакшеев заявил, что не начнет спектакля, если на сцену не выйдет Бертенсон и не объявит публике, что в программу вкралась опечатка и что роль Клешнина играет он, Бакшеев. И хотя такая манера оповещения публики здесь так же не принята, как и в нашем театре в Москве, Бертенсон это сделал, не знаю, почему: убоявшись ли угроз Бакшеева или во избежание развития скандала. Конечно, свое требование Бакшеев высказал в исключительно резкой и грубой форме, с криками и хлопаньем дверей. Может быть, я сама себе врежу, что пишу Вам про такие мелкие и неприятные факты, но не могу не рассказать Вам всего характерного для наших настроений. Я так говорю потому, что сегодня, сидя рядом в уборной, Бакшеев все грозился, что “кому-то” устроит на прощанье хорошенький скандальчик, оттаскает за косы, за то, что все сообщается Вам. Я, конечно, прекрасно понимаю, на кого он намекает. Я все никак не могла понять, из-за чего эти угрозы и слова: “Умный человек Владимир Иванович, а вот слушает таких негодяев и бандитов”. Но потом узнала, что Бакшеев встретил здесь каких-то знакомых москвичей, и те ему рассказали, что Вы в Москве говорили о его нехорошем в поездке поведении. Тут-то он и рассердился на меня. Но это, конечно, вздор и мелочи. Единственное, что для меня было отрадного в его разговорах, то, что он как будто не собирается в Москву, несмотря на предложенную ему в “Драме жизни” роль 1. И едва ли об этом можно очень горевать. Вы себе представить не можете, милый Владимир Иванович, до чего зазнался этот человек.

Представьте себе, Владимир Иванович, до сих пор еще ни с кем из перечисленных Вами лиц никто не говорил относительно дальнейшего. К.С. все оттягивал этот разговор в Чикаго. Потом было предположение, что с ними переговорят в вагоне по пути в Детройт. Но мы ехали в Пасхальную ночь, и К.С. не хотел причинить такое огорчение людям в праздник. Потом приехали... размещались... открыли гастроли... И все никак не собраться. Наконец сегодня было сказано, чтобы на завтра вызвать к К.С. Булгаковых 2. И только. На вопрос же “как с остальными?” К.С. ответил, что с Успенской он на что-то намекнул, и вообще... а что вообще – не понятно. Думаю я, что не только содержание Ваших фраз относительно некоторых лиц, но даже весь текст телеграммы прекрасно известны всем. Ведь у нас секрет никак не может продержаться. И замечательнее всего, что при обсуждении, как поднести отпускаемым соображения Москвы, решено было солгать, что будто бы получена от Вас дополнительная телеграмма со списком ненужных лиц, но К.С-чу пришлось сознаться, что он не удержался и сказал кому-то из молодежи, что эти соображения о ненужности некоторых высказаны Вами в той телеграмме, сокращенный текст которой все читали. Тут пришлось отказаться от придуманной лжи и решить действовать напрямик. К.С. предлагал, чтоб все намеченные были распределены между несколькими лицами, т.е. между ним, Москвиным, Лужским. И каждый будет говорить с теми, кто ему достанется. Но и Москвин, и Лужский отказались вести такой разговор с актерами. Лужский предлагал все сделать в письменной форме, причем для каждого отдельного лица придумать свою форму письма. Но это предложение не одобрено было К.С-чем. И вот в таких обсуждениях и перекладывании всяких обстоятельств и причин проходили дни. Думаю, что все всё заранее уже знают, но настоящих переговоров и решений не будет.

О Москве у нас теперь думают все больше и больше, все чаще и чаще, но разговоры идут пока только об обстоятельствах обывательской жизни и домашнего уклада. О театре, о репертуаре, о будущей работе пока ни одного разговора не слыхала, или, во всяком случае, очень мало, и, конечно, только от “стариков”.

Наши здешние дела пока стоят на той же точке. Т.е. после Детройта мы едем в Нью-Йорк и там играем одну неделю. Репертуар я Вам писала. Играем не в Джолсонс-театре, а в “Империал”, на 45-й улице, т.е. в районе всех театров. Гастроли кончаем 10 мая. Пароход же “Мажестик”, на котором отплываем, уходит 17-го. За эту неделю Качалов и Москвин рассчитывают сделать свои концерты, чтобы немного заработать. У Качалова даже будет концерт еще до конца наших гастролей, кажется, 3 или 4 мая, или два концерта в оба эти дня.

Л.Д. получил целый ряд предложений на продление наших гастролей, на поездку в Канаду с “Дядей Ваней” и концертом. Но так как все предложения исходят не от Геста, от других предпринимателей, Гест на них не дает разрешения и во всех этих делах отвечает одно: “Принимайте предложения, но я не дам обратной дороги”. И мы настолько в этом смысле зависим от него, что приходится ото всего отказываться. Гест и сам предлагает несколько своих комбинаций относительно спектаклей в течение 10–17 мая, но пока все эти предложения, по мнению Л.Д., неприемлемы. Это – сыграть три спектакля за свой страх и риск, при каких-то денежных взаимоотношениях с Гестом; или сыграть какие-либо спектакли совместно с Балиевым и его театром. Есть еще предложение от здешней влиятельной еврейской газеты “Форвертс” (нью-йоркской). Они хотят купить у нас три спектакля (14, 15, 16 мая). Гест пока про это предложение не знает и неизвестно, как он к нему отнесется. Но если он запросит какую-то часть с продажной цены, то это может оказаться нам совсем не выгодным и придется отказаться и от этого предложения. Старики хотели устроить прощальный концерт, но Гест не дает разрешения. Словом, он над нами взял страшную власть, сам нам не дает ничего для нас самих сделать, и другим не позволяет нас приглашать. Л.Д. говорит, что он все время безумно злится и до того неприятно иметь с ним дела, что Л.Д. приходится постоянно держать себя в руках, чтобы не учинить страшный скандал.

Относительно “Миракля” до сих пор ничего определенного не решено. Москвин отказался наотрез. Тогда Л.Д., по просьбе Геста, умолял Москвина сыграть предлагаемую роль только три раза, причем предлагал Москвину самому назначить себе вознаграждение. Но и на этот раз Москвин ответил категорическим отказом. Сейчас, как мне кажется, Л.Д. старается устроить Бакшеева на роль Москвина. Пожелание Качалова о плате ему в 400 долларов пока не уважено; возможно, что Гест и не даст ему этой суммы, но на чем-нибудь они с Вас. Ив-ем сойдутся. Также окончательно не разрешены переговоры Л.Д. с Гестом относительно Тарасовой и двух-трех молодых, которых Л.Д. тоже старается устроить в “Миракль”.

Злобу Геста не умиротворило даже то обстоятельство, что мы в Чикаго в последнюю неделю сделали свыше 20 000 валового и что в прибыль очистилось больше трех тысяч.

Хотелось бы еще написать Вам о тех чествованиях, которые устраивались в Чикаго, но придется, из-за боязни опоздать на спектакль, написать об этом вкратце. Чикагское общество (не американское, но преимущественно русско-еврейское) было невероятно внимательно к нашим. Банкеты шли почти непрерывно и чередовались со всякими частными празднествами, прогулками, обедами и ужинами. На последнем спектакле было трогательнейшее прощание. Сцену буквально засыпали цветами, летевшими из зрительного зала. Около театра, в вестибюле отеля, где жили все наши, стояла толпа, сквозь которую трудно было пробиться. Масса народу поехало на вокзал провожать нас, но там оставались недолго, т.к. сбор на вокзале был назначен в 12 час. (как раз в Пасхальную ночь), а поезд отходил только в половине второго. Привезли много подарков, еды и питья многим артистам, словом, всячески доказывали и показывали свое любовное отношение к членам МХТ

Сейчас у нас самым злободневным вопросом является вопрос отъезда и местопребывания летом. Некоторые из наших получили приглашение к знакомым в Америке провести у них летние месяцы, но обеспокоены тем, кем и как будут отправлены потом в Москву. А Гест твердит, что он ничего знать не хочет, пусть едут все 17-го. Если же не хотят, то он денег наличностью на дорогу не даст и пусть все остающиеся отправляются за свой счет. У нас же с напором Геста не считаются и видят в этом напор со стороны нашей дирекции и администрации. Поэтому нервы у всех взвинчены до крайней степени и то и дело надо ждать скандалов и неприятностей. Мне даже не верится, что может настать такое время, когда я очучусь одна и два месяца или полтора буду свободна от всяких приставаний, ненужных обвинений, несправедливых упреков и невыполнимых требований.

Как жаль, дорогой Владимир Иванович, что нужно идти в театр. Хотелось бы Вам писать долго и подробно. Но раз теперь машинка у меня дома, то я надеюсь, что смогу еще написать на этой же неделе.

Завтра весь наш театр отправляется на завод Форда для его осмотра. Неужели тамошняя администрация не догадается поднести театру один автомобиль? Боюсь, что не догадается.

Всего хорошего, дорогой и милый Владимир Иванович, надо бежать. Будьте здоровы, не забывайте меня.

Ваша Ольга Бокшанская

95.

Нью-Йорк, 9 мая 1924 года

Про нашу теперешнюю жизнь, милый Владимир Иванович, можно сказать только одно: сумасшедший дом. Описать более или менее связно все то, что у нас происходит, нет никакой физической возможности. При этом для письма обстановка тоже мало подходящая: все время прерывают, все время приходится то что-то написать, то кому-то что-либо объяснить, то к кому-то спешить из нашего четвертого в ниж ний этаж. Такой кавардкак начался в последние дни Детройта и продолжается непрерывно, усиливаясь с каждым днем.

Писала ли я Вам, что нам непременно надо было решить вопрос отъезда из Америки и что мы никак не могли его решить, так как многие лица не соглашались ответить, едут они в Москву, в Европу или остаются здесь. Л.Д. из Нью-Йорка ежевечерне запрашивал нас по телефону, где же список уезжающих, а мы никак не имели возможности дать ему исчерпывающие сведения. При этом все переговоры с той частью труппы, которая предполагала здесь остаться, были всегда чрезвычайно неприятного оттенка, ибо это все те, кто упомянут в Вашей телеграмме как ненужный, те, кто считает себя обиженным, обойденным и потому имеющим право требовать, скандалить и кричать.

По прибытии в Нью-Йорк мы тотчас же отправились в контору “Уайт Стар Лайн”, где обнаружилось, что, из-за неподачи нужных сведений в срок, нам оставлено весьма малое количество кабин, все кабины, за исключением одной, без окон, внутренние, на довольно низкой палубе. Все лучшее уже разобрано; кстати сказать, “Летучая мышь”, отправляющаяся на том же “Мажестике” 17 мая, подала все сведения вовремя и, конечно, устроена по сравнению с нами великолепно. А у нас, т.е. для нас, намечен план посадить в каждую каюту именно то количество, которое в ней должно сидеть. До сих же пор мы ездили так, что трех- и четырехместные каюты предоставлялись только двум пассажирам, а двойные – одному. Теперь же нам предложили четырехместные каюты для четырех лиц. Вы себе представляете, как в такой тесной комнатке поедут Вишневский, Грибунин, Александров и Подгорный? Или, как было намечено в “Уайт Стар”, Коренева, Раевская, Рипси и я? Причем Раевская с отчаянием просит, чтоб ей не ездить с Кореневой, а Коренева вообще ни с кем не желает быть. Как окончательно разрешится вопрос кабин, еще неизвестно. Выяснится в ближайшее время.

Я начала это письмо во время утренника (“Карамазовы”), но, как видите, не успела много написать. Продолжаю, вернувшись к вечернему спектаклю (“Дядя Ваня”). У нас столько всяких внутренних, волнующих нас событий, что даже не знаю, с какого начать. Начну с дел Л.М.Леонидова. Еще в Чикаго он узнал, что в субботу 10 мая, в день нашего последнего спектакля, отходит утром пароход “Уайт Стар Лайн” “Гомерик”. А так как ему невтерпеж сидеть здесь, до того он стремится к семье, то он решил освободиться от спектакля (“Вишневый сад”) в последний наш день в Нью-Йорке и устроить себе сепаратный отъезд. Для этого он написал Л.Д.Леонидову в Нью-Йорк письмо с просьбой достать ему место на “Гомерике”, а к Подгорному пристал с просьбой отпустить его от спектакля 10 мая. Ко времени нашего приезда в Нью-Йорк дело его было почти совсем налажено. Но некоторые из наших стариков – Грибунин, Вишневский и Бурджалов, – узнав о таком желании Л.М., сначала через Подгорного, а потом и сами лично передали К.С-чу, что протестуют против такого сепаратного отъезда. К.С. ввиду этого протеста предложил передать вопрос на рассмотрение пайщиков, заявив, что сам не отпускает Леонидова раньше всех остальных членов труппы. На основании этого Л.Д.Леонидов не решился подписать какую-то бумагу, необходимую Леониду Мироновичу для выезда, так как вышло бы, что он своей подписью как бы отпустил его уехать на “Гомерике”. Когда Л.М. все это узнал, он буквально взбесился, ворвался в уборную, где были Лужский и Подгорный, кричал несосветимые слова таким голосом, что был слышен вопль во всех соседних этажах, грозился, хватил об пол портсигаром, словом, устроил форменный скандал. В конце концов он просил Подгорного пойти к К.С. и окончательно выяснить, что им решено. Хотел ждать возвращения Подгорного от К.С., но потом почему-то ушел. Все это разыгралось к концу и после конца спектакля в среду (“Иванов”). К.С. Подгорному снова подтвердил, что раз есть наличие протеста, он один решать этого вопроса не может и предлагает передать на усмотрение общего собрания, лично же сам не видит причин отпустить Л.М. раньше других. Как раз на следующее утро Л.М. должен был идти с Давыдычем окончательно устроить отъезд. Утром он телефонировал Давыдычу и, узнав о решении, просил передать, что он остается, раз ему товарищи устроили такую штуку, но что больше играть не станет, последний раз сыграет в пятницу днем “Карамазовых” и больше – ни за что, хоть в театре спектакль сорвется из-за этого. Сегодня как раз и были эти последние “Карамазовы”. Не знаю, как он себя держал в первой картине, но в “Мокром” было следующее. Перед поднятием занавеса он пришел на сцену и стал говорить Тарасовой: “Вот не еду, не пустили, из-за “товарищей” не еду...” и началась брань по адресу товарищей. А Вишневский и Бурджалов тут же на сцене. Потом Георг. Серг. говорил, что стоило громадных усилий сдержаться и не отвечать, чтоб не начать скандала перед самой картиной. Когда дали занавес и Митя – Леонидов вбежал на сцену, он стал играть таким образом: вообще все слова просто проговаривал, чтобы только скорее сказать; но все то, что имело по смыслу какое-то отношение к его отъезду, он подчеркивал так, чтоб было понятно актерам, на что он намекает. С хохотом говорил: “Я тоже еду, тоже еду” – и все в таком роде. В ссоре с панами у него есть фраза: “Дурачье же вы, панове!” А он посмотрел на Бурджалова и Вишневского и сказал со злобой: “Дурачье!”, помолчал и снова “Дурачье!” Те так растерялись, что не сразу вспомнили ответные реплики. Потом, когда он должен был, после слов Вишневского – Врублевского: “Публична шельма!”, – броситься и вытолкать его со сцены, он этого вовсе не сделал и после восклицания Вишневского продолжал стоять бесстрастно на сцене, не подходя к Вишн. Тот растерялся, все на сцене тоже. Произошла заминка, после которой Вишневский снова крикнул Грушеньке: “Публична шельма!” Тогда Л.М. совершенно безучастно подошел к нему и увел его прочь. Всем актерам было страшно тяжело все это настроение. Тарасова волновалась до того, что в монологе перед “Плясать хочу!” расплакалась. Слезы так и катились по ее щекам, еле слова выговаривала из-за спазмы в горле.

Тут надо еще прибавить, что сегодня у нас вышла самая неожиданная замена в “Карамазовых”. Заболел Грибунин, играющий Григория в первой картине. Его заменил Подгорный. И вот, когда Л.М. узнал, что Грибунин болен и что, стало быть, ему, может быть, придется завтра играть в последнем “Вишневом саду” Лопахина, так как назначенный на Лопахина Бакшеев при такой комбинации должен играть Пищика, он тотчас же подошел к Подгорному и заявил, что сегодня, после “Карамазовых” уезжает на дачу, пробудет там до среды и ни в каких спектаклях театра принимать участия не будет ни в коем случае, даже если сорвется спектакль.

Вот одна неприятная история последних дней. А вот другая. Когда заболел Грибунин и в театре узнали об этом, Вас. Вас. просил Бакшеева сыграть роль старика Григория в “Карамазовых”. Бакшеев разразился громадной речью о том, что он столько делал для театра, а театр так мало сделал для него, что и он больше не желает никак идти навстречу театру. Словом, упреки и попреки лились без конца, но в конце концов он как будто решил выручить театр. Но тут он подошел к Подгорному и стал спрашивать о всяких финансовых делах, т.е. какова будет оплата последних дней, когда он получит деньги, сколько он получит за участие в нашем последнем прощальном концерте (об этом сейчас напишу подробно). Получив на все ответы, видимо, не удовлетворившие его, он подошел к Лужскому и заявил, что Григория играть не станет. И ушел. Григория сыграл Подгорный и хорошо справился со своей задачей. Кончив роль, он перегримировался на судебного следователя. В деле участия Бакшеева в “Карамазовых” есть и еще один факт, который едва ли может хорошо рекомендовать его. Еще прошлым летом было решено, что, когда Митю играть будет Л.М., Бакшеев будет приходить на последнюю картину суда и сидеть защитником. Но так как он считает себя оскорбленным тем, что ему не дали играть Митю столько, сколько он хотел, что К.С. обругал его за эту роль (я Вам писала когда-то о том, как К.С. неожиданно пришел на “Карамазовых”), так как из-за этой роли у него произошли неприятности с Л.М.Леонидовым, то он не хочет ходить и на выход в последней картине. Когда здесь Рипси вывесила на доске объявлений об очередях, где значилось: “Защитник – Бакшеев”, – через день фамилия Бакшеева была зачеркнута карандашом. Рипси написала другое объявление и вывесила. На следующий день снова строка с фамилией Бакшеева была зачеркнута. Не знаем, кто этим делом занимается, но думаем, что, вероятно, сам Бакшеев.

Вы не можете себе представить, до какой распущенности дошли у нас. Мне неприятно писать Вам о таких отвратительных вещах, но, вероятно, это до Вас дойдет еще до моего письма. Я говорю о грубой ссоре и драке на последнем спектакле “Дна” в Детройте, где сцепились Добронравов и Булгаков.

Началось все с озорства. Булгаков – Алешка в народной сцене третьего акта решил позлить Добронравова – Медведева. Когда он засвистел в сорванный у городового свисток и Добронравов кинулся к нему, он решил не бегать от него. а стоять на месте. Тогда Добронравову нечего делать, он растерялся, он не знает, как уйти со сцены. Он начинает толкать Алешку, а тот говорит: “Все равно не побегу. Хочешь, парик с тебя сдеру”. И хватает того за голову, начинается борьба. Борясь, они убрались наконец за кулисы, где начали переругиваться. После конца акта продолжалось переругивание все время, пока расходились по уборным. А оба они сидят в одной уборной, в том же этаже, где помещались дамы, наша контора, уборная Ершова, Бакшеева. Вдруг мы слышим дикий крик, ругань, воз ню, удары, шум от падения какого-то предмета. Все бросились туда. Там свалка. Добронравов с перекосившимся лицом грозит Булгакову. (Это он стулом на него замахнулся, и шум был от упавшего стула.) Их стараются разнять. Прибежали актеры и снизу, из нижних уборных. Женщины истерически кричат. Варя Булгакова хочет оттащить мужа. Наконец разняли. Разошлись по комнатам. Через две минуты снова крик, снова драка. Тогда наконец удалось их не только разнять, но утащить Булгакова в другую комнату. Когда драчуны немного отошли и опомнились, то они испугались и своего поступка, и того впечатления, какое произвел этот случай на всех. Булгаков было пошел к Москвину, но тот ему отрезал: “Хамом был, хамом и остался”, и он ни с чем ушел. Видят, дело принимает плохой оборот. И потому решили распространить, что все это была шутка, заранее ими придуманная, что они хотели разыграть нас всех. Но едва ли нашелся бы в театре один человек, который мог бы поверить им. Для всех очевидцев ясно, что им тогда не до шуток и не до розыгрышей было. Боже мой, как было стыдно за то, что у нас могло произойти что-либо подобное. А тут как раз началось последнее действие, после него – овации, масса цветов, восторженные речи, восторги и поклонение театру. Кому бы из всех этих горячих поклонников могло прийти в голову, что только что произошло за кулисами.

Об этой истории старики почему-то решили не говорить К.С-чу (Сатина играл Подгорный). Но, конечно, скрыть нельзя было. На следующее утро в вагоне по пути в Нью-Йорк Вишневский не выдержал и начал с К.С. приблизительно такой разговор: “Ах, какие у нас хамы, всех их гнать надо. Ну, хотя бы вчерашняя история. Вам о ней, конечно. не надо говорить, мы все решили, что от вас лучше скрыть. Но ведь это ужасно, что у нас за кулисами драка, ругань... Ну, да вы об этом не знаете... и лучше, что не знаете... но я скажу, Добронравов это такой хам... и я всегда говорил... но зачем же драться, бить товарища...” От всех этих “тонких намеков” К.С-чу стало страшно, и он стал расспрашивать, что было вчера вечером. Когда узнал, просил, чтоб Вам обо всем этом было написано подробно. И сегодня, когда он узнал про все бакшеевские и леонидовские истории, он меня просил, чтоб я Вам обо всем написала, и что он сам это письмо подпишет, чтоб это не шло от меня, а именно от него. И чтоб Вы непременно знали, с какими людьми приходится иметь дело, чтоб Вы непременно поняли, что их надо всех гнать, иначе нельзя верить в создание прекрасно го театра, о котором мечтаете и Вы, и он сам. Но я обо всем этом и так решила написать Вам, и думаю, что попросту отправлю Вам это письмо от себя, потому что К.С. так занят, что задержит отправку его, ведь ему надо будет перечесть и все выправить, если я не так выразила его мысль, то, что он хотел Вам высказать.

Теперь о нашем прощальном концерте. Старики все хотели, чтобы на последней неделе, когда у нас нет спектаклей, сделать какой-либо вечер или спектакль, сбор от которого пошел бы в их пользу, т.е. несколько уменьшил бы их отчисления из дивиденда. Об этом велись длинные переговоры с Л.Д. еще из Чикаго и Детройта. О них я Вам, кажется, писала. Гест предлагал всякие комбинации, но они были мало приемлемы. И вместе с тем наши тоже не совсем твердо знали, чего им хочется. Были всякие разговоры и предложения – от серьезных до самых детски-наивных. Говорили о том, чтобы снять большой оперный театр, говорили о том, чтобы устроить небольшой вечер в помещении какой-то знакомой богатой американки, вместе с ужином, говорили об устройстве какого-то прощального чая для представителей американской печати... Все это встречало неизменный отпор Геста. Потом – вопрос программы, которая у нас скучна, мертва, неинтересна... Кончилось дело тем, что Гест предоставил нам тот же театр, в котором мы и сейчас играем, в понедельник 12 мая. Объявлен прощальный бенефис труппы, сбор которого поступит в пользу труппы.

В программе:

“На чистом воздухе” – Москвин и Добронравов

“Мокрое” – вся сцена. Митя – Бакшеев

Рассказы Чехова в исполнении Ольги Леонардовны

Монолог Гарабурды – Василий Иванович

Монологи Брута и Антония – К.С. и Качалов

“Предложение” – Лужский и Булгаковы

Чеховские миниатюры – Москвин и Грибунин.

У нас, в нашей внутренней жизни, вероятно, этот концерт и то обстоятельство, что на афише указано, что весь сбор с концерта поступает в пользу труппы, вызовет много нажимов и неприятных разговоров. Некоторые из наших молодых находят, что, конечно, весь сбор следует разделить между всеми. При этом совершенно забывают, что старики давно уже не получали полного жалованья. Другие же находят, что за участие в концерте все не пайщики должны получить какие-то разовые. Вопрос об оплате участников концерта был первый, ко торый поставили Лужскому Тарасова и Булгакова, когда он с ними заговорил о программе и об их участии. Старики предполагают заплатить всем их дневной заработок. В остальные же дни до отхода парохода мы будем оплачены все одинаково, по пяти долларов в день.

Тут еще выплывает одно денежное дело, которое, вероятно, кончится большим скандалом. Дело в том, что с первой же недели у каждого из жалованья было решено вычитать по четыре процента для того, чтобы в конце сезона уплатить за каждого подоходный налог. Но некоторые из наших постепенно приобрели всякие полезные знакомства, благодаря которым стали надеяться, что их освободят от платежа налога. Поэтому они стали приставать, чтобы с них вычетов не делали, но правлению не хотелось нарушать правило. Поэтому всем было сказано, что деньги, вычтенные из жалованья, будут лежать до конца сезона в кассе театра и будут по окончании сезона выданы на руки тем, кто даст обещание заплатить налог без помощи театра. Теперь же выплыло следующее. Довольно давно, Вы знаете когда, мы получили телеграмму относительно платежа в Помгол 5% с выплачиваемой заработной платы. Тогда по этому поводу реально ничего не решили, теперь же почти все наше правление пришло к тому заключению, что эти 5% должны заплатить все, каждый по пяти процентов. Но так как сейчас ни с кого ни гроша получить нет возможности, то решили задержать выдачу на руки налоговых денег и заявить всем следующее: до нашего приезда в Москву нельзя выяснить, кого имел в виду Помгол, назначая взнос за спектакли в Америке по 5% с платежной ведомости. Если Помгол хотел таким образом обложить всех участников поездки, то часть этого взноса будет погашена остающимися после уплаты налога деньгами. Если же окажется, что эти изменения условия с Помголом касаются только товарищества МХТ, то деньги эти будут в Москве возвращены. Это еще не решение, но предположение, что так надо решить. Никто из наших об этом пока не знает. И я могу себе представить, какая буря поднимется, когда узнают, что разницу между вычитавшимися деньгами и действительно выплаченным налогом на руки не выдадут и повезут в Москву. Ведь все на эти деньги рассчитывают, все уверены, что они будут вручены каждому по окончании поездки. Уж столько народу подходило ко мне с вопросом, когда можно получить деньги, а я все должна отвечать, что не знаю, жду распоряжения. Думаю, что будет с этими деньгами и с этим толкованием телеграммы большой скандал. Ведь никто из отдельных актеров никаким образом не входил в рассмотрение взаимоотношений театра и Помгола, никто иначе и не думал, что он едет на фиксированное жалованье, за которое он должен платить в Америке налог, но не больше.

Вот довольно бестолково изложенные события наших дней. Если б я могла перечесть, сколько раз за вечер я вынула письмо из машинки и снова вставила его. Если б я могла перечесть, сколько раз стучались и входили в нашу контору свои и чужие. Начала письмо я еще задолго до начала спектакля, а сейчас, вероятно, полчаса тому назад кончился “Дядя Ваня”.

Сборы наши в Детройте были довольно хороши, настолько хороши, что мы покрыли весь убыток, какой был до сих пор по нашей поездке, и даже сделали долларов семьсот прибыли. Вероятно, и за эту неделю у нас будет некоторая прибыль, так как за все до сих пор бывшие спектакли мы не взяли ни разу меньше 1 300, а сегодня, напр., вечером было свыше двух тысяч. Завтра тоже, вероятно, будут настоящие прекрасные сборы. Стало быть, Гест по нашим гастролям понес убытку: те десять тысяч, которые он нам дал на декорации и которые должны были покрыться первыми десятью тысячами прибыли, и дорога в Америку и обратно до Шербурга. Убыток, конечно, не маленький и особенно его изводящий теперь, когда и “Миракль” перестал делать нужные сборы.

С “Мираклем” дело так: Тарасова осталась у него на 6–12 недель, на оклад 125 дол. Качалов не сговорился. Был приглашен и даже окончательно сговорился Бакшеев на ту роль, которую предлагали Москвину, но потом убоялся роли, убоялся своей беспомощности и отказался.

Голова у меня болела с утра, можете представить, каково мне сейчас.

Вышла книга К.С. Очень хорошо изданный большой том. К.С. страшно рад, что кончились его заботы о книге. Его тяготила эта работа к сроку. У него есть ряд предложений по составлению новых книг.

Примите сердечный нежный привет. Боже мой, когда же придет день, когда мы будем в Москве.

О.Бокшанская

96.

Париж, 28 мая 1924 года

Дорогой и милый, милый Владимир Иванович!

Я просила Перетту Александровну рассказать Вам, как страшно много пришлось всем нам, а значит, и мне, работать в последние нью-йоркские дни и на пароходе 1. Со времени нашего последнего спектакля я каждый день хотела Вам написать, но днем не было ни одной свободной минутки из-за поездок в “Уайт Стар Лейн” по делам отъезда и в разные консульства по визам. А вечером мы все должны были собираться в одной из уборных того театра, в котором мы играли в последний раз в Нью-Йорке (не прежний наш Ол Джолсонс, а Империал-театр). Туда приходили все и выясняли свои дела. Выяснения часто бывали настолько бурны, что работать приходилось среди криков и скандалов. Об этом, вероятно, Вам тоже расскажут по приезде в Москву. Единственная мысль, которая меня поддерживала во все эти отвратительные дни, была та, что надо еще совсем немного перестрадать, переждать, и все наконец кончится, все расстанемся до Москвы. А в Москве, конечно, такие манеры совершенно немыслимы, сами люди не позволят себе вести себя так, как вели себя в Америке. Я думаю, что о той распущенности, какая была в поездке, у Вас и представления быть не может. Атмосфера была настолько нервна, потребность к крику и скандалам так велика, что были забыты все приличия. Не хочется об этом ни писать, ни говорить.

Прощальный наш спектакль в Нью-Йорке (вечерний в субботу “Вишневый сад”) был необыкновенно сердечен по отношению публики. Но, конечно, зал еще не прощался с нами, так как почти все те же зрители пришли на наш бенефис – концерт в понедельник после закрытия сезона, о котором я Вам писала в последнем письме. Этот вечер имел совершенно небывалый успех. Проданы были все места, какие были только в зале, и в день концерта нигде в Нью-Йорке нельзя было получить билета на этот спектакль. После конца программы, все номера которого прошли с колоссальным успехом, занавес был поднят, на сцене стояла вся труппа, была подана груда цветов. В зале все стояли и бешено аплодировали. К.С. говорил дважды: по-французски и по-русски, говорил Морис Гест, сказала несколько слов по-английски Ольга Леонардовна. Овации длились страшно долго, а после в последний раз опущенного занавеса на сцену пришли все друзья артистов и театра и прощались со всеми. Думаю, что до часу ночи в театре был народ. Не знаю точно, так как пришлось нам подняться в контору и начать укладку конторских ящиков. Мы просидели в театре до трех ночи, и, когда вышли из своей комнаты, никого уже не было. И потом началась эта безумная неделя. Казалось, что избавление и отдых придут только на пароходе. Но и тут мы ошиблись. Удалось полежать только в первый день, а со второго началась работа у всей администрации. К.С. потребовал представления материального отчета за весь истекший сезон. А так как Румянцев остался в Америке с тем, чтобы уехать на специальном пароходе в Италию, то всю эту работу пришлось сделать Ник. Аф-чу и мне. Тем временем Рипси разрывалась по устройству всех багажных дел, с которыми произошла путаница при погрузке чемоданов и корзин. Сдавал их в “Уайт Стар Лейн” оставшийся в Нью-Йорке наш служащий Суходрев. И конечно, многое сделал при сдаче багажа неправильно. И начались новости: то чей-то багаж сдан в Шербург, хотя должен идти в Саутгемптон и на Москву. То чей-то предназначенный в Париж сундук отправлен с отправляемым в Москву. Ко всему этому прибавилось самое страшное: заявление администрации “Мажестика”, что едущие в Москву не имеют права ехать в Англию, не имея английских виз. (Все эти мытарства Вам расскажут приехавшие наши, но о всей работе, какую пришлось проделать, они едва ли смогут сказать хоть несколько добрых слов, потому что кроме упреков и неудовольствий ничего услышать нам не пришлось.) А тут еще заботы о сидящей в Париже семье Александрова, которую тоже отказывались пропустить в Англию. Волнение Ник. Григорьевича, составление телеграмм всем нужным людям, ожидание ответов от них – с ума можно было сойти!

Наряду с этим – денежные заботы: обойдемся ли при возвращении с имеющейся наличностью; и постоянные обращения в дирекцию с ходатайствами о выдаче авансов в долг. Можете себе представить наш переезд?!

Кроме всех театральных дел, я должна была еще заниматься книгой К.С., которая должна была быть в законченном виде (русский текст) до приезда в Европу. Счастлив мой Бог, что переезд через океан был так спокоен в этот раз; если б была качка и пришлось бы лежать, не представляю себе, как можно было бы справиться со всеми делами.

В Париже, конечно, дни полетели бешеным темпом. Город переполнен, в знакомых отелях ни одной свободной комнаты. Значит, пришлось остановиться на время, с надеждой переехать в другой отель со временем. Беготня по делам театра, беготня по своим собственным делам. И кажется, ни одной минутки радости. Целый день, ночью – тревога, тоска. Хочется домой, хочется в Москву... В начале июня я рассчитываю выехать сначала к родным, в Латвию, в городок Режицу, где мой папа управляет отделением Рижского коммерческого банка. Там проживу до конца июля или 1-го августа, когда выеду в Москву. Я Вам писала, милый Владимир Иванович, что, вероятно, когда Вы поедете за границу на отдых и проедете через Себеж – Режицу в Ригу, я уже буду у своих. Если б я могла увидеть Вас на этом пути. Вы, конечно, знаете, что я буду выходить на станцию каждый день и с ожиданием смотреть в окна едущих из Москвы в Ригу вагонов. Если бы я могла увидеть Вас! Можете ли Вы себе представить, как я хочу Вас видеть, милый, милый Владимир Иванович!

В Париже сейчас сезон в разгаре. Театры работают, так как громадный съезд: Олимпийские игры. На всех окнах магазинов вывески: инглиш спокен*. На всех улицах – английская речь. Цены поднялись очень заметно, и на все недоумения один ответ: “жё олимпик”. Париж красив, изумителен. Каштаны отцвели, зелень уже густая и темно-зеленая. Очень тепло. Стоят солнечные дни.

Я еще нигде в театрах не была, пока все время уходит на устройство дел и на встречи со знакомыми, большей частью своими же театральными. В “Опера” с начала июня будут показаны “Борис Годунов” и “Хованщина” с Шаляпиным. В Театре Елисейских Полей со дня нашего приезда начались гастроли Дягилевского балета с Шоллар, Нижинской и другими знакомыми из Мариинского театра.

Только сейчас чувствуешь, насколько устали нервы после американского сезона: началась апатия, безразличие ко всему. Готова ныть целый день: домой хочу. Как только получу из лондонского представительства мой паспорт, отданный туда Л.Д.Леонидовым для пролонгации, как только устрою визы, тотчас же выеду. Прискучило это бездомное скитание, хочется почувствовать себя дома, в семье, кому-то нужной, любимой не за подарок, не за любезность, а просто так, родной и любимой. Хочу домой. Хочу в Москву.

Застанет ли Вас это письмо, дорогой, чудесный Владимир Иванович? Или Вы уедете из Москвы раньше и будете думать про меня: “Конечно, закружилась в Париже, не до писем стало”. И подумаете про меня плохо-плохо. Лучше не думайте обо мне плохо, милый Владимир Иванович, встретьте меня хорошо, радушно. Я буду работать для Вас от всего сердца и все свои помыслы отдам Вам и Театру.

Ваша Ольга Бокшанская

97.

Париж, 9 июня 1924 года

Милый, дорогой, милый Владимир Иванович!

Из каких-то разговоров, дошедших до нас в виде частных слухов, узнали мы, что Вы выедете из Москвы только в конце июня. А я не писала Вам только потому, что думала, что Вы совсем на отлете и можете не получить моего письма. Сейчас за границу прибыло уже несколько артистов, бывших в курсе московских постановок и предположений, и потому мы слышали, что “Кармен” должна быть показана в начале июня, что сезон закроется в середине июня и т.д.

Мы здесь до сих пор не можем разделаться со всякими делами. То, что нас интересует больше всего, это отъезд в Москву в конце июля. С первых же дней приезда сюда мы стали ходить по различным транспортным и пароходным обществам для того, чтобы узнать, как можно отсюда проследовать в Либаву, Ригу или Ленинград. И сразу мы наткнулись на полную неосведомленность, на полное желание быть неосведомленными и на то, что вообще сношений с указанными портами почти нет. Все наши предположения, что мы очень просто и несложно сядем в Гавре или в Дюнкерке на пароход и отправимся в ближайшие к Москве порты, оказались неосуществимыми. А если решить отплыть на комбинированных пароходах, т.е. ехать в какой-либо порт Германии с тем, чтобы там пересесть на пароход, идущий в Либаву, Ригу или Ленинград, то тут сразу наталкиваешься на полную неосведомленность: существуют ли вообще такие возможности в германских портах, как часты отходы пароходов, и т.д. И как это ни дорого, вероятно, всем придется ехать железной дорогой через Берлин и Ригу. При этом былого прямого сообщения Париж – Рига не существует, и при таком пути придется иметь ряд пересадок. Что же касается багажа, то тут совсем плохо. Поезда и не могут взять сразу большого имущества, а у нас его много, так как мы связаны с театральными корзинами, оставшимися еще до поездки в Америку на хранении в здешних складах. А самое главное – по жел. дор. отправка багажа страшно, безумно дорога. Отправить же имущество на пароходе, а самим поехать поездом – страшно. Застраховать его – дорого. Вот тут и выбирай.

Леонид Давыдович, который сейчас сидит в Германии и возится с переотправкой в Ленинград первого транспорта нашего казенного имущества, вероятно, мог бы нам сильно помочь во всех наших ходах и разговорах. Думаю, что с его приездом многое разрешится в ту или иную сторону. Но ведь и он занятой человек и летом предполагает работать по устройству различных концертов в Западном крае. До отправки ли театрального имущества ему тогда? Мы ждем его сюда со дня на день и надеемся, что с его приездом многое выяснится.

Понемногу группа наших артистов, приехавших сюда, расползается на отдых. Уехал Л.М.Леонидов с семьей в какую-то деревушку часах в 12 езды от Парижа, но в каком направлении – не знаю. Говорил мне только, что там очень уединенно, очень тихо, скромно и дешево. Уехала на грязевые купанья Лид. Мих., куда-то в Пиренеи. Это чуть ли не единственные грязи во Франции, которые ей рекомендованы. Сегодня была от нее открытка, которую я не успела прочитать. Из содержания ее знаю только, что в той местности, куда она попала, Испания столь близка, что на следующей неделе там начинается бой быков. Мне даже завидно стало. Вишневские, по-моему, до сих пор в Медоне, где всю зиму прожила Любовь Александровна с детьми 1. Во всяком случае, еще недавно я их издали видела на парижской улице, стало быть, не уехали никуда. Мар. Петр. Николаева, кажется, решила провести отпуск в самом Париже, где ее прельщает красота и старина города. Ходит по музеям, сидит в парках и страшно довольна; радуется свободе, сознанию, что не надо никуда бежать на спектакль, на разборку театрального гардероба, на укладку музейных вещей; конечно, американская поездка была утомительна, и понятна радость от свободных дней. К.С. сегодня вечером уезжает в Шамони, в Савойю, где проведет лето вся его семья, куда даже позволили приехать Игорю. Там же будут и дочь с девочкой 2. Вероятно, вся семья приедет с ним, а Игоря придется оставить еще на зиму в Давосе, потому что он еще не выздоровел. Где-то в Париже проживают Бондыревы, но к нам не приходят, потому ничего о них не знаю. Как- то раз встретила семью Шевченков – Хмар, живущих где-то под Парижем. Под Парижем же, но совсем близко живут Гремиславские. Подгорные на этих днях собираются выехать куда-либо к Атлантическому океану. Туда же с ними поедет Рипси. Ей нельзя расставаться с Ник. Аф., потому что будет немало работы по отправке имущества и по возвращению части труппы в Москву. Евгения Мих. пока в Париже, хотела бы куда-либо уехать на отдых, но чувствует себя слабой, все время “температурит” и потому никуда из своего отельчика не двигается. Она чрезвычайно легкомысленна, желает во что бы то ни стало перенести бронхит на ногах. Выходит, дома не лежит, а сидит за пасьянсами или за книгой, даже на днях выехала в Театр комедии и вывезла меня и Рипси туда; на все мои уговоры быть осторожной и беречь себя не обращает никакого внимания. А я изнываю от того, что вовремя не попросила свою семью достать мне латвийскую визу. Теперь, когда я уже могла бы выехать на побывку к родным, я должна сидеть здесь и ждать, когда мне пришлют въездную визу в Режицу. Жду ее со дня на день, потому что, как ни прекрасен Париж, а надо из него уезжать по причине отсутствия денег и потому еще, что очень хочется в какую-то зеленую глушь, полежать на траве, посмотреть в небеса, подумать о всем виденном и о всем том, что еще увижу.

Вопрос, который нас всех очень интересует, это вопрос возвращения наших в Москву. От них не было ни с пути, ни из Москвы ни строчки. А так хотелось бы знать, благополучно ли доехали, никто не простудился ли в дороге, каково было море, каков был пароход, как ехали от Риги, как волновались от близости Москвы, театра, кто и как встречал, как живут все наши театральные... Из обрывочных каких-то слухов дошло до нас, что Тархановы сидят в Риге 3, дожидаясь визы в Россию. Нам страшно жаль бедных их, им так хотелось поскорее попасть в Москву, устроиться наконец оседло. Ник. Аф. давал телеграммы во все стороны, чтобы только облегчить их проезд, но, видимо, дело это настолько сложно, что требовало времени 4.

Милый Владимир Иванович, как хочется скорей увидеть Вас, театр, Москву, родину... То, что приходится слышать о Москве, о театре, о работе, волнует своей серьезностью, увлекательностью, глубиной. Кажется, нет, не кажется, а созрела уверенность, убежденность, что настоящее, ценное, единст венное – только там, только у Вас. Если б я могла быть хотя бы немного полезной Вам и Вашему делу.

Ваша Ольга Бокшанская

98.

Париж, 15/VI 1924

Дорогой, милый Владимир Иванович!

Сегодня Вы приезжаете в Берлин. Если б Вы знали, как сильно я завидую всем, кто Вас увидит, с кем Вы будете говорить.

Из-за материальных соображений, играющих сейчас в моих делах чрезвычайно важную роль, я должна на днях поехать в Латвию пароходом, минуя Берлин. Но может случиться так, что пароход уйдет раньше, чем будут готовы все мои визы. И тогда мне придется, затронув деньги, отложенные для родителей, отправиться поездом. И хотя меня будут грызть всякие грустные чувства в отношении своих, все же радость увидеть Вас при остановке в Берлине затмит всякую грусть.

Сейчас в Париже я осталась почти одна. Вижу часто только Е.М.Раевскую, да иногда навещает меня живущий под Парижем В.А.Подгорный.

Кроме этих лиц не уехали еще отсюда Николаева, Жданова, Л.Д.Леонидов с женой, но их я вижу совсем редко. Жданова предполагает выехать одновременно со мной.

Подгорные и Рипси уехали тому назад дня 3–4. Поехали к океану, в Pornichet. Забрали с собой пишущую машинку, без которой мне приходится писать письма своими невозможными каракулями.

До последних дней пребывания их здесь мы были заняты приисканием парохода для отправки труппы и багажа отсюда в конце июля. Но здешние пароходные конторы на редкость неосведомленны, рейсы делаются очень неаккуратно. Вместе с тем повезти все имущество жел. дорогой стоит безумно дорого, невероятно дорого. Сейчас составить какой-либо план отъезда в Москву невозможно. Предположено было с К.С. так: приблизительно 5–10 июля, собрав и систематизировав все полученные сведения, Ник. Аф. разошлет всем, чьи адреса ему известны, нечто вроде инструкции об отъезде. Думаю, что живущие на отдыхе здесь при отъезде в Москву разделятся на две группы: едущих морем и едущих жел. дорогой. При этом совер шенно необходимо будет, чтоб Ник. Аф., следя за багажом, отправился морем; едущие же поездом отправятся налегке, подбросив свой тяжелый багаж Подгорному.

Я ужасно задержалась здесь из-за невозможности получить латвийскую въездную. визу. До того задержалась, что нервничаю страшно и даже Париж не радует и не бодрит. Хочу скорей к своим. Хочу побыть “дома”, в зелени, на полном отдыхе.

Я так мало знаю о “Кармен”1. Знаю о большом успехе – только, но ничего о постановке.

Рассчитываю все же в конце недели выехать, если лондонское представительство не задержит высылку моего паспорта.

Л.Д., приехавший сюда после отправки наших в Москву, рассказал о нападках наших, особенно Москвина, на нас – администрацию – за дело Тарханова. Воображаю, что они Вам обо всем этом сказали в Москве. Обидно даже что-либо делать для этих людей, если получаешь в ответ такое отношение. Всего, что было сделано, не замечают, а только требуют невозможного и во всех случаях клянут и проклинают.

Если бы Вы только знали, милый Владимир Иванович, сколько разочарований в людях принесла триумфальная американская поездка.

Милый Владимир Иванович, так хотелось бы получить от Вас хоть несколько строк, узнать о Вас, о Москве, о Феде. Если Вам не будет очень трудно, напишите мне, пожалуйста, по адресу: S. Nuernberg, Rigescher Commerzbank Reshitza. Latvia. Где Вы будете летом? Можно ли Вам написать еще?

Сердечно кланяюсь и целую Екатерину Николаевну.

Можно мне поцеловать Вас?

Ваша Ольга Бокшанская

[1926]

99.

3 сентября 1926 года

Письмо первое

Милый Владимир Иванович!

Только, пожалуйста, не сердитесь на меня, что я все никак не налажу совсем аккуратной переписки с Вами. Очень я еще запуталась во всех делах и разговорах, и встречах в театре, где ко мне продолжает сохраняться интерес как к лицу, лучше всего осведомленному о Вас. К тому же до сих пор нет у меня своего определенного места, нет своего стола. В те часы, что Булгаков диктует мне свою пьесу 1, я пишу в уборной Соколовской, так как надо заниматься в такой комнате, где никто не мешает. Часть какой-то другой работы я тоже пишу там же. Когда же начинаю работать над разборкой сундука конторского (поездочного)2, то отправляюсь в комнату правления. А три дня недавно просидела почти безвыходно в курилке рядом с верхним фойе, где стояли корзины с костюмами студии и где мы делали подробную опись всего имущества. Эта скачка с места на место тоже мешает сосредоточиться.

Третьего дня получила Ваше письмо из Дивон 3. Одновременно с этим письмом пришли письма Ваши к В.В.Лужскому и А.А.Прокофьеву. А сегодня получены письма Ваши к Феде и Трушкину 4. Федя Ваше письмо мне показал, и, конечно, я ему сказала: такое коротенькое письмо получить, это то же, что получить длинное, – столько хорошего, радостного для Феди там сказано.

В.В.Лужский просит Вам передать, что только нынче летом от меня он узнал, что Вам не были посланы, несмотря на его распоряжение, тексты пьес, репетировавшихся и прошедших нынче в МХАТ. Что эта ошибка в этом сезоне будет исправлена. В.В. собирается послать Вам на днях пьесу Леонида Леонова 5 “Унтиловск”, которую он просит Вас прочесть и написать Ваше мнение. Это ему очень важно. Я слышала, что пьеса эта принята в МХАТ. Марков пьесу очень хвалит.

Завтра открытие сезона. Вчера была закрытая генеральная “Горячего сердца”, в костюмах без гримов. Я не смотрела, не хочу смотреть до спектакля. Сегодня такая же генеральная “Декабристов”. На нее я зашла на несколько минут.

Вчера подал в отставку П.А.Подобед. Об этом вчера говорили еще секретно, поэтому я не знаю, когда фактически он уходит, куда ушел. Дирекция прочит на его место М.Г.Комиссарова, который почему-то не хочет соглашаться и настаивает на оставлении его секретарем дирекции. Секретарем дирекции или вр. и. д. секретаря предполагали назначить меня. Из-за этого происходит какая-то заминка. Меня уже давно, с неделю, теребят “директоры” (Юстинов, Лужский), что пора мне приниматься за свою работу, а не писать с Булгаковым, но пока я еще там работать не начала и, вероятно, перейду туда со вторника. Но все-таки не совсем я понимаю, что ж я там буду делать, если Комис. останется секретарем. Тогда при чем же тут я? Вас. Вас. имел со мной по этому поводу разговор, но я теперь так мало разбираюсь во всех сложных взаимоотношениях внутренних, что ничего не поняла и решила начать разбираться уже на месте, а не заранее.

Гальперина я до сих пор не видела. Т.е. видела его как-то давно. Думаю, что увижу его завтра на премьере, вернее, на открытии сезона, и тогда прочту ему Ваши строки 6. Как это ни грустно, но, как мне передавали, он именно так и говорил везде, как это было напечатано, про Вас и студию. В этом, кажется, и студийцы достаточно виноваты: кто-то все-таки информировал его в этом роде. Однако, как мне рассказали (вся эта история произошла до моего приезда), студия потребовала от него объяснений, и он напечатал в следующем номере журнала свою повинную, в ответ на которую в “Известиях” появилась заметка, что студия удовлетворена объяснениями Гальперина. Эту заметку я уже застала в Москве. С 1 сентября на адрес офиса Геста Вам будут высылаться “Известия”. Постараюсь Вам посылать и театральные журналы. Сегодня же посылаю Вам вырезку из журнала, столь на нас нападавшего в Ленинграде, “Жизнь искусства”, где так хорошо вспоминают о постановке “Карменситы”.

В театре идут все время репетиции всех новых постановок прошлого года 7. Высший совет еще не заседает, нет Станисл., только недавно приехали Качалов, Москвин и Леонидов. Вызывало некоторый шум решение вопроса о снятии имени МХАТ со студии, но и это дело уже решено и отошло. Сегодня слышала, что студия подала заявление о желании именоваться Музыкальная студия – театр Вашего имени. Мне не очень нравится это пояснение: хоть и студия, а все-таки театр. Cтудийцев видаю редко, накоротке. Из-за сильной занятости днем ни разу не была в Дмитровском театре 8. Но когда вижу кого-нибудь из наших, поездочных, очень становится мило на душе, все-таки как-то меня с ними поездка связала. До нее они мне были совсем чужими.

Милый Владимир Иванович, неужто Вы будете читать это письмо в Нью-Йорке? В “Авсонии”? Как странно мне это! Не могу привыкнуть к этой мысли.

Всего хорошего, дорогой Владимир Иванович. Нежно целую милую Екатерину Николаевну, Мише и Бертенсону привет. Крепко жму Вашу руку.

Письма свои я буду нумеровать.

Ваша Ольга Бокшанская

100.

Москва, 10 сентября 1926 года

Письмо 2

Милый Владимир Иванович!

Прежде всего хочу Вам сообщить следующий репертуар:

Большая сцена

14-го, вторник “Горячее сердце”

15-го, среда “Продавцы славы”

16-го, четверг “Николай I и декабристы”

17-го, пятница “Горячее сердце”

18-го, суббота “Продавцы славы”

19-го, воскрес. “Царь Феодор Иоаннович”

21-го, вторник “Горячее сердце”.

Малая сцена

17-го, пятница “Дядя Ваня” (открытие)

18-го, суббота “Елизавета Петровна”

19-го, воскрес. “Дама-невидимка”

21-го, вторник “Битва жизни”.

М.П.Гальперину я не только прочитала абзац Вашего письма, но и дала ему копию Ваших строк. Он же принес мне все материалы по этому делу и просил меня хотя бы в выдержках осветить Вам это дело. Первую статью в “Новом зрителе” (№ 31) я Вам не выписываю. Ее Вам читали по телефону. Мих. Петр. уверяет, что он никогда не выступал с теми мнениями, которые ему приписал корреспондент “Нов. зрителя”. После появления этой заметки он решил тогда же выступить с объяснениями. Но еще до появления его письма в редакцию в хронике театра “Известий” (в воскрес. 8-го августа) появилась следующая заметка:

Музыкальная студия МХАТ

Правление Студии просит нас заявить, что “М.П.Гальперин ни в каком случае не является представителем Студии” и что высказанные им суждения о Музыкальной студии МХАТ и о ее руководителе, нар. арт. республики В.И.Немировиче-Данченко, нашедшие себе место в статье “Муз. комедия и Муз. студия МХАТ” (“Нов. зритель”, № 31) “могут иметь значение лишь как его личное мнение”. Также неверно освещены в указанной статье и факты, касающиеся Студии и ее руководителя.

Гальперин говорит, что он был чрезвычайно удивлен таким выступлением, так как предполагал, что студия подождет выхода журнала с его письмом в редакцию. В № 32 журнала “Новый зритель” во вторник 10 августа это письмо появилось. Выписываю его Вам полностью.

В № 31 “Нового зрителя” в отчете о заседании кружка рабкоров театра, в части, касающейся моего выступления, имеются некоторые неясности, которые я прошу исправить.

1) Я говорил не как представитель Муз. студии МХАТ, а как автор и переводчик, приглашенный на заседание теарабкоров персонально. 2) Я ни в чем не обвинял В.И.Немировича-Данченко как Народного артиста Республики и 3) Я только указал на то, что коллектив Муз. студии не является “захватчиком” помещения Дмитровского театра, что получение этого театра не является исключительным благополучием для коллектива Муз. студии ввиду малой пригодности сцены этого театра для сложных постановок Муз. студии.

Все высказанное мною было лично от себя высказанным мнением. С тов. приветом

Мих. Гальперин.

В ответ на это в “Известиях” от среды 18 августа было в хронике театра напечатано:

Появившиеся в № 31 журнала “Новый зритель” и в № 180 “Известий” от 8 авг. заметки об инциденте, имевшем место во время заседания кружка театральных рабкоров, ввиду неясности были истолкованы в неверном смысле.

Правление Муз. студии МХАТ, считая для себя вполне удовлетворительными объяснения М.П.Гальперина, напечатанные в № 32 “Нов. зрителя”, просит считать инцидент между Муз. студией МХАТ и М.П.Гальпериным совершенно исчерпанным.

Может быть, Вам и скучно все это читать – слишком подробно я написала об этом деле. Но хотелось мне быть точной уж потому, что Гальперин волновался о произведенном на Вас этой историей впечатлении и просил его обелить в Ваших глазах.

Милый Владимир Иванович, можно мне Вас спросить: это была случайность, что наш сезон открылся без привета от Вас, а 2-й МХАТ такой привет получил, или это было нарочно?1 Это, конечно, произвело сильное впечатление на тех, кто об этом знает. И можно даже ждать, что 2-й МХАТ подчеркнет это. Скажу Вам правду: странно мне было, больно, когда увидела я доску над диванчиком у сцены с прикрепленными к ней приветственными телеграммами, и от Вас не было там ни слова.

Вот уже три дня, что я начала свою работу при дирекции: переселилась вниз в комнату Дм. Ив., получила (купили) очень хороший стол и начинаю постепенно привыкать. Сначала в назначении меня в дирекцию была какая-то неловкость, т.к. секретарем дирекции был и хотел быть М.Г.Комиссаров. Но с заявлением об уходе со стороны Порф. Арт. Мих. Гер. был назначен управделами, и, вероятно, скоро я буду окончательно причислена к дирекции. В заседании дирекции вопрос этот уже прошел, теперь это дело будет представлено на утверждение высшего совета.

В театре в смысле размещения служащих и распределения комнат произойдут перемены. Комната правления будет разгорожена (где была прежде занавеска). В узкой ее части будет кабинет Вас. Вас., кабинет при комнате правления (где до сих вор был Вас. Вас.) отдается Ник. Вас. Егорову, приглашенному к нам на должность инспектора-контролера. Широкая часть комнаты правления будет залой заседаний дирекции и высшего совета. Все служащие из комнаты правления переводятся в помещение бухгалтерии, которое тоже будет разгорожено стеклянными перегородками. В помещении бухгалтерии, стало быть, будет помещаться и управление делами, и личный стол. Комната Дм. Ив. тоже будет разгорожена: в одной ее части буду я, в другой – Дм. Ив. и Тарханов. Ваш кабинет, конечно, остается в полной неприкосновенности. К.С. продолжает оставаться в быв. кабинете Румянцева. Там же сидит Рипси. По вечерам в случае надобности в этом кабинете бывают приемы. Ваша ложа теперь находится в ведении высшего совета, т.е. числится для него, но распоряжается ею и дает на нее разрешения К.С. Ваши места в 8-м ряду поступили в продажу еще в прошлом сезоне.

За это время я просмотрела в театре те три постановки, которые были для меня новыми. Как говорят все, “Горячее сердце” в день открытия сезона игралось очень вяло. А местами – чересчур нажимисто. Может быть, отчасти поэтому оно на меня не произвело чрезвычайного впечатления. Пьеса казалась мне скучна, не нужна в наше время, понятна, оправдана только игрой нескольких актеров. Совершенно замечательно играет Тарханов и очень хорошо Хмелев. Ив. Мих. в тот вечер очень крепко нажимал, мне не было смешно. Говорят, второе представление прошло гораздо легче и лучше. Шевченко, которая, по общим отзывам, великолепно играла в прошлом году, но сорвала на этой роли голос, нынче была как-то связана и, вероятно, весь вечер провела в большой заботе, как бы и сейчас не испортить себе голос. Сейчас Тарханов занят вводом на эту роль Пузыревой 2.

Следующим спектаклем я смотрела “Декабристов”, этот почти случайный спектакль, картины которого готовились ради одного юбилейного дня. Он весь пошел только потому, что надо было выполнить абонементы, а “Прометей” сорвался из-за болезни Смышляева и трудной монтировки. Исключительно тонко, блестяще играет Качалов Николая I. Он занят всего в двух картинах, но из-за него одного можно смотреть и смотреть этот спектакль. Очень хорошо и грают свои роли – маленькие роли – Завадский (Трубецкой), Баталов (Каховский) и Подгорный (Пестель). Громадное впечатление производит последнее действие: сначала пять небольших эпизодов – ночь перед казнью в каждой отдельной камере – и потом коридор в бастионе, последнее прощанье и увод на казнь, после чего оркестр при закрытом внутреннем занавесе, после того как чтец – Леонидов читает отчет о казни, начинает играть траурный марш. Впечатление очень сильное. Зал слушает марш стоя. Рассказывали мне, что бывали в это время и слезы, и рыданья. Художником в этом спектакле был Кардовский.

А вчера я смотрела “Продавцов славы”, остро написанную пьесу, которую у нас великолепно играют. Спектакль, пьеса – “не вечные”, не стиля Художественного театра, но смотреть очень интересно. А главное – получаешь такое наслаждение от такой изумительной, блестящей игры, какую видишь у Лужского, у Вишневского. Вас. Вас. играет совершенно замечательно. И молодежь играет хорошо. Мне только не понравилась Молчанова. Послезавтра в этой роли впервые выйдет молодая – Титова. Может быть, она сыграет интереснее 3.

“Семья Турбиных” теперь будет называться “Дни Турбиных”. Сейчас пьеса уже сдана автором в переделанном виде, репетируется и будет показана с исправлениями, но будут ли приняты эти изменения, никто не знает. Я была только на очень черновых репетициях и никак не могу судить. Но со всех сторон слышу, что молодежь играет замечательно, показала себя так, что все были искренно взволнованы. Очень надеются, что спектакль этот пройдет еще в этом месяце.

Я Вам еще не посылаю текста “Турбиных” потому, что текст-то еще не утвержден. Непременно пришлю, как только все с этой пьесой выяснится. И автор меня очень просил это сделать. Он очень заинтересован Вашим мнением о ней.

Любицкий вчера показал мне Ваше к нему письмо от 3 сент. Да, дорого бы дали теперь студийцы, чтоб быть там и иметь уверенность, что каждую субботу они получат свои 35 в каком-то Джолсонс-театре... Видаю я студийцев не часто и не подолгу. И они заняты, и я. Вероятно, им горько смотреть, что мне так повезло и я так могу быть спокойна, вернувшись в МХАТ. Но многие из них не жалуются и с верой глядят в будущее.

Да, о сборах: открытие сделало аншлаг, первые “Декабристы” – что-то свыше двух тысяч, но затем пошло хуже: сборы не выше полутора тысяч... Вероятно, надо ждать, чтоб сезон раскатился. Абонементы распроданы на 62%, из них дешевые распроданы все, а дорогие места – процентов на 30. Продажа еще идет.

Только что заходил сюда Вас. Вас. и я спросила его, нет ли у него каких-либо сообщений Вам. Вот что он просил Вам написать: пьеса “Унтиловск” будет Вам вскоре выслана. Он снова просит Вам сказать, что его крайне интересует Ваше мнение о ней. Кроме того, ему интересно, как Вы отнесетесь к плану постановки “Двух сироток”, т.е. не самой этой мелодрамы, а инсценировки того, из чего была сделана мелодрама (я не знаю, из чего была сделана пьеса, – из романа ли, из рассказа ли? – поэтому пишу так, как он мне сказал), с участием Робеспьера, с целым рядом новых эпизодов 4. В пьесе этой будут заняты, как сказал Вас. Вас., “все”, конечно, главным образом – молодежь. Проект этой постановки встречает большое одобрение со стороны “литературных кругов” театра. Напишите, пожалуйста, что Вы думаете про все это. Вы писали Вас. Вас. о “Хижине дяди Тома”. Вас. Вас. просит Вас спросить: был ли Вам известен конспект Лидина, который тот представил. В.В. думает, что, вероятно, Вы о нем знали, что, быть может, Лидин об этом даже писал Вам, и что поэтому Вы так об этой пьесе и пишете 5.

Милый Владимир Иванович, конечно, мне приходилось и приходится говорить о Вашем разрыве с театром. Больше всего, конечно, я слышу и говорю с Ник. Аф. Вы знаете, конечно, расстояние сыграло большую роль во всей телеграфной переписке, и язык телеграмм тоже. Отсюда было много недоразумений. Но на мой прямой вопрос: неужели же нельзя было после обмена первыми телеграммами написать: “Вы же едете сюда. Приезжайте, сами увидите и сами решите”, – знаете, что я услышала? – Что для всех было большой неожиданностью то обстоятельство, что Вы не приехали. И даже фразу “остаюсь еще на год за границей” понимали так: решил работать год за границей, но в Москву все-таки в мае приеду. И даже так и говорилось: “Вот барин приедет, барин всех рассудит”. И многие не сомневались в том, что какие-то решения с Вашим приездом будут изменены 6.

Все, конечно, стояло в зависимости от материальных соображений. Старики не хотели делить сборы со вторым коллективом в том же здании, старики не могли верить в возможность осуществления идеи синтетического театра. А получать на свою долю 3–4 спектакля в неделю не хотели, раз видели, что они могут свободно играть семь и весь доход распределять между одним – драматическим – коллективом. И настроение молодой драматической молодежи было резко против вселения студии 7. Ведь и молодежь любит Вас ревнивой любовью, т.е. хочет Вас для себя, только для себя.

При этом все условия – и вообще, и в театре – сильно изменились за год. Сейчас нельзя говорить, нельзя заикаться ни о каких дотациях, ни о каких субсидиях. Сейчас могут говорить только те коллективы, которые сами себя окупают. Это правда, это верно, это непреложно. И при всем великолепном отношении сверху к старому Художественному театру, никто из них не думает, что это отношение должно выражаться в какой-то реальной материальной помощи, в каких-то послаблениях. Жизнь теперь стала на строго деловую линию, хорошее отношение – хорошим отношением, а дело – делом. И все мне говорят: поживите здесь подольше, и вы увидите, что иначе не могло и быть. Мы не должны были принимать студию обратно, мы даже не могли и не смели этого делать 8. Сейчас идет обсуждение сметы и жалованья всего состава театра. Первоначальный проект оказался слишком радужным, он не может пройти в жизнь, потому что надо считаться с доходными возможностями. И конечно, все статьи расходов будут сильно урезаны, и жалованье тоже – самым жестоким образом 9.

Я вот только никак не могу понять, как же будет со студией. Как будто и студийцы не все в этом твердо разбираются. Они составили смету, примерно назначили всем оклады. Но если доходов будет меньше, как они уплатят все назначенные оклады. Это товарищество, которое страдает при невыполнении доходной сметы? Или там есть разделение на гарантированные жалованья и негарантированные? И как они это разделили? Вероятно, эта зима будет для них очень тяжела.

Милый Владимир Иванович, ужасно много я наболтала нынче. Простите, если бестолково, безграмотно или скучно.

Нежно целую милую Екатерину Николаевну, кланяюсь сердечно Мише и Бертенсону и желаю всем очень хороших дней. Если б Вы знали, милый Владимир Иванович, как мне грустно и больно без Вас в театре. Не забывайте меня, пожалуйста.

Крепко жму Вашу руку.

Ваша О.Бокшанская

101.

Москва, 16–18 сентября 1926 года

Письмо № 3

Милый Владимир Иванович!

Прежде всего пишу Вам то, что записано у меня в блокноте для сообщения Вам по поручению Вас. Вас. Он просит Вам написать об уходе Порф. Арт. (о чем я Вам уже писала) и о том, что он, оставя свою службу в театре, все же остается в нашем музее по просьбе высшего совета. При этом в совете отметили его прекрасную организационную работу в музее и положили ему по 25 руб. в месяц на разъезды и др. расходы.

Затем о Ник. Вас. Егорове, о котором я Вам тоже писала в прошедшем письме. Он занимает у нас должность инспектора-контролера, вероятно, будет председателем той внутренней организации (инспекции), которая будет действовать в театре по поручению высшего совета. Вот что я о нем знаю со слов Вас. Вас. и еще с разных сторон: по словам В.В., он до сих пор служил в Совнаркоме, но при этом не совсем далекий театру человек – всегда очень интересовался театром, брат его – оперный артист, есть еще родственники-актеры. К тому же проявляет очень большой интерес к работе нашего театра и, вероятно, оправдает рекомендации К.С. Со слов других знаю, что он прежде занимал высокую административную должность в алексеевском деле, имеет прекрасную репутацию повсеместно и пользуется славой большого спеца по финансовым делам. Сейчас он очень деятельно знакомится с работой театра по всем отраслям. Держит он себя настолько мило, что вызывает к себе прекрасное отношение со стороны всех, кто имеет с ним дело.

И еще у Вас. Вас. есть вопрос: не говорил ли Вам Л.Д.Леонидов чего-либо о тех декорациях, которые были “стариками” оставлены в Гамбурге. Может подняться разговор о поездке за границу весной, а здесь совсем не знают, существуют ли вообще эти декорации, или их можно считать погибшими. Я говорила Вас. Вас., что в поездке Муз. студии Л.Д. как-то посмеивался, что, конечно, от декораций только труха осталась. Но, может быть, это были несерьезные разговоры, ради красного словца, а нужно запросить официально Гамбург, в каком состоянии находятся декорации, нужно ли будет платить за их хранение и сколько. Из-за того, что дело это пока, конечно, не спешное, Вас. Вас. сначала запрашивает Вас, не знаете ли Вы что-либо об этом, а потом, в зависимости от Вашего ответа и совета, будет действовать.

Сейчас идут черновые генеральные “Турбиных” и завтра первая открытая генеральная. Пока об этой генеральной состоялось следующее решение: будет приглашен Репертком (официально, на предмет утверждения пьесы), власти, кто может быть свободным днем в будни (репетиция начнется в 12 часов), студии (за исключением 2-го МХАТ и III студии, которые смотрят на наши генеральные как на готовый спектакль, а эта генеральная будет очень черновая, стало быть, их надо пустить на поздние репетиции), и все члены МХАТ получат по 1–2 пропуска. Уж не знаю, как можно выкроить по два места на всех мхатистов, по-моему, можно дать только по одному, разве участвующим в пьесе по два. Интерес к генеральной очень большой. Все помнят прекрасный показ весной и говорят, что молодежь играет пьесу великолепно. Мне нравится пьеса, и поэтому я жду генеральную с особенным волнением. Последние два-три дня репетиции ведет К.С., но завтра он не будет, он вечером играет в открытии Малой сцены Астрова и не может утомляться днем. “Турбины”, вероятно, пройдут еще двумя генеральными в воскресенье 19-го и во вторник 21-го.

Из новых пьес пока репетируют только “Свадьбу Фигаро”, которая по плану должна пойти 1 января. Остальные репетиции – для ввода (для параллельных спектаклей) по “Невидимке” и “Битве жизни” (или нового исполнителя) – Гедике Ив. Ив. в роль ушедшего Шульги (священник в “Декабристах”). Из администрации по Малой сцене Гедике ушел и вошел в труппу (вероятно, во вспомогательный состав) МХАТ. На Малой же сцене, вероятно, будет новый инспектор. Я еще там не была, но слышала, что ремонт там произведен громадный и помещения не узнать. Очень хорошо устроили уборные, словом, привели все помещение в абсолютный порядок (выражение из доклада Юстинова), даже ковры новые. Из-за этого пошли на большой расход, но зато теперь туда спокойно можно перевести многие пьесы с Большой сцены. Туда предположено перенести “На дне”, “Дядю Ваню”, “Продавцы славы”, “Декабристы”, как видите, много пьес мхатовского репертуара. Это сделают потому, что тамошние пьесы использованы вконец, особенно “Битва жизни” и “Невидимка”, которые не могут собрать полного сбора, и вместе с тем на Большой сцене перечисленные пьесы тоже не делают достаточных сборов, там же соберут полный зал. На Большой же сцене остается “Горячее сердце”, надеются удачно и часто играть “Турбиных” и возобновить “Горе от ума”. Кроме того, предположено возобновление, от которого Вы придете в несомненное огорчение: “Вишневый сад”. Hо это еще нескоро: сейчас серьезно больна Ольга Леон. и едва ли сможет скоро начать работу. Долгое время не могли разобрать, что с ней, определили сначала паратиф, потом брюшной тиф, потом воспаление почек... Вчера ей было значительно лучше, упала температура до почти нормальной. Но слабость ужасная, полнейший упадок сил. Говорили, что она может выпасть из работы на месяца два. И если даже она поправится скорее, то ведь еще придется сделать вводы в пьесу. Распределения ролей новых исполнителей я не знаю, знаю только, что Варю, вероятно, будет играть Коренева.

Написала я Вам про возобновление “Вишневого сада” как про решенный вопрос, а потом “погоняла” по театру, поразговаривала с разными людьми и узнала, что “Вишневый сад” еще не решен окончательно и К.С. говорит, раз что с ним почти столько же работы будет, что и с новой постановкой, то лучше ставить новую пьесу, а не возобновлять, да еще такую, за которую будут ругать 1. Правда, сразу встает вопрос: почему бояться, что будут ругать за “Вишневый”, и не бояться, что будут ругать за “Дядю Ваню”?

Очень все хвалят принятую пьесу Леонова “Унтиловск”. Вас. Вас. все обещает дать мне ее текст для посылки Вам и все не дает. Кажется, она у кого-то из стариков на прочтении. Я ее не читала, но получила обещание, что мне ее дадут на денек. Других пьес пока не высылаю (идущий репертуар) потому, что текст “Турбиных” сейчас, после генеральных, должен быть окончательно зафиксирован. Тогда сразу все пьесы и пришлю, вместе с программами, чтобы Вы знали, кто какую роль играет.

12-го днем была я на генеральной новой постановки МХАТ 2 “Евграф – искатель приключений”. Пьеса современного автора Алексея Файко (автор “Озера Люль” и “Учителя Бубуса”) на современные темы. По-моему, пьеса плохая, определенно второсортная. То же мнение у большинства наших, смотревших генеральную. (Но, например, Нине Ник. Литовцевой нравится, уверяла нескольких в моем присутствии, что пьеса гениальнейшая, мировая.) И потому особенно досадно, что такую плохую пьесу играют так хорошо, некоторые великолепно. Заняты почти все: Берсенев, Гиацинтова, Дурасова, Бирман, В.Попов, В.Подгорный, Пыжова, Шахалов, Попова, Кемпер. Режиссировали Бирман и Сушкевич, художник ленинградский – Акимов, многое сделавший интересно. Ах, да, главный ведь исполнитель Евграф, я про него не сказала, что его играет Ключарев. Да, и еще забыла Бирман и Чебана, которые играют замечательно. Пьеса трактует (в коротких словах) о том, что и парикмахер – человек. А более длинно: о том, как в наше время слабый человек может запутаться в прекрасных идеях, отрицать все старое, восторженно принимать новое, но по слабости замотаться, закрутиться и погибнуть самым жалким образом.

18 сентября 1926 г.

В тот день окончить письмо не удалось, и я его задержала до окончания генеральной нашей “Турбиных”. Генеральная была вчера. Все получили по 2 билета на руки, и, кроме того, был приглашен Репертком и рабкоры. К.C. на репетиции не был из-за своего участия вечером в “Дяде Ване”. Репетиция была сыграна прекрасно и имела громадный успех. Не обошлось без слез в публике – очень уж трогательно играют Турбиных Хмелев и Кудрявцев. Тотчас же после репетиции члены Реперткома (Пельше не было, но был Блюм) и рабкоры собрались у нас в комнате правления для обсуждения приемлемости постановки и потом объявили Ник. Аф. (Вас. Вас. не мог дождаться конца их совещания, спешил домой, а потом на вечерний спектакль, играть Серебрякова), Судакову и другим, что в таком виде пьеса на афишу поставлена быть не может. Судаков спросил: “Что ж, нужны какие-либо поправки или совершенная ломка построения всей постановки?” – и ему ответили, что именно надо все сломать и переделать. Конечно, такой финал репетиции взволновал всех... Известили Анат. Вас. (он не был на репетиции, но просил оставить себе ложу на следующую, предполагавшуюся 19-го, репетицию). Вечером Анат. Вас. звонил Вас. Вас-чу, но смог снестись только с Марковым. Разговоры и пересуды пошли не только по театру, но и по театральной Москве. Начались непрерывные звонки в театр и к отдельным актерам с запросами, как же будет. Совершенно неизвестна стала судьба предполагавшейся 19-го генеральной. Сегодня в течение дня должно что-то выясниться более конкретно. Но пока что дело обстоит так: Анат. Вас. хочет, чтоб репетиция была показана ему и всей коллегии Наркомпроса, а кроме того, властям, очень заинтересованным по становкой. Дня такого показа пока назначить нельзя, вероятно, это будет 21 или 23 сентября вечером. Из-за этого надо будет отменить спектакль, но ведь иначе поступить нельзя, приглашаются все люди, занятые днем и могущие идти в театр только вечером. Конечно, о всех дальнейших решениях я Вам напишу, сейчас же хочу отправить это письмо, не задерживая его: боюсь, что потом опять навалится много работы и я снова задержу отсылку. Все эти дни у меня много машинной работы: все ведомости с проектами окладов на предстоящий сезон – то с прибавками, то с урезками. По этому вопросу идут заседания высш. совета, и к каждому такому заседанию надо готовить новые проекты и доклады.

Сегодня утром, с час тому назад, придя в театр, застала Вашу телеграмму, милый Владимир Иванович, относительно представителя Амторга, тотчас показала ее Юстинову, который сказал показать Вас. Вас., а затем уж Любицкому 2. По мнению Дм. Ив., студия ничего по этому вопросу не делала и как будто от этого отмахивается. Все же я надеюсь, что Люб. даст мне какие-то удовлетворительные объяснения. Вчера на генеральной с радостью встретила Софью Вит. и мисс Дайн. Обе они очень хорошо выглядят и с нетерпением расспрашивают о всех вас.

Ваша О.Бокшанская

102.

Москва, 30-го сентября 1926 года

Письмо № 4

Милый Владимир Иванович!

Мне совестно, что перерыв между этим моим письмом и тем, последним, оказался в 12 дней. Такое впечатление, что я небрежна. Но вышло это так потому, что я должна была сидеть за машинкой над всякой перепиской не только весь день, но и вечер, часов до 11–12. И так уставала рука, что начинались легкие судороги. Работа была настолько срочная, что часть ее даже пообещали оплатить сверхурочными. Пишу так потому, что вообще ведь у нас считается, что если работаешь вечерами, то ведь это идет за то же жалованье. Но вот когда я сказала, что уж больше принять переписки не могу, то и решили, что переписка экземпляров “Турбиных” пойдет за отдельную плату. Экземпляры же нужны были срочно для представления в Репертком.

Вообще с этой пьесой у нас немало волнений. В последний раз я Вам писала о предполагавшемся общественном показе пьесы. Он состоялся 23-го. Часть билетов была разослана правительству, остальные же переданы в Моск. ком., который и распределял билеты по различным организациям. Театр получил на свою долю 100 билетов – для рассылки друзьям и старикам с семьями. Эта недоступность репетиции еще повысила к ней интерес и усилила разговоры о ней. Театр был переполнен, все, кому были посланы билеты, приехали, решительно все. И с первого же акта начались горячие обсуждения пьесы по всем коридорам и фойе. В зрительный зал была прислана специальная комиссия, которая отмечала, как отдельные моменты воспринимаются публикой. В результате появилась интереснейшая запись. Публика принимала спектакль очень хорошо, часто в середине акта начинались аплодисменты, особенно по адресу Яншина, который действительно прекрасно играет студента Лариосика. Очень большой успех имел на обеих репетициях Прудкин – Шервинский. (Кстати, когда я писала экземпляры для Реперткома, я написала один лишний для Вас. Как только пройдет премьера, тотчас же получу разрешение на высылку его и пошлю Вам вместе с программой спектакля.)

В антрактах разговоры только о пьесе и об исполнении. Пьеса вызывает споры, иногда невероятно оживленные.

Относительно же игры актеров разногласий никаких. Решительно все, выходя из зала, прежде всего говорят: “Но как играют, как играют!”

В публике было столько известных, знакомых публике лиц и так они горячо высказывали свои мнения о пьесе, что вокруг них то в одном конце фойе, то в другом, то в коридоре образовывались группы слушателей... Как кто-то сказал: летучие митинги... После спектакля предполагалось объединенное заседание коллегии Наркомпроса и Реперткома для выяснения окончательно вопроса о постановке. Но оно не состоялось. Все спешили разъехаться за поздним временем, за усталостью. Нам же не приходилось настаивать, т.к. нарком очень уж категорически высказался за пьесу. На следующий день обещали прислать сообщение, но сообщили его через день, потребовав уничтожения некоторых фраз. (Надо сказать, что театр сам внес сокращения в пьесу после первой генеральной, так что на показе играли, выпустив некоторые отдель ные явления. Это, по общему отзыву, способствовало к украшению пьесы.) Наконец через несколько дней затребовали экземпляры пьесы, потом опять что-то запретили, что-то позволили... В результате с третьего дня разрешена продажа билетов и выпуск афиши. И назначена еще одна генеральная, 2-го октября, с предоставлением 200 мест Реперткому. Это репетиция для своих, чтоб удовлетворить участников спектакля, и, конечно, для повторения пьесы для актеров. Премьера – 5 октября.

Милый Владимир Иванович, простите, забыла Вам своевременно послать дальнейший репертуар. Сейчас напишу Вам с того дня, которым в последний раз закончила репертуар. Мне кажется, что Вы, хотя бы и с запозданием, но должны его знать.

Большая сцена: Малая сцена:

22/IX, среда “Царь Феодор” “Дама-невидимка”

23/IX, четв. генер. “Дни Турбиных” “Продавцы славы”

Спектакля нет

24/IX, пятн. “Декабристы” “Елизавета Петровна”

25/IX, суббота “Царь Феодор” “Продавцы славы”

26/IX, воскр. “Горячее сердце” “Битва жизни”

28/IX, вторн. “Царь Феодор” “Дама-невидимка”

29/IX, cреда “Горячее сердце” “Продавцы славы”

30/IX, четв. “На дне” “Битва жизни”

1/X, пятн. “Декабристы” “Елизавета Петровна”

2/X, суббота “Горячее сердце” “Битва жизни”

3/X, воскр. утр. “Синяя птица” “Продавцы славы”

веч. “Елизавета Петровна”

5/X, вторн. “Дни Турбиных” Спектакля нет

6/X, среда “Дни Турбиных” “На всякого мудреца”

7/X, четв. “Дни Турбиных” “Продавцы славы”

8/X, пятн. “Горячее сердце” “Дама-невидимка”

9/X, суббота 1 аб. “Дни Турбиных” “Продавцы славы”

10/X, воскр. утро “Синяя птица”

веч. “Дядя Ваня” “Битва жизни”

12/X, вторн. 10 аб. “Царь Феодор” “Елизавета Петровна”.

Как Вы видите, спектакли на Малой сцене все еще не могут точно установиться. Действительно, положение получается неважное: старые постановки молодежи не могут уж больше делать сборов; если же “Турбины” пойдут на Большой сцене раза 3–4 в неделю, то на Малую надо переносить спектакли стариков. И выйдет, что благодаря постановке с молодежью старики все-таки отдыха не получат, а будут еще вдобавок играть на маленькой сцене, в неважной обстановке и за какие-то 500 руб. сбора в вечер. Хотя помещение на Тверской и ремонтировалось, но ведь сделать его хорошим невозможно. Представьте себе спектакль “Мудреца” там с участием стольких стариков – ведь сплошь стариковский спектакль. У меня записан ряд дел, о которых я Вам сегодня хочу написать. Дела между собой не связанные. Поэтому не удивляйтесь, милый Владимир Иванович, скачкам и нелепым переходам.

Вот как разрешилось дело о долге Амторгу. Путем телефонных переговоров удалось свидание с Поляковым (здешним представителем Амторга) назначить на утро среды 22 сент. Пошли Люб. и Дм. Ив. В здешнем Амторге официальных сообщений об этом долге получено не было, слухи какие-то шли... Люб. договорился так: студия долг этот погасит в течение двух лет, причем половину долга обязуется внести в течение первого года, без обозначения отдельных сроков платежа. То есть, вернее, Люб. не договорился, а внес вот такое предложение. Поляков ответил, что обо всем этом Турбину расскажет Зив, который в этот день как раз уезжал в Нью-Йорк. Лучше всего – я приложу к этому письму копию того, что я пишу Турбину по этому вопросу.

Вчера я долго разговаривала с К.С., который несколько озабочен делами Муз. студии. Он меня спрашивал, не слыхала ли я, каково там положение Люб. И я не могла скрыть от него, что слышу много недовольства Любицким со стороны отдельных лиц (студийцев). Но что думаю, что это все уладится, потому что знаю, что Вы прислали письмо с советом “не ссориться из-за власти”. Слышала я о том, что даже в Наркомпросе вставал вопрос об удалении Юл. Лаз. К К.С. постоянно приходят с разговорами о неприемлемости такого представителя Вашего имени. Я думаю, что это правда: то, что Люб. является Вашим представителем, всем кажется ужасным. Уж слишком у него плохая слава и слишком он резкий и непопулярный человек. И чрезвычайно бестактен. Он начинает раздражать собеседника буквально с пятой своей фразы.

Сейчас в обе эти студии в Дмитровском театре назначен “краcный директор” – т. Лехт (он, кажется, был прежде в Главнауке, чуть ли не ее заведующим), а его заместителем – Энгель (быв. администратор театра Корша). К.С. очень настаивал в принципе на назначении “красного директора”1.

В студии идет ремонт, но уверенности в том, что его кончат к 15 октября, нет. Студийцев я встречаю не часто, только тех, кто иногда заходит к нам в театр.

Да, Владимир Иванович, знаете новость? Нашлись пропавшие документы по Европе. Нашлись в каких-то свертках, в костюмерных корзинах. Принесли мне эти свертки, говорят: здесь какие-то бумаги, вероятно, ваши. Я сильно занята была. А когда через некоторое время развернула, чтоб посмотреть, узнала все пропавшие ордера с документами оправдательными.

Милый Владимир Иванович, можно Вас очень попросить написать мне вот о чем. Как случилось, что оставшиеся поставили спектакль под Нью-Йорком под маркой МХТ, и имели ли Вы по этому поводу какие-то разговоры. Вот как это было здесь. Сначала шли слухи, что такой спектакль был и такие-то в нем участвовали. Говорили, что Цитринник прислал программу отцу. А через некоторое время на имя К.С. пришло письмо от какого-то человека, полное возмущения. Корреспондент этот вложил и афишу, и программу спектакля в свое письмо и писал, что не сомневается в самозванстве актеров, игравших этот спектакль. Пишет, что халтура эта была настолько неприлична, что ясно обнаруживала самозванство участников. Вы себе представляете, какое впечатление это произвело на стариков. Рипси показала мне это письмо и программы. Действительно, возмутительнее этого трудно себе что-нибудь представить. Я знаю, что по этому поводу пошли было разговоры об ограждении имени МХТ, но К.С. сказал, что “раз что Владимир Иванович там и, вероятно, задет этим не меньше, чем мы, то он и поступит так, как найдет нужным”. Пожалуйста, напишите, были ли у Вас об этом разговоры с Гестом, как все это было.

Сейчас вопрос марки МХАТ вообще стоит очень остро. Про такой захват Бакалейниковым имени Художественного театра и говорить нечего, это просто нечестный поступок 2. Но сейчас идут (пока очень секретно) разговоры о том, что МХАТ 2-й настолько отошел от нашего театра, что, собственно, не мог бы уже носить этого названия и иметь “чайку”.

Тут кстати вспомнили: а как вообще была дана “чайка”? Когда? По какой бумаге? В музее следов этого нет. Есть кое-какие воспоминания отдельных лиц. А я хотела Вас спросить, Вы, вероятно, помните, как это было. Например, я слышала, кто-то смутно вспоминает, что об этом было суждение стариков, какое-то заседание в верхнем фойе, а может быть, не об этом... Я подумала, что у Вас такая память, что Вы, конечно, все вспомните. Я же только помню, что в одном из Ваших писем ко мне в Америку Вы писали о том, что есть предположение дать 1-й студии одно из названий... И было приведено несколько названий, среди них МХАТ 2-й. Да, между прочим: на днях я только узнала, как сыграл Берсенев на полученной от Вас открытке в день открытия их театра. Ведь все это рассказывалось в таком виде, что можно было думать, что от Вас пришло специальное приветствие. А на деле была открытка вообще и в ней – поздравление к сезону.

Cегодня (т.е. уже со вчерашнего дня) ждали многие, что от Вас будет телеграмма всем “Верам, Надеждам, Любовям и Софьям”. Но я-то не думала, что Вы вспомните. Хотя ведь Софья Витальевна именинница, это могло Вам напомнить.

Уже давно хотела Вам написать, с какой радостью приняли от меня Ваш привет и добрые слова Сластенина, Тихомирова и Жильцов. Тихомирова еще раз специально ко мне приходила и еще переспрашивала. Просила, чтоб я Вам написала, что эти Ваши слова она узнала как раз в очень трудные свои дни и они были для нее счастьем и радостью 3. Она очень-очень милый человек, прелестный...

И еще об одном чудесном человеке хочу Вам написать, о Хмелеве. Он такой милый, скромный, столько в нем простоты и обаятельности. Прекрасно он играет в “Горячем сердце”, еще лучше в “Днях Турбиных”. После этой роли я не могу на него без нежности глядеть, – столько милоты в его образе. Видите, как я расписываю. А все потому, что обещала ему попросить у Вас для него фотографию с надписью. Он так огорчался, что у него нет Вашей карточки. Некоторым Вы прислали, и он ждал, и не получил. Я уверена, если б Вы его в новых ролях его повидали, Вы бы сказали: да это настоящий тон МХАТ. Милый Владимир Иванович, пришлите ему карточку с доброй надписью, я знаю, и Вы должны верить, что это будет для него громадная радость. Зовут его Николай Павлович.

Если у Вас нет карточек, пришлите только надпись на отдельном листике. У меня есть несколько Ваших карточек, я ему отдам одну из них, прикрепив надпись. Но лучше, конечно, если пришлете все полностью.

Тут была при моем разговоре с Хмелевым Шура Митропольская. И она тоже стала просить, чтоб я Вам написала: ей тоже хочется от Вас карточку с надписью получить. Я обещала и думаю, что и ей Вы не откажете.

Заходил сюда Вас. Вас. У него сейчас никаких специальных со общений Вам нет. Просил Вам кланяться. Много народу просит всегда, чтоб я Вам от них послала привет, когда буду писать Вам, и чаще всех – Ник. Аф., которому я предлагаю самому написать, но он стесняется.

Дм. Ив. 4 октября уходит в отпуск на месяц-полтора. Он будет отдыхать в санатории на Воронцовом поле. Я буду к нему ездить с рассказами о театральных делах. Он оттуда собирается написать Вам большое письмо. Сердечный мой привет дорогой Екатерине Николаевне, Мише, Бертенсону с женой. Желаю Вам всего хорошего и жду от Вас известий. Меня постоянно спрашивают, нет ли писем от Вас. А сейчас как раз время большого перерыва между письмами. Последнее из Парижа получила в середине сентября, а из Нью-Йорка первое может прийти не раньше начала октября.

Крепко жму Вашу руку.

Ваша Ольга Бокшанская

103.

Москва, 14-го октября 1926 года

Письмо № 5

Милый Владимир Иванович!

Как нечасто я Вам пишу, самой странно. Сегодня посмотрела дату последнего письма: 30 сентября, две недели тому назад. Это и от отвратительного настроения, и от жизни в театре, полной ежедневных мелких событий, но всегда не таких, о каких Вам интересно было бы знать.

Прежде всего репертуар, скучный перечень пьес, который, может быть, и Вы не просматриваете:

Большая сцена Малая сцена

13-го, среда “Дни Турбиных” “Продавцы славы”
(1 сп. 2 аб.)

14-го, четв. “Дни Турбиных” спектакль отменяется
(1 сп. 3 аб.)

15-го, пятн. “Горячее сердце” “Битва жизни”

16-го, cуббота “Дни Турбиных” “Продавцы славы”
(1 сп. 4 аб.)

17-го, воскр. утр. “Синяя птица”

веч. “Декабристы” “Елизавета Петровна”

19-го, вторн. “Дни Турбиных” “Продавцы славы”
(вне абон.)

20-го, среда “Дни Турбиных” “Мудрец”
(1 сп. 5 аб.)

21-го, четв. “Царь Феодор” “Битва жизни”
(1 сп. 9 аб.)

22-го, пятн. “Дни Турбиных” “Продавцы славы”
(1 сп. 6 аб.)

23-го, субб. “Дядя Ваня” “Елизавета Петр.”

24-го, воскр. утр. “Синяя птица”

веч. “Горячее сердце” “Дама-невидимка”

26-го, вторн. “Дни Турбиных” “На дне”.
(1 сп. 7 аб.)

Как раз сегодня, 14-го, слетел снова спектакль “Мудреца” на Малой сцене. В прошлый раз, 6-го, он был отменен, потому что были больны Книппер, Раевская и Дмоховская. Тогда играть было бы, пожалуй, можно, но нежелательно. Захворал Качалов 1. Правда, мог бы играть Ершов, но к тому же и монтировка не вполне удовлетворила, и чтоб ее переделать, надо было бы платить рабочим сверхурочные. Словом, спектакль отменен и перенесен на 20-е октября. 23-го “Дядя Ваня” идет в 300-й раз. Едва ли это будет как-либо особенно отмечаться в театре. Вероятно, поздравят участников первого спектакля те, кто вспомнит, – вот и весь юбилей 2. Третьего дня, 12-го, на “Федоре” как-то отметили совсем нечаянный юбилей: Ив. Мих. тридцать лет тому назад в первый раз играл на сцене в этот день. Это было в Ярославле. Ив. Мих. cам про это позабыл и узнал только потому, что Тарханов принес ему поздравления и торт. А Тарханову сказал Гедике, который, кажется, вместе с Ив. Мих. начинал. Словом, Ив. Мих. узнал о своем юбилее без четверти семь, а театр – во время спектакля. Федя спешно послал на Страстную площадь за цветами, и все участники после конца спектакля встретили Ив. Мих. в мужском фойе аплодисментами и приветствиями. А вот и еще юбилей, о котором Вас. Вас. просил написать Вам. Может быть, Вы задним числом поздравите юбиляра. Это Ганзен, который в Копенгагене праздновал свое восьмидесятилетие. Театр за подписью Лужского поздравил его телеграммой. Вот его адрес: Dania Kopenhagen V Paludan Mullersvei 6. Hansen 3.

У меня уже лежат переписанными для Вас несколько пьес, но не хочу посылать раньше, чем не перепишу “Унтиловск”. А писать его успеваю только между делом, поэтому работа подвига ется медленно. Вероятно, больше всего Вас интересуют “Дни Турбиных”, вокруг которых так развернулись страсти 4. По поводу этой пьесы происходят диспуты, кто-кто только не говорит о ней. Все это создало нам громадную рекламу. Пьеса делает аншлаги подряд, особенно теперь, когда идет в абонемент и публика должна довольствоваться оставшимися в кассе от абонементов билетами. Вероятно, после чтения этой пьесы Вы подивитесь, что она могла вызвать такие ожесточенные нападки.

Я постараюсь собрать для Вас некоторые заметки о ней, что печатались в театральных журналах, а то ведь Вы, вероятно, из критических статей знаете только статью Анат. Вас. в “Известиях”.

Сейчас на сцене репетируют “Прометея”, но все монтировочно, т.к. Качалов хворает, а без него актерам делать нечего.

К.C. ведет репетиции по “Свадьбе Фигаро”. Головин пока представил эскизы всех костюмов – великолепные. Костюмы шьются под наблюдением Ламановой. Кроме того, удалось от Головина выудить эскиз первого действия. Остальных пока нет. Декорации будет писать Ив. Як., который уж раз ездил к Головину и скоро поедет снова. И над костюмами он тоже наблюдает. Вообще по постановочной части шли какие-то перемены, предлагались какие-то изменения в смысле организации, и, по-видимому, будет утверждено такое положение: Симов заведует всей худ.-пост. частью 5, его помощник и зав. пост. частью – Ив. Як., а Гудков заведует сценой.

Репетируют ежедневно “Смерть Тарелкина” с новым режиссером В.Г.Сахновским 6. Тарелкин – Москвин, Варравин – Грибунин, Расплюев – Тарханов, Ох – Добронравов, Унмеглихкейт – Вишневский, Брандахлыстова – Шевченко. Эту пьесу (или, может быть, “Унтиловск”, который еще не начинали репетировать) собираются приготовить к марту.

Начали заниматься по “Отелло”. Это постановка будущего сезона. Отелло – Леонидов, Дездемона – Тарасова, Яго – Прудкин, Эмилия – Шевченко, Кассио – Ливанов. Вот примерно все репетиции. Конечно, как всегда, есть еще временные, как напр., сейчас “На дне”, куда вводят молодого Раевского на роль Костылева. Хмелев не может играть, раз параллельно с “Дном” идут “Турбины”.

Самый больной и ужасный вопрос у нас – наше безденежье. Театр весь в долгу. По векселям долгу около 100 000, и все векселя срочные до 1 января. Соцстраху должны тысяч 50. Губсоцстрах поступил с нами решительно: наложил арест на 20% ежедневного кассового прихода. Бухгалтерия старается выкрутиться, но ведь дело идет о выкручивании на несколько дней, а в общем, такими временными займами, передергиванием то тут, то там – делу помочь нельзя. Вероятно, придется ходатайствовать об открытии кредита для покрытия долгов, а этот кредит покрывать уже после 1 января. Сейчас у нас такое положение: при очень хороших сборах – или долги платить и жалованья не выдавать, или жалованье заплатить, а векселя не оплатить. Этот вопрос чрезвычайно волнителен для дирекции и совета. Вопрос прибавок, который в начале сезона так всех волновал, теперь кончился сам собой. Вероятно, ни о каких прибавках и говорить нельзя. Если и назначат повышение окладов, то только нескольким, о чем я Вам, кажется, уже писала.

Дм. Ив. уже в санатории, откуда на этой неделе хотел непременно Вам написать. Я к нему езжу раза два в неделю.

Третьего дня, проходя по Б.Дмитровке часов в 7 вечера, я вдруг услышала оркестровую репетицию “Клеопатры”7. И так захотелось послушать эту музыку, что я вошла в театр. И вдруг сразу повстречала многих наших студийцев. Оказалось, что у них вечерняя репетиция “Анго”. Потащили меня в зрительный зал показать, как они репетируют, и немного поболтать. Действительно, обстановка репетиций совершенно невероятная. Весь зрительный зал в лесах, сырость страшная, краска капает, и в то же время пущено отопление. Все репетируют в пальто, потому что сыро. А вместе с тем не холодно ведь, даже скорей душно. И такие все живые, бодрые, радостно было на них смотреть. И меня они встретили так, что я чуть ли не до слез растрогалась. И все мы с такой нежностью вспоминаем Америку. Если б Вы знали, как часто я горюю, что не осталась. Не должна я была тогда никого слушать, должна была сама решать – и решать именно остаться. Я к теперешнему театру ни за что не привыкну, это я вижу. И другого, лучшего – не жду. Изменилось мое чувство, изменилось отношение, надо и жизнь менять 8. Если б удалось!.. Ну, будьте здоровы, Владимир Иванович, благополучны, радостны. Всем, кто с Вами, шлю сердечный привет.

Да, хотела я спросить Вас, есть у Вас какой-нибудь телеграфный специальный адрес, сокращенный. А то я не знаю, неужели надо выписать все эти слова – и Жозеф, и Скенк, и Продакшионс?

Ваша О.Бокшанская

104.

Москва, 20 октября 1926 года

Письмо № 6

Милый Владимир Иванович!

Вчера получила Ваше письмо от 30 сентября – первое из Холливуда 1. Было очень радостно читать, как хорошо, как блестяще Вас там встретили, как великолепно устраивается Ваша домашняя жизнь, и при этом очень тревожно, потому уж слишком все это хорошо, чтоб Вы много думали о нас и хотели бы снова всех нас увидеть. Письмо это я давала прочесть Вас. Ваc., Ник. Аф., рассказывала о нем Качалову, Москвину, Книппер... Не видела К.С. и потому просила Рипси рассказать ему о полученном письме. Она было струсила: “Он ведь станет расспрашивать со всеми подробностями, а я что-нибудь забуду, не так скажу”. Я сказала: если ему интересно, я дам ему просто почитать все письмо, там секретного ничего нет.

Мы продолжаем жить все в той же атмосфере: денег мало, потому что долги большие. Надо хлопотать о рассрочке долгов. В этом смысле предприняты уже шаги. И так обидно сознавать, что, несмотря на обязательные аншлаги “Турбиных”, все равно дела не поправляются. С “Турбиными” все так же: идет травля в газетах и журналах, и одновременно идет такой спрос на места, что всегда множество людей отходят от кассы ни с чем – все билеты проданы. И спектакль имеет определенный успех у публики, легко смотрится и великолепно играется. По репертуару Вы видите, что идет он часто, не меньше трех раз в неделю.

Введены строжайшие правила относительно выдачи контрамарок. За выдачу их всем “федичкам”2 театров грозит штраф и даже увольнение. Нас это постановление спасает, потому что иначе одолели бы желающие попасть на “Турбиных” друзья. В виде самой большой милости теперь можно выпросить места “постоять”. При этом в бельэтаже стоят от разных учреждений, а свои – только в верхнем ярусе. Вчера я пошла посмотреть одну картину на Ваш балкончик, там нас оказалось 4 человек. Не правда ли, слишком полно? Театр задерживает для своих нужд по 6 мест ежевечерне, на случай просьб из наркоматов. Если б Вы знали, чего мне стоило упросить продать мне два места из этих шести. Продать – за наличный расчет, и то приходится умолять. Места теперь расценены: 7 руб. пер вые и 5 руб. вторые. В общем, “Турбины” при абонементах (когда много мест продано по абонементной, пониженной цене) дают в вечер 3 200–3 300 рублей. Средний сбор “Горячего” – до 2 800 р., “Декабристы” в воскресенье тоже дали эту сумму, но, вероятно, и из-за хорошего театрального дня, и потому, что идут теперь редко. “Федор” дает до 2 500, в абонементы меньше. Малая сцена нас не радует, едва ли она дает на круг больше 400–450 руб., и то только благодаря воскресному сбору, а остальные дни – и до 400 не дотягивает. Вообще с этой сценой одни огорчения. Затратили на ее ремонт 15 000 руб., из-за нее держится увеличенный штат, а радости от нее никакой. Наоборот, постоянные огорчения: оркестр жалуется на переработку (приходится играть и тут и там в один вечер и перебегать из помещения в помещение), актерам для нар. сцен тоже приходится перебегать, старикам там играть трудно, а старые пьесы молодежи сборов не делают... Вот посмотрим, что сегодня сделает “Мудрец”, который наконец принят в смысле монтировки. То, что я вчера видела на монтировочной, для этой сцены очень хорошо: Ванечка Гремисл. с честью вышел из всех затруднений.

Скоро войдут в работу новые пьесы для Малой сцены: “Дядюшкин сон” (режиссура Лужского и Горчакова)3 и “У царских врат” (режиссура Н.Н.Литовцевой). Распределения ролей первой пьесы я полностью не знаю, знаю только, что дядюшку будут играть Лужский и Хмелев, Зинаиду – Коренева, хотят, чтоб маменьку Марию Александровну играла М.П.Лилина, которая, вероятно, к концу недели будет здесь. Она 17-го выехала из Парижа и по пути задержится на несколько дней в Риге. В “Царских вратах” Карено играет Качалов, фру Карено – Еланская, Ингеборг – Гаррель, Бондезен – Станицын и Ливанов, профессор – Подгорный, Иервен – Синицын (этого Вы не знаете, он принят в год Вашего отсутствия, кажется, из незлобинской труппы, сразу на положение артиста, не сотрудника. Играет он две роли: Неизвестного в “Продавцах славы” и Рылеева в “Декабристах”). А в понедельник автор инсценировки “Хижины дяди Тома” читал труппе свою эту пьесу. Вероятно, скоро и ее начнут “распахивать”. Там я только знаю, что дядю Тома будет играть Вишневский, которому не терпится поскорей войти в работу. Уже окончательно зафиксирована весенняя поездка в Тифлис и Баку. Баку с 20 апреля по 10 мая и Тифлис с 10 мая по 1 июня. Всего 40 спектаклей. При этом решено оставить в Москве драматические спектакли на Боль шой сцене до 15 июня. Но как разделится труппа и какие пьесы и в каком составе поедут на юг, а какие останутся здесь, еще не решено. И очень пока еще смутно идет разговор о поездке на июнь в Лондон. На днях я получила письмо от К.А.Тренева – две странички горьких раздумий о судьбе “Пугачевщины”, вопросы, где теперь я и как проводила лето. Он бродил по казацким землям.

А сегодня вдруг слышу, как Вас. Вас. говорит, негодуя по поводу трат на актерский состав: “А теперь еще и “Пугачевщину” требуют! Как же оплатить такую труппу, такие народные сцены!” Кто требует – не знаю. Не управление ли госактеатрами? В противовес “Турбиным”? Ведь писалось же в одном журнале, что если “Пугачевщиной” и “Продавцами славы” театр сделал два шага вперед, то “Турбины” откатили его на четыре шага назад.

Третьего дня К.С. получил телеграмму, приглашающую его войти в юбилейный интернациональный комитет по чествованию 25-летия деятельности Рейнгардта. Он ответил согласием. Чествование будет 30 октября. От театра туда будет послан адрес на русском языке (с приложенным переводом на немецкий). С утверждения Луначарского Рейнгардту дается звание почетного члена МХАТ, в знак чего ему будет послана золотая “чайка”. Вероятно, в скором времени Н.Н.Литовцевой будет дана серебряная “чайка”, такая, какие давались за десятилетнюю службу в день 25-летнего юбилея театра. Вообще же с жалованьем “чайки” решено так: она дается не механически за прослуженные 10 лет, а по специальному представлению в высший совет.

Поправилась Книппер, уже выходит на улицу, но пока не репетирует и не играет. Сегодня Турусину играет Соколовская. Хворала и теперь поправилась Евгения Мих., сегодня будет играть Глумову.

Погода у нас отвратительная: выпал мокрый снег, сделалась на улицах коричневая грязь, холодно, сыро... И так странно читать в Вашем письме об изумительной погоде и пении неведомых птиц в Вашем саду. Пальмы, кипарисы... Все Вам завидуют, право. А для меня – страшно, что Вы с Барримором начинаете работать. Это увлекательный актер. С ним можно позабыть даже о великолепной Вашей московской труппе. Как Ваш английский? И какой Вы – веселый, радостный?.. Пишите же о себе, о своей работе, Вы знаете, что помимо интереса к Вам, у меня громадный, страстный интерес к кино.

Сердечный привет дорогой Екатерине Николаевне и Мише, а также “молодым” Бертенсонам.

Крепко жму Вашу руку.

Ваша О.Бокшанская.

Вот только что вышедший дальнейший репертуар октября:

Большая сцена Малая сцена

27-го, среда “Горячее сердце” “Битва жизни”

28-го, четв. 1 сп. 8 аб “Дни Турбиных” “Мудрец”

29-го, пятн. 2 сп. 9 аб. “Дни Турбиных” “Продавцы славы”

30-го, субб. “Горячее сердце” “Невидимка”

31-го, воскр. утр. “Синяя птица”

веч. “Декабристы” “Елиз. Петр.”

ноября: 2-го, вторн. “Дни Турбиных” “Прод. славы”4.
2 сп. 10 аб.

О.Б.

105.

Москва, 2 ноября 1926 года

Письмо № 7 (Это копия того письма, которое до Вас не дошло, как Вы написали в телеграмме.)

Милый Владимир Иванович!

Cнова вышел большой перерыв между письмами. Мне совестно ужасно. И было бы обидно думать, что Вы это приписываете невниманию, может быть, лени... А все из-за массы работы по театру и отчасти из-за семейных событий: у сестры моей дней 10 тому назад родился второй сын. И вечера у меня за время ее пребывания в лечебнице для театра, для занятий пропали – сидела у нее. Теперь уж все благополучно, и ее и малыша перевезли домой.

Вот дальнейший репертуар (это уж так у меня заведено, что письмо я начинаю с репертуара).

Ноябрь:

3-го, среда 2 сп. 9 аб “Турбины” “Мудрец”

4-го, четв. 2 сп. 1 аб. “Царь Феодор” “Невидимка”

5-го, пятн. 2 сп. 10 аб. “Турбины” “Прод. славы”

6-го, субб. “Декабристы” “Елиз. Петр.”

7-го, воскр. “Гор. сердце” “Прод. славы”

9-го, вторн. “Турбины” “На дне”.

Дальше идет предполагаемый, но еще пока не утвержденный репертуар следующей недели:

10-го, среда “Турбины” “Прод. славы”

11-го, четв. 2 сп. 2 аб. “Гор. сердце” “Битва жизни”

12-го, пятн. “Турбины” “Прод. славы”

13-го, субб. “Турбины” “Мудрец”

14-го, воскр. утр. “Синяя птица”

веч. “Дядя Ваня” “Невидимка”

16-го, вторн. 2 сп. 3 аб. “Царь Феодор” “Елиз. Петр.”.

Как видите, у нас выпал один утренник, 7-го. Это ведь годовщина Октября, и поэтому днем спектаклей нет, все будут участвовать в манифестациях и шествиях. А спектакли вечерние накануне, в субботу, – спектакли, отданные организациям, не поступающие в продажу. За эти спектакли как сыгранные в праздничный для всех служащих день будут оплачивать особо. “Турбины” еще на этой неделе кончаются для абонементов и отныне пойдут только вне абонемента. Пьеса эта дает громадные сборы. При объявленных на нее несколько повышенных ценах она делает в вечер не менее 4 000 р. Уже сейчас мы превысили смету так: вместо предполагавшихся по смете сборов по обеим сценам в 2 675 р. мы взяли на круг по 3 040 р. И то этот перебор так сравнительно незначителен только потому, что было слабо начало сезона и все эти аншлаги должны были покрывать сентябрьские недоборы против сметы. Но долгов на театре столько, что даже и такое благополучие пока нас не спасает. Что, правда, входит в норму, это выплата жалованья. Начинают платить аккуратно, не позднее пяти дней после конца полумесяца. Это сильно успокаивает всех.

По смете Дм. Ив., мы должны взять в сезоне на круг по 3 500 р. в вечер с обеих сцен. Тогда мы расплатимся с долгами. Соцстрах нам уже рассрочили. Там было долгу 47 000 за 1925/26 г. Долг этот рассрочен уплатой на два года: на нынешний и на будущий. Т.е. не на годы, а на сезоны, нынешний и будущий. И еще хлопочем, чтоб наши долговые обязательства, до сих пор нами подписанные к погашению 1 января, были бы продлены до апреля – мая. Кажется, и тут пойдут навстречу. Таким образом, к концу сезона можно будет с долгами вздохнуть посвободнее. И вместе с тем сейчас из-за отложенных сроков есть оборотные средства. Словом, как-то “рассосалось”.

Большая сцена ежедневно занята “Прометеем”. В четверг 4-го должен его смотреть К.С., вероятно, и высший совет заглянет. То, что я до сих пор видела, ужасно. Уже задается вопрос, можно ли вообще снять эту постановку, не показав ее? Но говорят, что это нельзя, после таких затрат материальных и моральных. Или думают, что должен прийти К.С. и все совершенно переменить. А как же это возможно, когда надо ломать все решительно, все до основания. Надо все-таки ждать четверга. Нет человека, который не бранил бы спектакль в том виде, в каком он приготовлен, и не горевал бы за театр. Говорят, Вас. Ив. мучается всем этим сильно. По плану его надо выпустить в середине ноября...

Репетиции по “Фигаро” принял на себя К.С. Конечно, попутно занятия ведутся и Телешевой и Вершиловым. На днях Ив. Як. Гремиславский снова был у Головина и привез от него три эскиза декораций, так что всего у нас теперь четыре. “Фигаро” ведь разбит режиссурой на 9 картин, и за Головиным остались 4 эскиза и 1 макет последнего акта, в саду. Этой декорации он рисовать не будет, ее рисовать и нельзя, потому что по режиссерскому плану действие в саду будет разбито на эпизоды. Декорация будет стоять на кругу, и круг будет вращаться на глазах у публики (принцип “Лизистраты”1). Мне только что сказали, что то, что прислал Головин, совершенно изумительно. Сейчас эти эскизы в зале К.О.2 на репетиции, и я их увижу к концу дня. В “Фигаро”, как говорят пока по секрету, возможна одна перемена, страшная для срочного спектакля: может статься, что у Баталова возьмут роль и дадут ее Прудкину. А вместе с тем постановка, по плану намеченная на январь, может стать очень срочной, если К.С. “Прометея” в ноябре не выпустит и переменит порядок премьер: сначала “Фигаро”, а потом переделанный “Прометей”. Это тоже еще секрет, также предположения, чтобы не пугать ни прометистов, ни фигаристов. Опять-таки надо ждать для разрешения этих дел четверга.

Похоронили “Смерть Тарелкина”. Постановка отменена, чему искренно обрадовались все занятые в ней актеры. В замену ей предположен “Унтиловск”, о котором вчера вечером должно было состояться совещание. Что там решили, пока еще не знаю. Режиссером “Унтиловска”, вероятно, будет тот же Сахновский, который был приглашен на “Тарелкина”. Но “Унтиловск” – это пока еще разговоры, еще пока и пьеса не переписана, один, авторский, экземпляр дается на чтение то Москвину, то Лужскому, то еще кому-либо.

Приехала Мар. Петр. Лилина. Выглядит молодцом. Говорит, что немного пополнела, по-моему, это незаметно. Была в теа тре в воскресенье на спектакле, смотрела “Декабристов”, волновалась сильно. Но на “Турбиных” она идти не хочет, боится, что ее совсем это расклеит. Говорит, что придет смотреть только “Мудреца” да “Дядю Ваню”. Ей Соня – Тарасова интересна. Хотела бы начать играть, и К.С. на этом настаивает, чтоб она не слишком уж погрузилась в домашние хлопоты, но играть-то почти нечего сейчас. Могла бы начать Турусину, но не хочется ей входить в спектакль на Малой сцене, а “Мудрец” только там и идет. Хотела бы Хлёстову играть, а “Горе от ума” не в репертуаре.

27-го открыли Муз. студию 3. На открытии собирался быть, еще задолго об этом говорил, К.С., и не пошел, потому что в отношениях между его студией и нашими стало что-то неладно. И действительно, наши тут могли бы быть правы, а оказались из-за неумения себя держать – виноватыми. Все вышло из-за денег. Дали они той студии денег в долг, те вовремя не вернули, поставили наших студийцев в тяжелое положение. Конечно, все это Остроградский натворил 4. Вот уж второй Румянцев. И так себя неделикатно по отношению к студийцам повел, что наши взъерепенились. Но вместо того чтоб пойти к К.С. с жалобой на Остр., они составили чрезвычайно резкий протокол с постановлением “вернуть деньги не позднее 2-х часов дня такого-то числа”, с возложением на студию Станиславского ответственности за нарушение их производственного плана, за неоткрытие в назначенный день их спектаклей, и т.п. Протокол составлен был в очень резкой форме и, конечно, попав к К.С., взволновал и обидел его. А тут еще как-то к нему приходило правление нашей студии, и присланный в студию от Главнауки Шувалов держал свою речь в таком тоне (по адресу К.С.): “Вы должны то-то, Вы должны то-то”. Так что К.С. наконец ему сказал, что “я ничего не должен”, и напомнил, что студия, как он сказал, 6 лет ходила в корсете МХАТ 5.

Словом, пошли какие-то, хотя и неглубокие, но недоразумения. Я не знаю, что они ему говорили, но К.С. мне сказал, что студия предложила ему, что Дмитр. театр будет принадлежать ей, а они дадут его в субаренду студии К.С. Это ему тоже было неприятно. Все-таки, конечно, театр дали К.С-чу, иначе бы опереточный коллектив непременно отторговал бы его себе, а не ютился бы теперь в “Альказаре”. А у наших есть тот козырь, что у них репертуар готовый, что они – театр, а те – студия, да без репертуара, да без декораций, да без костюмов. Вчера как раз в студии был черновой, но публичный показ “Царской невесты”, без декораций, без костюмов 6. Я не пошла, не хотелось...

Да, так 27-го открыли студию. Я, конечно, там была. Их очень хорошо встретили, такими искренними, радостными аплодисментами, которые начались от постепенного просветления сцены и длились во время начала первого хора. И первое действие кончилось под сильные аплодисменты. Любит публика эту заключительную живую картину. Не очень мне понравилось, что сразу после первого акта на сцену подали несколько корзин цветов, которые студия получила (между прочим, и от нашего театра). И что тоже после первого акта какие-то друзья крикнули “Баратов!” – и Леон. Вас. кланялся в зрительном зале, у мест первого ряда 7. В этом была какая-то поспешность. Второе действие прошло, по-моему, слабо. Или я уж слишком привыкла к блестящей Ол. Вл. и не могу принять необаятельную Белякову 8. С огорчением заметила, что в обеих рецензиях, читанных мною об этом спектакле, именно Белякову только и отмечают с одобрением (в строках о новых исполнителях). Для меня она неприемлема, самое неудачное место спектакля. Амаранта и Бюте были наши прежние – Соколовская и Михайлов. Ведь у студии с Амарантой совсем плохо: Дурасова ушла и даже ее нет в Москве, а Гундобина перешла в хор МХАТа, и вероятно, будет гастрольно играть там Амаранту, когда Соколовская не сможет. На открытие, как мне говорили, хотели и старого Лушара пригласить, но Ник. Аф. к тот день был занят в “Горячем сердце”9. Сам он горевал по этому поводу, ему хотелось снова “поиграть в Лушара”. Наших студийцев иначе, как молодцами, и назвать нельзя.

Так они изумительно работали для начала сезона. По-настоящему – герои. Они работали в такой ужасающей обстановке, они играли премьеру, правда, в чистеньком и аккуратном зрительном зале, но в каких холодных, сырых, сараеобразных уборных! Они показали чистый, аккуратно слаженный спектакль, но не было весело; я понимаю, что в рецензиях пишут, что полиняли краски. С внешней стороны спектакль был очень хорош. Костюмы прекрасно подновлены, декорации тоже. Сцена, конечно, тесна. В толпе много новеньких, но это совсем не бросается в глаза.

После спектакля был чай, без особых приглашений, а так, как они говорили: “Будем очень рады, если кто-нибудь останется”. Мне со всеми ними так хорошо, так легко я себя чувствую в их среде, что я осталась с большим удовольствием. Вспомнили Америку, танцевали после чая. Во время же чая были речи, воспоминания, пожелания... Почетным председателем был Ник. Ал. Семашко, который, однако, быстро сбежал, куда-то торопился. Могу отметить, что громадной любовью и нежностью пользуется Баратов. О нем все говорят более чем тепло, и действительно, он отдал себя всего студии, только этим теперь и жил. В среде новеньких у них есть милые лица и, как говорят, хорошие голоса. Сегодня у них премьера Пушкинского спектакля (Зарема – Полозова). Хотела бы успеть пойти туда хоть ненадолго, но не знаю, удастся ли. “Перикола” уже прошла, дня через два после “Анго”, но я не успела там побывать на этой второй “премьере”.

А сегодня в “Новом зрителе” прочитала заметку: “Ближайшей премьерой Муз. студии им. Немировича-Данченко явится “Последняя новость Нью-Йорка”, ревю-буфф М.Гальперина и Дм.Смолина. Музыка Корчмарева, разрабатывающего для этого спектакля последние музыкальные новинки Америки. Постановка Л.Баратова. В “Последней новости Нью-Йорка” будет занята вся труппа”. Вероятно, это общая выдумка всех названных в заметке лиц. Используя все то, что перевидали за время путешествия, дадут в обработку все “Римембер” и “Олуэйс” – фокстроты, что привезли с собой, и поставят, может быть, забавный капустник.

Во время открытия вела длинный разговор с Любицким, который предан Вам все так же безмерно и всюду грызется. Но отношения у него как будто не всегда хороши, да и в УГАТ Григ. Ал. хотел что-то ему попортить, так что его в членах правления не утвердили. Но правление его к своим заседаниям привлекает. Он хотел мне обо всем как-нибудь подробно рассказать, чтоб я Вам написала. Сам он никак не может успеть Вам написать. А вообще спайка у студийцев хорошая, настоящая.

Сегодня вернулся из отпуска Дм. Ив. и с завтрашнего дня начнет бывать в театре весь день. С середины своего отпуска он, живя в санатории, все же бывал почти ежедневно в театре, часа по два-три в день. Но, конечно, при том, как его разрывали на части, этого было мало.

В административном мире стало заметным учреждение внутренней инспекции в театре. Лучше всего Вы в этом разберетесь, если прочтете положение об инспекции. Но так как без санкции высшего совета я не могу послать Вам положения, то я и просила дать мне такое официальное разрешение, и тогда тотчас вышлю. Пока в инспекции два члена: Н.В.Егоров и Ник. Аф. Конечно, большая часть работы лежит на Егорове как специалисте и вообще для этого и приглашенном человеке. Ник. Аф. же участвует в консультации. Недавно инспекция выступила с рядом писем ко всем отделам театра. Было предложено, в каком порядке оповещать инспекцию о деятельности отделов. У некоторых лиц это вызвало какое-то волнение, у кого – недоумение, кто – принял спокойно. Как я, например, получив тоже письмо. У меня очень хорошие отношения с Н.В.Егоровым, он дает мне кое-какую работу, и я вижу, что с ним работается легко. Кажется, он хочет, чтобы меня привлекли и к работе в инспекции, и по высшему совету, т.е. он считает, что должен быть образован этакий общий секретариат, в котором и я должна работать. Тогда меня, вероятно, освободят от переписки ролей и пьес, работы, которая меня заедает. А вместе с тем Нина Серг. в интересах своей репертуарной конторы ужасно просит, чтоб я не открещивалась от пьес 10. У нее есть переписчица, но плохая, неопытная и медленная.

Я не хочу сейчас Вам очень много писать о внутренних наших отношениях, которые сейчас как раз как будто из довольно острых начинают переходить в умиротворенные. Если так действительно будет, то я Вам уж тогда сразу и напишу. А то сейчас могу написать что-нибудь из того, что было, но уже изжито. Сейчас идут какие-то крупные нелады во 2-м театре. Там назначили заседание для выборов месткома, но на заседании вдруг пошло “выяснение отношений”, пошел ор, крик. Выборы, по предложению представителя союза, отложили, а назначили еще собрания уж для специального выяснения. И до сих пор все еще неладно. Кажется, там сильное течение против Ив. Ник. Если буду что-нибудь точно знать, конечно, непременно Вам напишу.

Вчера был ужаснейший пожар на фабрике “Межрабпомрусь” (кино), где снимались наши Александров, Баталов (Володя). Пожар возник из-за короткого замыкания, ударившего в ленту. Она вспыхнула, пошли взрывы. Через минуту все здание пылало. Лестницы, уборные – все из дерева. Ник. Григ. выскочил в трусиках и фуфайке из окна 2-го этажа. У него сгорело все платье, шуба, все, что было на нем, когда он приехал на съемку. В.Баталов также пострадал. Приехал в театр в боярском костюме. Сегодня, правда, есть заметка, что будто бы убытки до 40 000 всего, и новые фильмы не погибли.

Милый Владимир Иванович, Вы не устали читать? Не клянете меня, что я так многословна? Больше не буду. До свиданья. Всем, кто с Вами, и Вам шлю нежный привет. Не забывайте меня.

Письмо Серг. Льв. я получила и на днях отвечу ему.

Ваша О.Бокшанская

106.

Москва, 10 ноября 1926 года

Письмо № 8

Милый Владимир Иванович!

Вчера получила Вашу телеграмму о запросе, посланном Вам Ходоровским 1. Тотчас же показала ее Юстинову и Вас. Вас. с просьбой связаться с кем-либо из Наркомпроса, чтобы выяснить это дело. Вас. Вас. через короткое время снесся по телефону с Ходоровским и узнал от него, что он не имел в руках никакого доклада о поездке. На это Вас. Вас. ему сказал, что такой доклад Вами был сюда прислан и подан студией ряду лиц и что он это дело наладит так, чтоб доклад к нему попал. Ход. сказал, что у него нет и баланса поездки.

Звонила я Любицкому, но того застать не могла и увидела только сегодня утром. Он пришел в театр и имел беседу с Вас. Вас., а потом со мной. Он мне объяснил, что тот большой доклад, что я ему передала на пароходе, он подал Колоскову, Лунач. и Яковлевой. Но так как сторона финансовая, сделанная в этом докладе, совершенно не удовлетворила Управление, то по заказу студии сделан был финансовый отчет нашим бухгалтером Козловым и представлен в Управление. Конечно, следовало бы его в копии передать и в Наркомпрос, но об этом тогда не подумали, рассчитывали, что Управление само передаст отчет в Наркомпрос. Вас. Вас. уговорился с Люб., что в пятницу (12 ноября) утром будет созвано совещание: Вас. Вас., Баратов и Камерницкий (правление теперешнее), Люб., Козлов, Юстинов и я. И тогда порешат, как поступать дальше. Мое мнение, что надо, чтоб теперешнее правление обратилось к Ходоровскому и сказало, что им известно о таком запросе, посланном Вам, но что, конечно, запрос этот надобно было попросту направить в студию, т.к. не можете же Вы оттуда прислать какие-то финансовые точные данные. Пусть Ходор. скажет, что ему нужно получить, и студия на основании всех документов, которые находятся здесь, представит ему все данные. В этом смысле я просила Люб. рассказать своему правлению и приготовить их к такому походу в Наркомпрос. Окончательно план действий выяснится на заседании в пятницу. У меня такое впечатление, что студия держит линию отрекаться от ответственности по поездке. И Люб. мне это подтвердил 2. Но мне кажется, особенно на них и претендовать нельзя: им так тяжело достается теперешнее существование, где тут думать о прошедшем. Например, в деле об уплате Сергею Львовичу его затрат на поиски сундука Грем. они явно хотят уклониться от платежа. Говорят, что деньги эти не включены в окончательно зафиксированный счет долгов студии. На это я возражаю, что в таком невключении меньше всего виноват Серг. Льв. Говорят, что в этом деле вообще виновата “администрация поездки”, на это я сказала Люб., что, значит, виноват он, бывший администратором переезда Бремен – Москва. Люб. меня просил поднять и этот вопрос на заседании в пятницу, так как там будут члены правления, сам же он в правлении не состоит и ничего решать не может. Ив. Як., потеряв надежду получить деньги за отыскание сундука, решил получить с них эту сумму требованием оплаты за свою консультационную работу по “Пушкинскому спектаклю”. Требование это передано в правление, но еще неизвестно, оплатят ли они его и за это. Я сказала, что только не понимаю одного, почему за это должен платиться Сергей Львович. В это дело вносится слишком много личного: и доля зависти к благополучию Серг. Льв., и обида на Грем., “бросившего студию”... Но это все-таки не основание для неуплаты долга.

Я Вам писала в день премьеры “Пушкинского”. Вечером пошла в Дмитр. театр. Никогда мне этот спектакль не нравился, а в тот вечер – особенно. Все было так вяло, так затянуто, так бледно и скучно. И таким было впечатление всего зрительного зала, с кем ни говорила я. При этом ряд неудач: накладки с освещением, темнота на сцене, арфа сломалась во время арии Молодого цыгана, так что допевал он без аккомпанемента (бедный Пермяков!). И невероятно тягучий темп оркестра, который почему-то был взят. Как играли – сказать не могу: я сидела в ложе дирекции, а она позади всего зрительного зала, за последним рядом партера. Хорошо пела Полозова, но как играла – не знаю, до меня не дошло. Сцена для установок мала, “Фонтан” на ней пропадает. Опоздала я на “Алеко”, но слы шала, что Саратовский был не в ударе. Мне понравилась в самом финале Ля-Туш (я пришла ко второй картине), но слышала, что ее поругивали за арию 3. Спектакль имел слабый успех у публики (зал был полон), и единственная рецензия, которую я читала (в “Вечерней Москве”) была нелестная.

Я спрашивала, как идут их материальные дела. Пока хорошо. Они идут бездефицитно, спасаясь субботними и воскресными сборами. С 23-го должны вступить спектакли студии К.С. “Царская невеста”. Но до сих пор твердой уверенности в возможности начала их сезона нет. Уж очень у них все вчерне. Во всяком случае, в афишу объявление об открытии уже попало.

Муз. студия весной (28 марта) уезжает на три месяца на гастроли. Маршрут примерно тот, какой проделали той весной “старики”. И еще какие-то города прибавились. И антрепренер тот же. Кажется, у них на эту поездку большой расчет.

Теперь наши дела. Во-первых, репертуар ноября:

17-го, среда “Турбины” “Прод. славы”

18-го, четв. “Турбины” “Мудрец”

19-го, пятн. “Декабристы” “Битва жизни”

20-го, субб. “Турбины” “Прод. славы”

21-го, воскр. утр. “Синяя птица”

веч. 2 сп. 4 аб. “Царь Феодор” “Дама невидимка”

23-го, вторн. “Турбины” “На дне”.

Вчера чуть-чуть не слетели “Турбины”. Заболела ангиной Соколова, а дублерши нет. Узнали о болезни днем, часа в два. Из-за дублирования этой роли уже идут споры. Хочется играть и Тарасовой, и Молчановой. Реп.-худ. коллегия предложила их к утверждению, но между членами высш. совета пошли разногласия: кто находит, что пьеса должна идти только в основном составе, всякая замена испортит спектакль, а кто – что роль Елены не такова, чтоб ее не могла сыграть и еще какая-то актриса, кроме Соколовой. Пока спорили, случилось несчастье: болезнь Соколовой, и пришлось бы или отменять спектакль (это летят 4 000 руб., а может быть, и больше, если летят и дальнейшие спектакли, а “Турбины” на этой неделе 4 раза), или вводить кого-нибудь без репетиции. Сошлись на втором решении, и Тарасова сыграла без репетиции, едва успев хоть немного освоиться с текстом. О замене было объявлено со сцены перед спектаклем, именно о такой замене, без репетиции. Для публики, конечно, чуждость Тарасовой всему ходу пьесы не была заметна, мы же все, смотревшие ее, страдали и за нее, и за партнеров, которым было ужасно тяжко. Но все-таки она справилась без заметных оплошностей, получила сегодня днем репетицию и сегодня снова играет. Вероятно, этот случайный вход в спектакль и решит все дело дублирования роли Елены, и Тарасова получит роль. А так, без этого случая, вопрос был спорным потому еще, что говорили: надо уж тогда дать Молчановой, у нее работы нет, а Тарасова сейчас репетирует Дездемону и у нее есть официальное дублерство Ио 4. С “Прометеем” дело обстоит так: в четверг К.С. смотрел первые две картины (всего их три) и делал после репетиции замечания Смышляеву и всем участникам. Он принял первую картину-пантомиму, но много протестовал против деталей второй. Там особенно его неприятно поразил хор Океанид, говорящих стихи хором под музыку, этак по Сережникову, и танцующий, очень по-ученически, какую-то кадриль 5. Он страшно это раскритиковал, и теперь фразы хора будут говорить три девушки, три голоса. И танцевать, надо думать, перестанут. В тот же вечер с Качаловым К.С. имел беседу, часа четыре. И решено, что он с ним будет заниматься этой ролью. Но сейчас опять заминка – Вас. Ив. захворал, лежит в постели, сегодня доктора звали.

Сейчас Управление снова вернулось к сводной афише, так что по Москве теперь расклеиваются две афиши: театров МОНО и театров УГАТ и Главнауки 6. Управление настаивает, чтоб в газетах вовсе не печатался бы репертуар гостеатров. Но мы пока продолжаем печататься в “Известиях”. Не знаю, надолго ли? Сводная афиша имеет отвратительный вид: вся набрана разными шрифтами, почти каждый театр сбоку, у своего названия, поместил свою “марку” (теперь каждый имеет свою “чайку” в том или ином виде). Афиша вышла пестрая, сумбурная, мы все ходим и возмущаемся ее видом. Вас. Вас. в Управлении сказал, что это не “сводная”, а “сводническая” афиша. Сделано это вследствие режима экономии.

В прошлом своем письме я Вам писала о неналаженных до сих пор внутренних отношениях между советом, дирекцией и инспекцией. И в этом письме пока ничего другого Вам сказать не могу. Но как раз сейчас идет заседание совета, которое может многое решить. Во всяком случае, почти все члены совета считают, что день сегодня решительный. Так хотелось бы, чтоб наступила какая-то ясность, а то настроение все не ладится из-за постоянных недоразумений и волнений. Вероятно, я очень скоро Вам снова напишу, после пятницы.

От Вас давно нет письма.

Всем сердечно кланяюсь и желаю хороших дней.

Всего хорошего.

Ваша Ольга Бокшанская

107.

Телеграмма 13/XI-1926

Студия помощью Лужского Юстинова принимает меры ликвидации здесь вопроса подробном финансовом отчете. Привет. Бокшанская

108.

Телеграмма 14/XI-1926

Константин Сергеевич просит сообщить стоп мотивируя перегруженностью артистической работой Лужский отказался от замдиректорства стоп возможность неприемлемых назначений и привходящие обстоятельства безотлагательно вынудили Константина Сергеевича просить Наркомпрос утвердить его в должности ответственного директора стоп письмо следует привет Бокшанская

109.

Москва, 15 ноября 1926 года

Письмо № 9

Милый Владимир Иванович!

Вчера ушла к Вам телеграмма, которую я послала по поручению К.С. Не знаю, было ли это известие совершенно новым для Вас, или Вы могли быть готовым к нему, получая какие-нибудь частные письма из театра. Во всяком случае, я непременно хочу еще сегодня хотя бы вкратце осветить Вам наши дела: очень подробно сегодня не смогу, так как через полчаса начнется чтение пьесы “Унтиловск”, в присутствии посторонних. Сегодня у нас так наз. “соединенное заседание репертуарной коллегии и высшего совета”, на котором будет читаться “Унтиловск”. Приглашено человек пятьдесят. Половина из них – высшие члены правительства, половина – литературный мир. Главные роли распределены между Качаловым, Москвиным, Лужским, Грибуниным. Добронравовым. Эта пьеса сначала предполагалась для молодежи, но потом состав исполнителей был изменен.

Думала написать Вам еще днем, но день весь ушел на поездку в таможню, откуда – только усилиями и хлопотами одного Ник. Аф. – удалось получить остаток конфискованных, но еще не проданных вещей. В отношении же проданных вещей сделана невероятная вещь, нечто неслыханное в истории таможни: деньги за них будут возвращены владельцам вещей. Так что окончательно конфискованными оказались только вещи, которые были утаены и скрыты, вшиты в подкладку и т.п.1.

Итак, о делах. Надо Вам сказать, что с самого начала сезона, с момента сначала предположительного, а потом и установленного 2 ввода отдела инспекции, у нас начались сильнейшие трения между ней и дирекцией. Настолько эти трения были сильны, что, напр., Положение об инспекции, учреждаемой при высшем совете, было подписано всеми членами совета, кроме Вас. Вас., который тут шел против совета и становился как директор на сторону дирекции. И все-таки Положение это было проведено, и инспекция официально введена в работу театра. Конечно, тут пошли всякие толки и пересуды. Положение дирекции было печально: по этому Положению она не имела права ни на какие самостоятельные, без ведома инспекции, поступки. Но, конечно, можно было бы работать в полном контакте, и тогда никаких обостренностей быть бы не могло 3. Но, вероятно, тут сразу стало жалко расставаться с властью. Эта внутренняя борьба докатилась, конечно, и до Управления. И это обстоятельство еще больше заставило Управление подумать о назначении постороннего человека, вроде того Митина, который, помните, был после Вашего отъезда в Карлсбад прислан к нам 4. Таким намерениям Управления способствовали и неурядицы во 2-м МХАТ и Третьей студии. И Григ. Ал. не то собирался делать, не то делал доклад о необходимости ввести в этих театрах давно желательный ему способ управления 5. У нас в театре происходили всякие заседания и еще больше – разговоры Вас. Вас. с Егоровым, выяснялись отношения, высказывались обвинения и выслушивались объяс нения, но как следует ни до чего нельзя было договориться 6. Атмосфера же все становилась хуже и хуже, пока наконец не стала совсем невыносимой. Наконец был созван высший совет, на котором Вас. Вас. сказал, что он чувствует, что К.С. и совет им недовольны, что он не может угнаться за фантазией К.С., что, может быть, он действительно не на месте, но что едва ли кто-нибудь другой, кроме К.С., сможет сейчас стать во главе дела без риска очутиться перед назначением постороннего лица. На это К.С. сказал, что сам прекрасно понимает критическое положение театра и потому, несмотря на всю трудность для него такого решения, принимает на себя должность директора. На следующий день Вас. Вас. подал бумагу с просьбой об отставке, а К.С. – о назначении его ответственным директором. Анат. Вас. принял эти бумаги и, конечно, не мог ничего возразить, раз сам К.С. берет на себя руководство делом. Однако до сих пор ответа от Наркомпроса нет, и потому нет окончательного утверждения. Сначала К.С. думал уведомить Вас тогда, когда получит утверждение, но потом, и отчасти по моему настоянию, решил сообщить сейчас же, опасаясь, что Вас об этом может известить Наркомпрос и Вы сразу не разберетесь, в чем тут дело. Тут возник сразу вопрос о Вас, т.к. ведь ушел-то зам. директор, а директор ведь у нас есть – это Вы. Но вместе с тем К.С. ведь не может подать просьбу о назначении его зам. директором. В моем разговоре с К.С. и Ник. Аф. я сказала свое мнение: у нас всегда было два директора, почему же вдруг теперь это может вызвать какое-то противодействие 7. Мне кажется, что Наркомпрос по представлению театра должен утвердить и К.С. в звании директора, что ничуть не уменьшит степени Вашего директорства. И только в таком направлении и должен просить театр и так должен отвечать, если будет ставиться вопрос: кто же директор, Вы или К.С.

Милый Владимир Иванович, надо идти наверх, там уж, вероятно, начинается съезд и прием. Завтра обязательно напишу, но тоже уж к вечеру, т.к. днем снова волокита в таможне по получению денег за проданные вещи.

Всего хорошего. Привет всем.

Ваша О.Бокшанская

110.

Москва, 19 ноября 1926 года

Письмо № 10

Милый Владимир Иванович!

Обещала в прошлом письме написать Вам на следующий день, но была занята, не смогла, а дальше впала в такую меланхолию, что не могла заставить себя писать письмо. И не только у меня, у всех в театре настроение отвратительное, какое-то слякотное, чему способствует и такая же погода. Сейчас в театре веет какой-то скукой, серостью. Конечно, это временно. Прошли волнительные дни “Турбиных”, когда сначала волновались, будет ли разрешена пьеса, а потом – кто ругает, где ругает, как ругает. Теперь и ругать перестали. Все свое написали, и все-таки пьесу не сняли... Поэтому театральные отделы газет перешли к следующим злобам дня, и только изредка где-нибудь снова промелькнет кивок на “Турбиных”: будто для аншлагов страшно важно, чтобы пьеса была критиками изничтожена. Вместе с тем подошло время, чтоб “неистовства” с получением билетов на “Турбиных” как будто немного спали. Все “безумцы”, которые готовы были заплатить за билеты сколько угодно, пьесу перевидали, и вчера был первый (после 20 аншлагов) недобор в 150–200 руб. Но, может быть, это было отчасти и из-за погоды – шел снег мокрый, дул ветер... Хотя, помните, как Вы говорили, что это не оправдание неполного сбора: кто решил пойти в театр, того погода не остановит. Вероятно, все же еще надолго пьеса эта обеспечит нам хорошие сборы. Ясно, что недобор может получиться только от непродажи первых мест (по 7 р.), т.к. в Москве немного людей, которые могут выбросить на билеты такие деньги. Дешевые же билеты раскупаются с бою. Каждую пятницу у нас происходит лотерея – и, Боже мой! – что делается около кассы. В прошлую пятницу с трудом удалось кассирше протолкнуться в кассу, публика не верила, что она кассирша, и ни под каким видом не пропускала ее вперед.

Вот как раз только что звонили Дм. Ив. из МГСПС 1, спрашивая, правда ли, что пьесу эту снимают через неделю. По Москве все время ходят разные слухи: то ее вообще снимают, то ее снимут после того, как мы сборами покроем все расходы по постановке, то снимут после того, как мы возьмем сборами 75 000.

С “Турбиными” в конце прошлой недели опять чуть не случилось несчастья из-за болезни Яншина, внезапной. Роль такая, что дублера, да еще без репетиции, никак не введешь. Поэтому в первый день болезни своей играл все-таки Яншин. У него была температура 39.4. А на следующий день дали репетицию Раевскому, и вечером он сыграл Лариосика, сыграл, не подводя спектакля, но очень уж бледно. Так что в отношении его постановлено, что он будет только дублером “на пожарный случай”. А Тарасова уже получила право на правильную очередь. Вот репертуар, которого я не посылала Вам в прошлом письме.

Ноябрь:

24-го, среда “Турбины” “Продавцы славы”

25-го, четв. “Дядя Ваня” “Елиз. Петровна”

26-го, пятн. 2 сп. 5 аб. “Гор. сердце” “Невидимка”

27-го, субб. “Турбины” “Прод. славы”

28-го, воскр. утр. “Синяя птица”

веч. “Декабристы” “Битва жизни”

30-го, вторн. “Турбины” “На дне”.

На Малой сцене очень хорошие, полные сборы делает “Дно”. Да и “Мудрец” вчера дал аншлаг. Постепенно публика начинает привыкать к тому, что на той сцене спектакли идут в том же составе, что и на Большой сцене, и что там идут пьесы, которых больше на Большой не увидишь. Однако “Мудрец”, вероятно, прошел на Малой сцене вчера в последний раз, будет перенесен обратно на Большую. Ведь он пойдет не чаще одного раза в неделю (примерно, как “Дядя Ваня”) и, конечно, сделает хорошие сборы и тут.

Не знаю, почему вышло такое недоразумение с той телеграммой, которую я отправила по поручению К.С. Я ее послала в воскресенье, а в понедельник получила телеграмму, что моя депеша не доставлена за ненахождением адресата. Тогда я отправила тот же текст на Ваш домашний адрес. За день до отправки этой телеграммы я послала Вам телеграмму относительно доклада о поездке Муз. студии и опять-таки на адрес “Унартистико”. Получили ли Вы ее?

По делу назначения К.С. до сих пор нет никаких перемен. Нас удивляет, что Наркомпрос не отвечает о принятии отказа Вас. Вас. и о назначении. Сегодня запросили Наркомпрос по телефону и ждем теперь ответа часа через два. Если будут какие-либо новости, я припишу в конце этого письма.

Из-за этого у нас в театре сейчас междуцарствие, нового управления нет, а старое говорит: нет, мы бывшие, мы ничего не решаем больше, мы же все трое подали в отставку 2.

Вчера я видела в театре Софью Витальевну, которая, видимо, сильно озабочена слухами о перемене управления театром. По-моему, она или неправильно осведомлена, или неправильно понимает дело: ведь весь вопрос ставится в плоскости: нужен ответственный директор, ответственный вот за это дело, вот за этот сезон, за эти месяцы, и если это не будет К.С., то это будет человек, присланный извне. И если бы театр заявил: у нас директор Вл.Ив., то, конечно, ответили бы, что Вл. Ив. не может быть ответственным за ведение дела в Москве в настоящее время и что нам нужен директор ли, зам. директор ли, но кто-то, кто поведет дело. И конечно, прислан был бы какой-нибудь “Митин”.

Тут я делала перерыв в письме, а потом узнала, что из Наркомпроса сказали, что по этому делу Варв. Ник. будет сегодня говорить с Анат. Вас. и что еще раз нам позвонят оттуда завтра. В театре идут все прежние работы. Все так же Большую сцену занимают рыбниковские громады “Прометея”, все так же Рыбников монтирует, пускает “лучики” на Прометея. Вчера, без всяких световых эффектов, репетировали последнее действие, еще до сих пор не показанное К.С-чу. Вероятно, после показа оно тоже будет в корне изменено. Да и нельзя, по общему мнению, оставить эти конфетные пляски с цветочками полуголеньких “ученичек” вокруг освобожденного Прометея. Не знаю, как все это будет на спектакле, но сейчас постановка может вызвать или протест, или стыд за театр, или смех. Смотря по отношению зрителя к театру.

“Фигаро” временно застрял на репетициях с Телешевой и Вершиловым, т.к. К.С. почти не бывает в театре. Он выпускает свою музыкальную премьеру “Царская невеста”. В воскресенье днем будет единственная генеральная – и для властей, и для нас, и для пап и мам. Как-то недавно был просмотр для членов Общества друзей студии – без костюмов и гримов. Я тогда не пошла. А в воскресенье непременно пойду.

Ив. Як. собирается к 1 декабря ехать в Ленинград к Головину за последними эскизами. Там же вместе с Головиным он будет работать макет 1-го акта и примерно к 15 декабря вернется в Москву. Поставить предположено в конце января. Ив. Як. уже начал писать декорацию 1-го акта. Работает он в Семеновской мастерской, которую усиленно ремонтировали.

Ежедневно репетирует Нина Ник. “Царские врата”. В распределении ролей в одном из писем к Вам я перепутала: Гаррель играет фрекен Ховинд, а Ингеборг играет Лидия Зуева.

В прошлый раз я Вам писала о чтении “Унтиловска”. Из властей была только Ел. Конст. Малиновская из секретариата Рыкова. Писатели пришли, кажется, все. Пьесу читали неровно. После чтения начались дебаты, выступали и товарищи Леонова, и кое-кто из правительств. (вернее, служащих в тамошних учреждениях) лиц. По всем разговорам выходило, что хоть пьеса и талантлива, но мрачна, пессимистична и потому нежелательна. Говорили долго, часов почти до двух. Но наконец К.С. поставил вопрос так: что должен делать театр? Исключительных современных пьес нет. Стало быть, надо ставить или строго классический репертуар, или ставить современный, выбирая наиболее талантливые произведения. И тогда все ораторы сказали, что последний выход лучше и, стало быть, пьесу как будто ставить не то что можно, а даже нужно. Очень горячо в защиту пьесы говорил ее режиссер Сахновский. Сейчас начали уже репетиции по “Унтиловску”, но, сказать по правде, в театре мало у кого лежит к нему сердце.

Очень начерно вошли в работу “Две сиротки”.

Вчера я снова говорила с Камерницким относительно представления доклада по поездке. Дело в том, что Наркомпрос (хотя бумага в Вам шла от Ходор., но он ее подписал за отсутствием Варв. Ник., вообще же доклад надо представить именно ей, и от нее исходит это требование) хочет иметь подробный отчет о поездке, так его представляют здешние театры. По смете было по этой статье столько, фактически взято столько-то, и объяснение, почему недобор. То же самое и с расходами. Как говорят, они таким путем хотят установить бесхозяйственность поездки и тем самым отмахнуться от платежей. (Однако я слышала, что летнее жалованье как будто студия получит, но когда? – вопрос.) Работа эта совершенно каторжная, т.к. надо ведь делать сводку за целый год, а все траты производились в разной валюте, все надо сводить к рублям. Это поистине кошмарная работа. Летом А.А.Козлов делал краткий отчет, и то просидел над ним ужасно долго, а подробный – надо работать месяца 3–4. При этом у нас ведь нет подробных предварительных смет, есть какие-то общие предположительные сводки Румянцева. Делать такой отчет может только спец, а такого в студии нет. Стало быть, надо приглашать снова кого-нибудь, как летом пригласили Козлова, и платить ему за работу, а денег на это у них нет. Словом, при всей занятости студийцев делами те кущими, достаточно нервными, трудно ожидать, чтобы они с большим жаром могли приняться за это дело. Я просила Камерницкого написать Вам все эти соображения, ведь я многого не знаю в их работе, и по моему письму Вы вдруг подумаете, что они отмахиваются.

Минут пять тому назад вбежала ко мне Рипси и сказала, что сейчас во время репетиции “Царской невесты” провалился потолок над оркестром, поранило двух оркестрантов, разбило, кажется, два инструмента (одну скрипку Страдивариуса), рабочий чуть было не погиб, провалившись в эту дыру: его сняли сверху... Она побежала туда. Говорит, что К.С. в ужасном состоянии.

Видите, и тут им не везет, ведь у них вечером спектакль. Я говорю о наших студийцах.

Я просто не знаю, как будет с отчетом. Конечно, им нечего возразить, когда они указывают, что это было дело Румянцева, за это он получал жалованье, почему же теперь они должны расхлебывать и расплачиваться за его безделье. Правда, об этом поздно теперь говорить, отчет же все равно подавать надо, и именно им, у которых на руках все документы, а не Вам – оторванному от дел студии. Тут нужен настолько “бухгалтерский” отчет, что и я не могу ничего сделать и могу только помочь в составлении объяснений. Вы, вероятно, читая все это, сердитесь и возмущаетесь: “Как это нельзя ничего сделать!” Милый Владимир Иванович, жизнь здесь совсем иная, чем она представлялась и Вам, и всем нам, когда мы играли в Америке. И Вы ничего не можете требовать от людей, которые зубами должны хвататься за все и вся, чтоб как-нибудь просуществовать, как-нибудь, а не хорошо или прилично. И текущая работа берет у всех весь день, все напряжение нервов, все силы. И нет времени и возможности оборачиваться назад. Камерн. мне сказал, что сейчас наверху идут какие-то перемены, которые очень сильно должны отразиться на них именно, и поэтому сейчас им ни о чем, кроме настоящего, думать нельзя. Когда же пройдет такое время, может быть, можно будет и этим вопросом, о докладе, заняться серьезно. Я очень надеюсь, что он Вам напишет, и Вы будете непосредственно от него знать об их делах. Я же почти в студии не бываю, по горло занята в театре. Сегодня видела только Гальперина, который мне сказал, что на круг они идут 1 500–1 600 руб. в вечер, и что это нужно считать очень удачным. Третьего дня я окончательно рассчиталась с ними в смысле таможенных дел: передала деньги, передала всякие описи конфискованных вещей и т.п. Теперь дело за ними. Они должны разобраться в списках проданных вещей, разверстать полученные деньги между пострадавшими и раздать их. Мне только странно, что до сих пор они не поблагодарили еще Ник. Аф. за все хлопоты. Ведь они уж давно отпели эти вещи, и теперь получить за них хотя бы приблизительную их стоимость, а часто и сумму большую, чем они заплатили в Америке, но, конечно, меньшую, чем эта вещь стоит в магазине здесь, – все-таки приятно.

Пожалуйста, Владимир Иванович, скажите Бертенсону, что ему кланяется шведский режиссер Вендбладт, с которым он встречался во время поездки “качаловской группы”. Я только что с ним флиртовала в коридоре. Он приехал в Москву, живет здесь довольно давно и останется еще недели две. Ходит по театрам, интересуется Мейерхольдом. У нас в театре он бывает запросто, заходит на репетиции, обедает в нашем буфете. Сначала к нему был приставлен Савва Саввич, но теперь Вендбладт так освоился, что гуляет по театру без всякого поводыря и ужасно жалуется нам – Рипси и мне – на свое одиночество: ни одна из наших молодых хорошеньких актрис не говорит по-английски или по-немецки.

Шлю сердечный привет Вашей семье и Бертенсонам, милый Владимир Иванович, и желаю всем вам радости и здоровья. Почему Вы совсем не пишете? Жду, жду письма – и все нет.

Да, знаете, какая новость распространилась по всему театру и с чем ко мне все пристают: что Вы сбрили себе бороду. В.Блюм ездил с Трушкиным как-то утром и сказал ему, что у них есть вырезка из американского журнала: Ваш портрет (с каким-то Толстым) – и Вы без бороды. И будто он эту фотографию поместит в следующем журнале “Жизнь искусства”. Я никак не могу себе этого представить и потому говорю, что поверю тогда, когда увижу эту фотографию напечатанной. Еще раз – всего хорошего.

Ваша О.Бокшанская

111.

Москва, 25 ноября 1926 года

Письмо № 11

Милый Владимир Иванович!

Вы мне не без укора пишете, что мое письмо от 30 сентября пришло к Вам только 25 октября, в то время как письма Пе ретты Алекс. доходят в 17–18 дней. А знаете, когда я получила Ваше письмо от 25 октября? – 22 ноября. И письмо, и фотографии, которые я передала по назначению, кроме музейной, которую задержала у себя, показывая всем, кто бывает у нас внизу. То ли письма эти где-то задерживаются, то ли неудачно приходят в порт, не ко времени отплытия парохода. Как же Вы могли подумать, что я ошиблась в номере письма! Конечно, было и письмо № 3, но оно до Вас не дошло. А у меня и копия осталась, и в доказательство своего внимательного отношения к Вам и к письмам я посылаю Вам его копию (теперь уж, конечно, почти во всем устаревшие новости) не для Вашего интереса, а для порядка.

Вместе с тем посылаю Вам копии бумаг по студии, которые я сделала вчера для Вас. По поводу этих бумаг позвольте Вам объяснить следующее. Отчеты делались Козловым по книге Рум. и поэтому оказались неверны, ибо в книге Рум. были некоторые суммы неверно записаны. Поэтому в счете дебиторов вдруг оказались помеченными суммы 77.60 (40 дол. американского банка), которые Рум. неверно записал, и подотчетные суммы, в которых, конечно, все отчитались, что не было проведено по книгам. В счете кредиторов вот какие суммы теперь изменились (ведь отчет этот составлен на 6 июля) – в счет долга в Берлинский банк было внесено 700 дол. (400 отсюда и 300 внесенные Вами), а счет Моск. Худ. театра возрос на 1 сентября до 269 р. 12 к. (по выписке из протокола заседания коллегии Наркомпроса). Насколько я знаю, в настоящее время долг студии МХАТ выражается в сумме 200 с чем-то рублей. Счет 4% налога в Америке (111.75) – опять-таки результат неверной записи Румянцева. Если бы составлялся теперь отчет заново, то, конечно, я могла бы указать по вопросам бухгалтера на характер, истинный смысл каждой записи. Но сейчас, как я Вам писала, студия не может заняться составлением нового отчета.

Когда я приехала, Козлов меня спросил по поводу всех этих спорных сумм, и я ему объяснила, что это недоразумение. Он тогда составлял краткую записку для заседания коллегии Наркомпроса, чтобы определенные суммы были внесены в протокол и зафиксированы. Но его предложение принято тогда не было и в протоколе зафиксировали только два долга: 25 000 р. и долг МХАТ 2 469 р. 12 к., остальные же суммы названы просто “все остальные долги Муз. студии” и по протоколу должны быть погашены за счет собственных средств студии. Теперь Наркомпрос добивается подробного отчета о приходах и расходах, примерно такого, как подал Козлов, только более подробного, но тоже по городам, по валютам, и вместе с тем с переводом в рубли. И при этом хочет иметь смету на каждый город, чтобы видеть, в чем же было дело, откуда получился дефицит. В Вашем портфеле (помните, желтый кожаный, что Вы мне дали с собой) я нашла те краткие сметы, что делал Рум., и передала их Дм. Ив., прося их просмотреть и сказать, могут ли они помочь в этом деле. Он надеется, что они как-то облегчат работу по отчету. Как я Вам, кажется, уже писала, Наркомпрос хочет иметь основание признать ведение дела бесхозяйственным образом. А для этого, конечно, ему нужно видеть разбивку всех расходов, в каждом городе отдельно. Только что я позвонила к Люб., чтоб узнать у него положение с берлинским банком. Он сказал, что у студии сейчас есть возможность послать туда остаток долга (500 дол.), но только надо, чтобы театр выхлопотал разрешение на перевод туда этих денег. Я уже сказала Дм. Ив-чу, и, вероятно, на этих же днях Серг. Ал-дрович достанет в валютном управлении такое разрешение. Вообще же вот примерное положение задолженности студии, за вычетом близкого к погашению долга в берлинский банк:

25 000 – МХАТу,

2800 с чем-то – МХАТу,

12000 – Амторгу (6 000 дол. с предположением погасить их в два года)

1 713.75 – разным лицам в Москве (через Дм. Ив. и Люб., предположено отдать их в текущем сезоне).

С Сов. флотом за перевозку они рассчитались.

Я Люб. передала о Вашем недовольстве, что никто ему не пишет. То же говорила и Камерницкому. Камерн. мне сказал, что написал Вам громаднейшее письмо, которое Вы, вероятно, получили в конце октября или начале ноября. Люб. же просил разрешения на днях прийти ко мне и продиктовать мне письмо к Вам от него. Я, конечно, согласилась. Он меня упрекает, что я совсем не интересуюсь делами Студии и потому не могу и Вам достаточно о них писать. Но я этих упреков не принимаю. В театре я занята очень и потому успеть часто бывать у них не могу. Однако постоянно стараюсь разузнать о них всякие новости и тогда пишу Вам. И вряд ли из них кто-нибудь пишет Вам о студии больше, чем я.

У студии было немало волнений из-за того несчастного случая, о котором я Вам писала 1 и писал, как он мне сказал, Вас. Вас. У них слетели спектакли 19 и 20-го. Под угрозой были и дальнейшие спектакли, но им удалось отстоять право на пользование помещением после того, что губ. инженер признал положение неопасным. Охрана труда сильно протестовала, но безуспешно. Спектакли эти они перенесли на 23 и 24-е, дни, на которые были назначены два первых представления студии К.С. (“Царская невеста”). А студия К.С. перенесла открытие на воскресенье 28 ноября. Показная генеральная состоится 26-го, т.е. завтра днем. Студия наша на этом материально мало пострадала. Вообще, по общим уверениям, пока они идут по смете, на круг по 1 600 р., и только их пугает ближайшее будущее, когда они должны будут кормиться только тремя спектаклями. “Пушкинский” материально (да, пожалуй, и художественно) успеха не имеет и пойдет только в абонемент или как проданный спектакль. Через кассу его пускать невыгодно, и “Анго” и “Перикола” – старые знакомые – выручают их лучше. В начале декабря они надеются выпустить “Карменситу”. Затем пойдет в сильную работу “Лизистрата”. О новой постановке пока еще мало слышно. Гальперин рассказывает всем, что у него со Смолиным выходит чудная пьеса, но текста ее он еще им не читал 2. По газетным заметкам знаю, что кроме этого предполагаемого ревю, где действие будет происходить в Америке и СССР, предполагается ставить “Прекрасную Елену” с переработанным текстом.

В начале сезона у них были два дирижера: Виткин (помните, скрипач из квартета МХАТ) и Брон, из Харькова, которого они все очень хвалили. По-моему, я Вам об этом писала после моего первого визита в Дмитр. театр. А может быть, собиралась написать, но не написала... Виткин пробыл у них недолго и ушел. Говорят и потому, что не мог совместить работы в студии с работой в Квартете Страдивариуса, где он состоит второй год, и потому, что у него были какие-то с кем-то нелады. Словом, они остались с одним Броном, который принадлежит только им (и не студии К.С., где дирижером некий Жуков, кажется, уже прежде бывший в студии К.С.) и которым они все очень довольны. Это дирижер с большим стажем (вероятно, провинциальным), производит впечатление серьезного и культурного человека. Хотя они и постанывают, что с одним дирижером трудно, но, думаю, при трех спектаклях в неделю они справятся.

Дни они со студией К.С. раз и навсегда не поделили, а решили каждый раз согласовывать репертуар. Кажется, студия К.С. просит не назначать ей двух дней подряд. Хотя это несчастье с потолком как-то сблизило обе студии, но, вероятно, ненадолго. Трудно им ужиться в одном помещении.

Теперь наконец перехожу к Вашему письму и к нашим мхатовским делам. И прежде всего – репертуар декабря:

1-го, среда “Дни Турбиных” “Продавцы славы”

2-го, четв. “Дядя Ваня” “Елиз. Петровна”

3-го, пятн. 2 сп. 6 аб. “Гор. сердце” “Битва жизни”

4-го, субб. “Дни Турбиных” “Продавцы славы”

5-го, воск. днем “Синяя птица”

веч. 2 сп. 7 аб. “Мудрец” “Дама-невидимка”

6-го, понед. Шефск. спект. “Декабристы”

7-го, вторн. 2 сп. 8 аб. “Царь Федор” “Елиз. Петровна”.

Сейчас снова перечла Ваше письмо. И снова возвращаюсь к долгам студии. Понятно ли, что долга К.С. теперь нет (того, о котором Вы пишете), что этот долг включен в те 2 800 с чем-то, что студия должна театру?

К.С., которому я сказала, как было (как Вы пишете) с дачей МХАТу 2-му названия и “чайки”, говорит, что, во всяком случае, это решение состоялось без него. Может быть, старики были, но его в этом решении не было.

Фотографии Ваши, как я уже сказала, пришли. Хмелев был страшно тронут и хочет Вам написать. Я его только поощряю. Удивительно он милый, и Вам, вероятно, будет очень нравиться. Шура Митропольская говорит, что от Вас карточки перед Вашим отъездом не получила и потому особенно рада была получить эту. А я хожу козырем, как будто и я в том участвую, что люди так счастливы Вашими теплыми словами. Я сама была бы ужасно рада, если б Вы, увидев какую-нибудь свою удачную карточку, вдруг подумали: пошлю-ка я эту карточку Ольге Сергеевне, обрадую ее. Вам ничего не стоит, а мне – масса удовольствия. Правда, у меня есть Ваша карточка, но дали Вы мне ее давно-давно, когда я уезжала одна за границу. И ведь Федичке дали две карточки, что висят в его келье. Правда, пришлите, пожалуйста.

Качалов письмо Ваше получил, это я знаю потому, что мне даже это письмо читали 3. Думаю, что он этим письмом был обижен. Когда слушала его, ясно себе представила, как оно должно его задеть. Но все же ему о Ваших строках и Вашем вопросе сказала, чтоб он знал, что Вы это спрашивали.

Так странно, почему телеграмма, посланная на адрес “Унартистико”, не дошла до Вас и мне пришлось ее во второй раз на править по Вашему домашнему адресу. На такой же телеграфный адрес послала я Вам телеграмму относительно доклада о поездке студии. Ее Вы получили?

До сих пор нет ответа от Наркомпроса о принятии отставки Вас. Вас. и о назначении К.С. Говорили оттуда, что вопрос будет рассматриваться сегодня. Однако сегодня звонков оттуда не было. Вероятно, там не отвечают не столько из желания оттянуть, сколько из-за своих собственных передряг. За последнее время столько говорят о том, что Варв. Ник. не останется на своем посту. Много говорится и об уходе Григ. Ал. Против него подан был протест труппы Б. театра, который подписали все светила оперной труппы. Жалоба доходила до самых верхов. Расследовать это дело поручено специальной комиссии.

Продолжаются нелады во 2-м нашем театре. Я слышала, что после ряда обвинений, которые были написаны в появившейся там стенной газете, Ив. Ник. подал заявление Григ. Ал-чу о том, что нельзя ему быть в одном учреждении с лицами, позволяющими себе подобные выпады. Говорят, что в тот день, когда появилась эта стенная газета, были отменены все репетиции и происходило обсуждение этого поступка 4.

Вас. Вас. писал вам, как он мне сказал, о запрещении нам играть “Две сиротки” и “Унтиловск”. По этому поводу было заседание Реперткома в прошлый понедельник, на которое отправились Марков и Судаков. Окончательно ничего не выяснили. Следующее заседание по тем же вопросам – в следующий понедельник, т.е. 29 ноября. Или нет, это был не Репертком, а ГУС, кажется. Во всяком случае, работы по этим пьесам продолжаются. “Две сиротки” будут использованы только как сюжет, а мелодрама будет заново переделана здешним журналистом Массом, а в “Унтиловск” вносятся большие изменения самим автором совместно с Сахновским (режиссером спектакля).

Репетиции остальные идут все так же. Реп.-худ. коллегия настаивает, чтобы “Прометей” был показан К.С. не позднее 1 декабря, а Смышляев, кажется, не хочет этого делать и вообще как будто собирается просить отпустить его на время от работ, потому что ему надо выпускать “Орестею” в своем театре. Там премьера предполагалась 7 декабря, но теперь отложена до 14-го 5. И вот до 14-го, кажется, хочет уйти в отпуск от нас Смышляев. Но едва ли театр наш согласится на это. Ведь “Прометей” и без того опоздал больше чем на месяц. И при этом страшно задерживает Большую сцену и мешает “Фигаро” перейти туда.

Всем обидно, что эта постановка (“Прометей”), от которой не ждут ничего хорошего ни морально, ни материально, так задерживает все работы театра.

Да, Владимир Иванович, что я хотела Вам давно написать. Когда обсуждался вопрос о телеграмме Вам относительно перемен в управлении нашего театра, К.С. сказал, что он бы дал Вам телеграмму от своего имени, но ведь Вы ему никогда не отвечаете и потому он считает спокойнее для себя послать телеграмму через меня. И это уж не в первый раз, что он упоминал о тех случаях, когда Вы посылали сообщения ему через Люб., что он считал для себя обидным. Особенно принимая во внимание его отношение к Люб., то, что тот был у него в студии и, кажется, не без скандала должен был уйти. Я не знаю, что ему на это отвечать, что советовать: действительно считать, что лучше ему писать Вам через меня или посоветовать все-таки в таких случаях сообщать Вам непосредственно, не боясь, что Вы ему не ответите. Помните, я Вам всегда говорила, что ему и на поздравительные телеграммы надо отвечать отдельно и отдельно в театр, Лужскому, потому что я так и чувствовала, что он это примет болезненно и обидчиво. Ведь здесь ходят разные разговоры, и всякий, кому не лень, повторяет, что Вы всех нас бросили и знать не хотите. Я на то упорно говорю, что это неправда, что Вы интересуетесь всеми мелочами жизни театра, что Вы читаете и московскую газету, и наш репертуар, и просите писать Вам как можно подробней обо всех делах. Даже такой факт, что Сергей Льв. просит меня наладить его связь с профсоюзом, просит оставить его членом Рабиса, я толкую как верный признак, что никто из вас не хочет рвать с Москвой, а наоборот, уверен, что вернется сюда.

Сейчас я сделаю копию письма моего № 3 и пошлю его Вам в отдельном конверте. В отдельном же конверте посылаю Вам две копии отчетов (дебиторов и кредиторов, доходов и расходов) и копию выписки из протокола коллегии Наркомпроса. И прощаюсь с Вами на сегодня, желаю Вам всего хорошего.

Крепко жму Вашу руку.

Ваша О.Бокшанская.

В воскресенье у нас была театральная свадьба: наш Яншин (помните его?) женился на Веронике Полонской (ее уж, вероятно, и не помните, такая юная, светловолосая). Оба они – дети, ему года 23, а ей – 18.

112.

Москва, 29 ноября 1926 года

Письмо № 12

Милый Владимир Иванович!

Когда я писала Вам последнее письмо, ответ на Ваше предыдущее, все время помнила, что надо позвонить к Сумбатовым. Даже позвонила раз, в середине письма, но там был занят телефон. А потом так запуталась со всеми делами, что забыла об этом деле и отправила Вам письмо без приписки о Сумбатовых. А в субботу, 27-го, получила от Вас следующее письмо, где Вы меня так жестоко пробираете.

Сегодня я переговорила с Мар. Ник. Сумб., которая мне сказала, что я застала ее за писаньем письма Екатерине Николаевне. Она уж раз написала Екат. Ник. (вместе с Мусей, как она сказала), 27 октября, а 27-го ноября получила письмо от Ек. Ник. от 5 ноября. Конечно, в то время ее письмо вами еще не было получено. Мы говорили довольно много, и хотя она и сама пишет вам обширное письмо, она просила меня сообщить Вам, что у них “все слава Богу”: Ал. Ив. чувствует себя довольно хорошо, уже три раза играл, стоит в афише 7-го декабря, и затем еще намечен утренник в воскресенье “Мудрец”. До сих пор он играл в “Горе от ума”. Старается мало курить, лечится для этого внушением (у того же доктора Шалыт, у которого теперь тоже от курения лечится Ник. Аф.). В Кисловодске он было дал себе волю в курении и довел себя до 18–20 папирос в день, но здесь это количество сильно сокращено, и он выкуривает 8–10–12 папирос в день. Настроение его переменчиво: иногда скучает, и видно, что ему хотелось бы куда-нибудь поехать, иногда кажется, что ничто ему не мило. Мар. Ник. хочет уговорить его на этой неделе прийти к нам на “Турбиных”. За это время участвовал даже в одном диспуте, но это было ужасно, т.к. он там был в отвратительных условиях и сильно устал. Я вспомнила при этом, как Вы раз поддались на уговоры студентов и поехали на диспут в Политехн. музей и как это Вас утомило. Примерно таким был и этот диспут, по рассказам Мар. Ник. Когда я спросила, нельзя ли отучить Ал. Ив. от куренья конфетами (вспомнила, как я по Вашему поручению посылала ему конфеты в дни его болезни, перед отъездом за границу), Мар. Ник. сказала, что в прошлом году он было пристрастился к конфетам, но начиная с Кисловодска резко отме нил все привычки свои прошлой зимы и не хочет вспоминать ничего о том плохом времени. Даже кабинет свой, в котором болел, перенес в гостиную. Вот примерно все, что Мар. Ник. мне рассказала. Я просила разрешения звонить к ней по телефону каждый раз, когда буду писать Вам. Я сказала, что так Вы мне поручили делать.

Теперь о высылке пьес нашего репертуара: это дело передано Федичке, который должен получить разрешение на высылку “Турбиных”, без этого отправить нельзя. Я умоляла Федю не заматывать это дело, он мне поклялся, что он будет действовать быстро, и я хочу верить, что завтра-послезавтра это дело разрешится. Теперь все пьесы в сборе, так что сразу можно будет получить разрешение и на “Унтиловск”, против которого сильно восстановлен ГУС 1. Вероятно, в следующем заседании ГУСа в защиту пьесы выступит Сахновский, который очень энергично говорил еще на общественном прочтении пьесы, но протест против пьесы большой, широко распространился во многих кругах. И некоторые в театре опасаются, чтоб не постигла эту постановку судьба “Турбиных”, в смысле нерва перед выпуском постановки. Но защитить эту пьесу будет много труднее, из-за ее непопулярности в высших кругах.

Я тоже прежде всего отвечаю Вам по Вашему письму 2, по пунктам, а потом уж начну рассказывать наши новости.

Постановления о постановочной части пока еще нет, но, вероятно, скоро будет, и тогда Ив. Як. займет хорошее положение в театре. Сейчас он живет и работает на Семеновской. К нему очень хорошее отношение у К.С. и инспекции. Вижу, что он работает с ними в полном согласии. Вы пишете: “Сахновский в Худ. театре – событие!” Пока это событие никак у нас не отмечено, разве только актеры несосветимо скучали, идя на репетиции “Тарелкина”, и на все вопросы о Сахновском говорили какие-то неясности. Потом “Тарелкина” отставили и Сахновский занялся “Унтиловском”. Об этих занятиях еще ничего не слыхала.

Наши денежные дела, наши долги? Мы начали этот сезон с долгом в 170 тысяч. Сюда вошли: долг (срочный на 1 января) в 70 000 на летнее жалованье (лето 1926 г.), долг Соцстраху за 1925/26 г. – около 50 тысяч, ремонты Малой сцены, отопления театра, Семеновской мастерской – 32 тысячи, еще разные долги, которых сейчас не упомню. Это были долги, которые в прошлом сезоне или не оплачивались, или же не могли быть оплачены, т.к. были сделаны после конца сезона.

Прошлый же сезон дал чистой прибыли 4 000 р. Да, были еще долги, вернее, траты на новые постановки (“Турбины” и “Прометей”), которые должны были окупиться нынешним сезоном. Словом, начали мы этот сезон с долгом в 170 000. Я сегодня попрошу у Рипси экземпляр доклада инспекции о материальном положении театра перед началом сезона, что был представлен недавно в высший совет. Мне посоветовал так сделать Ник. Вас. Егоров: послать Вам экземпляр этого доклада.

30 ноября

Вчера больше уж не смогла я писать: пришли вниз Москвин, Изралевский, начались разговоры, и так до ухода из театра. Уж к концу той страницы я стала писать несвязно – мешали. Сегодня, уже к концу дня, продолжаю.

Я вышлю Вам доклад инспекции в отдельном конверте. Хотя я его сама переписывала, но уже не помню, что там говорилось. Ник. Вас. Егоров говорит, что он Вам осветит финансовое наше положение, а кроме того, по-моему, Вы по нему как-то определите и работу инспекции. Это Ваше письмо ко мне (от 6 ноября) сегодня вечером будет читать В.В.Лужский, и кроме того, я сделала из него выписку относительно Вашего мнения о гастролях в Лондоне и передала ее Ник. Аф., чтоб он прочитал ее старикам. Москвину вчера я сама ее прочитала, и он с Вами согласен и говорит, что стоит за месяц гастролей за границей. Летняя (весенняя) же наша поездка пока забракована. К.С. думает, что придется сидеть в Москве и работать над пьесой для 10-летия Октября. Какая это будет пьеса, еще не решено. 2-й МХАТ к этому дню решил поставить “1793-й год” по Гюго, и вдруг пьесу эту вовсе запретили к постановке. Вообще Блюм теперь свирепствует сильно 3. У нас тоже беда с “Двумя сиротками” и “Унтиловском”. Правда, на вчерашнем заседании ГУСа высказались за “Унтиловск”, но Главреп. – против.

(Кстати о Сахновском. Вчера я спросила Москвина, каков Сахновский? Он сказал: “Интересный режиссер, очень острый, ядовитый...”)

26-го днем была генеральная “Царской невесты”. Из-за того, что произошли всякие обиды и неприятности для Рипси с билетами на репетицию (она участвовала в распределении билетов), она не захотела взять для себя и меня хорошие места, и сидели мы с ней где-то далеко, сбоку, в амфитеатре. Поэтому я ничего не видела, только могла слышать. И все-таки спектакль мне понравился, хотя я далеко не была так взволнована, как наши старики, которые сидели в партере. Там я слышала восторженнейшие слова и видела взволнованные лица. Старики все пришли на репетицию, что очень тронуло К.С. Сегодня в “Известиях” очень хвалебный отзыв о спектакле. Вероятно, Вы его прочтете.

Чтобы составить настоящее впечатление о спектакле, пойду его смотреть еще раз, из партера. Но в общем – это “Царь Федор” в опере. Тот же Симов, та же разработанная, но, по-моему, устаревшая манера построения народных сцен.

Сегодня у нас был просмотр К.С., всем высшим советом и режиссерским управлением всего “Прометея”. Как я Вам писала, из-за спешки с “Орестеей” Смышляев отпросился на 2 недели от наших репетиций, и К.С. решил устроить просмотр, чтоб окончательно установить, что можно сделать по этому спектаклю. После показа состоялось совещание всей режиссуры театра. Я еще никого не видела после этого совещания. Знаю, что там был поставлен вопрос: или выпустить пьесу так, как она сейчас показана, или отложить на громадный срок и тогда все кардинально изменить, или совсем снять постановку. Многие действительно думают, что для театра лучше всего совсем отказаться от этой постановки, т.к. в ней что-либо исправить уж нельзя. Как только узнаю решение, Вам напишу.

Вообще сейчас катастрофично положение с репертуаром. Не клеится это дело никак. Нет пьес, для абонементов не хватает одной постановки (а если снимут “Прометея”, то и двух), так что в том разговоре, который на днях я имела с Ник. Вас. Егоровым, он волновался не теми междоусобицами, которые волнуют наши умы в связи с переменой управления в театре, а той катастрофой, которая чувствуется в безрепертуарье, в невыясненности пути театра, в ленивой творческой работе театра. Все это, по его мнению, создавшемуся на основании наших рассказов о Вас, явилось следствием Вашего отсутствия из театра. Мне очень интересно, как Вы определите этого нового человека в нашем театре – Н.В.Егорова, как покажется Вам работа с ним. У меня с ним прекрасные отношения, и мне, конечно, хотелось бы, чтоб он и Вам понравился. Он, между прочим, считает, что я должна написать Вам беспристрастную историю всех наших последних событий, которые привели к уходу Вас. Вас. и к директорству К.С., но я боюсь, что мое перо, или, вернее, – “моя машинка” слишком слаба для такого рассказа. Как могла, я передала Вам все. Но боюсь, что вышло это сумбурно и не полно. Ведь когда пишешь о таких вещах, волнуешься, мысли летят скорей пальцев, не успеваешь их все выразить, высказать...

Только что пришли сказать, что решение о “Прометее” вынесено такое: в течение двух ближайших недель все наши режиссеры займутся этой постановкой и постараются внести в нее изменения, после чего снова будет показ и тогда окончательное решение.

Я снова возвращаюсь к вопросу о новом управлении театром. До сих пор К.С. не утвержден в должности, вопрос этот не рассматривался. Быть может, сегодня в Коллегии его поставили. Там, в Коллегии, у Варв. Ник. свои неприятности, и сама еле удержалась, как говорят. А Григ. Ал. вылетел и из Большого, и из Управления. Все это время я старалась втолковать нашим, что от театра должно исходить требование, чтобы, несмотря на утверждение К.С. директором, а не замом, все же Вы остались бы в звании директора. Сначала почему-то наши все меня уверяли, что это и так понятно, что Наркомпрос и сам так сделает. А вместе с тем из Наркомпроса шли какие-то подозрительные слухи. Наконец я убедила, что это надо сделать, потому что ведь поздно будет заявлять тогда, когда Наркомпрос сделает какую-либо неприятность. Я говорила, что если бы Вы были на месте К.С. и у Вас было бы то же желание ни в коем случае не обидеть отсутствующего К.С., то Вы бы попросту позвонили по телефону Анат. Вас. и сказали бы ему, чтоб он сделал так-то и так-то в отношении отсутствующего. Ник. Аф. пытался дозвониться до Анат. Вас., но ему удалось только переговорить с тем лицом, который составляет резолюцию по этому делу, и узнать от него (дав предварительно, конечно, свои советы), что резолюция будет сказана так: ввиду длительного отпуска (или командировки) Вл. Ив. назначить директором К.С. Ник. Аф. по моей просьбе настаивал на содиректорстве, но ему ответили, что это невозможно, но что такой резолюцией Вы остаетесь директором и механически вступаете в должность по приезде. Может быть, я в этом деле не все достаточно хорошо сообразила, но только верьте мне, что я была занята одной мыслью: чтоб никак Вы не были чем-либо обижены, чтоб я постаралась сделать все как можно лучше для Вас.

Вчера было пятилетие Вахтанговской студии. Днем была гражданская панихида по Вахтангову, с чтением воспоминаний, с речами и музыкальными номерами. Многие из нашего театра (старики) были там. Вечером был спектакль для приглашенных (был ведь понедельник) – “Чудо св. Антония” с чествованием после него. От нашего театра собирались туда Москвин, Ольга Леон., Коренева. От нас поднесли папку с адресом. (При этом опоздали заказать, так что поднесли вчера временную папку, которую потом возьмем назад.) Я еще не видела никого из тех, кто был там вчера, и потому не знаю, насколько все было торжественно. От правительства студия получила право называться “Государственный театр”. Говорили, что они получат и здание (т.е. из муниципализированного оно станет национализированным), но пока это не подтвердилось.

Ни в субботу, ни сегодня не удалось мне дозвониться в Студию Муз., чтоб прочесть им строки из Вашего письма о них. У них там на весь театр один телефон, и дозвониться страшно трудно, а я была занята, не могла долго оставаться у телефона. Постараюсь это сделать завтра. Вчера был у меня Протасевич, ему я прочитала все из Вашего письма, что касалось студии, просила передать всем. Но не очень на него надеюсь. Он мне сообщил, что за два дня до этого (кажется, 27 ноября) женился, с гордостью и радостью показал обручальное кольцо. Но никто ее не знает, она – не актриса.

Насколько я знаю, Ваш доклад Люб. передал в Управление, в Рабис и в Наркомпрос. Вероятно, там его заваляли и теперь не могут найти. Но, как я Вам уже не раз писала, дело не в докладе в том виде, в каком он был составлен, а в материальном отчете, более полном, чем тот, который составил Козлов и который я Вам послала в копии в день отправки последнего моего письма. Ходор. подписал бумагу только потому, что Варв. Ник. была в отпуску, вообще же это ее распоряжение – представить отчет. Когда теперь будет составляться материальный отчет (они хотят его иметь в таком виде: по смете предполагалось расходовать столько-то, израсходовано было столько-то – и объяснение, почему был перерасход), то как раз эти объяснения, почему была превышена смета, надо будет взять из большого Вашего доклада, там многое может пригодиться.

При этом, по отзыву нашей бухгалтерии и студийцев, цифровые данные, сделанные Румянцевым в его части доклада, большей частью не совпадают с данными материального отчета, сделанного по книгам поездки. Поэтому, если будет делаться новый отчет, то он никак не может питаться цифровыми дан ными доклада, и даже лучше будет, если о материальной части этого большого доклада не будут вспоминать. Иначе сейчас же обнаружится несостоятельность этой части доклада. Так мне сказали наши спецы.

Мне очень грустно, что Екатерина Николаевна так ко мне изменилась. Я чувствовала это уже раньше, еще тогда, когда была в Америке. Я не знаю, почему это случилось. Я сохраняла всегда, сохраняю и теперь к ней то же очень хорошее отношение и всегда считала именно ее в первую очередь “той, кто с Вами”. Мне больно было читать, что Вы написали, но я благодарна Вам и ей за откровенность. Так как я сама хорошо знаю свое отношение к ней и знаю, что в перемене ее ко мне отношения я неповинна, то думаю, что здесь играли роль и какие-то влияния. Надеюсь, что она верит Вам, когда Вы ей передаете мой привет, что я действительно его посылаю – и от самого искреннего сердца. Пожалуйста, передайте милой Екатерине Николаевне и Мише и на этот раз мой привет и пожелания всяких житейских радостей. Бертенсону послала вчера открытку.

Желаю Вам, милый Владимир Иванович, всего хорошего.

Ваша Ольга Бокшанская

113.

Телеграмма 2 декабря 1926 г.

Седьмого декабря театр устраивает чествование десятилетия открытия Второй студии. Привет. Бокшанская

114.

Москва, 2 декабря 1926 года

Письмо № 13 (По правилам, к Вам бы не следовало писать письмо № 13, а сразу перескочить на 14-й, но так уж, для порядка, надо пренебречь суеверием. Только бы оно не пропало из-за того, что оно № 13.)

Милый Владимир Иванович!

Прежде всего – с днем рождения поздравляю Вас. Думаю, что это письмо придет к Вам в этот день или немного раньше, или немного позже, и принесет Вам все мои нежные приветы и пожелания радостей.

Третьего дня получила Ваше письмо от 9 ноября. И эти дни была в такой работе (вечером 30-го и весь вчерашний день), что только сегодня, в середине дня, отвечаю. Письмо Ваше получила минут через десять после того как запечатала мое к Вам – № 12. Еще в руках его держала, чтобы дать сторожу опустить в почтовый ящик, когда подали мне Ваше письмо, это было перед самым началом спектакля. А сегодня получила Вашу телеграмму о том, что письмо № 7 пропало и что Вам грустно, что я редко пишу. Просмотрела я копию письма № 7 и самой стало грустно: это было громадное письмо, с описанием открытия студии и с объяснением, почему я не писала в перерыв между письмами 6-м и 7-м: у нас дома было событие – сестра родила второго сына, и в связи с этим я пропадала у нее в лечебнице и очень мало бывала в театре.

Сегодняшнее утро я была занята перепиской для Вас доклада Инспекции и отчета финчасти за сентябрь и октябрь, которые посылаю Вам в отдельном конверте. А сейчас решила прежде всего написать Вам письмо, а потом сделать копию письма № 7 и тоже послать Вам его в отдельном конверте. Работы у меня опять ужасно много, так что голова кругом идет. Сначала отвечу по Вашему письму, потом напишу репертуар и наши дела.

Да, Вы правы, настроение у меня переменчиво, и когда мне плохо, я всегда жалею, что я приехала, и упрекаю Вас за то, что Вы на этом настаивали. Тогда мысленно я говорю Вам злые вещи, простите меня.

Я сказала и Федичке, и Кудрявцеву о том, что письма их Вами получены. Я часто говорю нашим молодым, как Вы ими интересуетесь и как хорошо было бы, если б они Вам писали. А они говорят, что стесняются и хотели бы, потому что думают о Вас с таким изумительным чувством, а не знают, как решиться вдруг взять да написать. Я им сказала, что и Вы сами хотите написать им – молодежи МХАТ.

О денежной стороне Вы сможете судить еще больше после чтения тех бумаг, что я Вам посылаю. Это действительно ужасно. Мы бы тоже могли (не каждый день) играть по три спектакля в день, как Малый театр, но где? В маленьком помещении нет смысла, сбор не интересен. Пример – наша Малая сцена. А больших нет. Да к тому же мало играть в трех местах, надо в этих трех местах брать хорошие сборы. А в Москве сей час сборы делают только пьесы Булгакова: у нас “Турбины”, и у вахтанговцев – “Зойкина квартира” (тоже с аншлагами). А если играть не эти пьесы, а наш обычный репертуар, то это едва ли поднимет доходность театра. И то уже “Турбины” несколько раз не добрали. Правда, мелочи не добрали, 100–150 руб. и в середине недели, а по субботам – все равно аншлаг. Но это, как говорит Дм. Ив., “звоночек”, что аншлаги кончаются. В Малом театре при трех помещениях все же оклады, как говорят, не Бог весть какие. У нас – грустно за молодежь, которая получает немного, а собственно говоря, дает благополучие театру. Это ведет, конечно, ко многим кулуарным разговорам. Но когда пошел было разговор, что будто молодежь проповедует какой-то сепаратизм, то она, молодежь, устами реперт.-худож. коллегии заявила, что она высоко чтит старый МХАТ и не позволит никогда себе никаких выступлений, ведущих к сепаратизму. Я думаю, что все такие разговоры, которые приписывали молодым, и могли быть, но это было несерьезно и вызывалось, вероятно, трудностью житейских обстоятельств. Действительно, должно быть обидно Яншину, идущему чуть ли не первым номером в “Турбиных”, или таким же турбиновским исполнителям Хмелеву, Прудкину, Соколовой – получать 82 и 150 р. в месяц. И еще они ведь заняты и в “Елизавете”, и в “Невидимке”, и в “Горячем”, словом во всем репертуаре. Было тут грустно и то, что среди молодых распространился слух, что существует проект прибавок, по которому старики получают большие прибавки, а молодые – или понемногу, или совсем нет. И это взволновало многие, если не все, умы. И теперь вышло, что никаких прибавок никому не дают, а осадок все-таки остался, что хотели дать больше старикам, чем молодым. А молодежь ведь у нас действительно прекрасная, и хотелось бы, чтоб ей было хорошо в театре.

Только что приходил ко мне Хмелев, принес написанное Вам письмо, пришел спросить адрес и теперь волнуется, дойдет ли оно до Вас. Это я его укорила вчера, что вот, мол, Кудрявцев-то написал, а вы никак не решаетесь. Он пришел домой после “Турбиных” да и написал. Теперь волнуется, как Вы его примете. Славный он человек, столько милого в нем. Общая любовь в театре. Вроде Федечки.

Хотя я могла бы узнать и у нас в театре о том, как живут 3-я и 4-я студии, но я нарочно позвонила в оба эти театра, чтобы сказать там, что Вы запрашиваете там об их делах. Хотела, чтоб они знали, что Вы о них думаете.

Из 3-ей студии (я не могла дозвониться до Русланова или Кузы, их правления, а говорила с администратором) мне сказали, что дела их очень хороши. “Зойкина квартира” дает им аншлаги, остальные пьесы тоже хорошо идут. Жаловаться они не могут, все хорошо. Они расширили помещение до 700 мест. Как я Вам уже писала, им к юбилею дали название “Театр”, национализировали дом. Администратор обещал, что он передаст наш разговор Русланову, может быть, тот захочет написать Вам письмо и через меня перешлет его Вам.

В 4-й студии я говорила с Горским. Он сказал, что они Вам напишут с Бабаниным письмо подробное, а пока просят передать их привет и сказать, что дела их хороши. Не Бог весть какие, не блестящие, но очень хорошие. Они славно поездили по югу, во всех отношениях славно: и материально, и морально. А теперь вернулись, чтоб вскоре открыть здесь сезон, в отношении которого у них хорошие надежды. Работают они дружно, с М.М.Тархановым и с той же Херсонской. Оказывается (после перерыва в письме и всяких разговоров в коридорах), что 4-я студия уже играет, а я-то и не знала... Мих. Мих. меня укорил: не грех бы зайти на спектакль.

Перерыв в письме сделался потому, что у нас волнение, захворал гриппом К.С. и летят спектакли с его участием: сегодня “Дядя Ваня” и в воскресенье “Мудрец”. На воскресенье уже сделали перемену: “Горячее сердце”, а на сегодня дело хуже. Спектакль этот проданный, и надо играть то, на что согласятся купившие спектакль. А тут сделали “гафф”, предложили “Турбиных”. Для нас это страшно невыгодно, потому что “Дядя Ваня” был продан за 2600, а “Турбины” дают 4000. И при “Турбиных” полетит спектакль на Малой сцене, стало быть, теряется и тот сбор. Может быть, удастся уговорить купивших спектакль на какой-то другой спектакль, не на “Турбиных”, которые, значит, пойдут уж в третий раз подряд на этой неделе. В коридорах разговоры, смятение. “Дядя Ваня” – спектакль, освобождающий многих из молодежи, летят все расчеты на свободный вечер.

Чтоб быть честной до конца, позвонила я к Ив. Ник., чтоб ему сказать о Вашем запросе об их театре. Конечно, тут я и не ожидала никаких прямых ответов, т.к. дела у них настолько запутаны, что ему неудобно мне все это рассказывать. Он просил меня написать Вам, что все они Вас помнят и считают себя связанными с Вами очень крепко; страшно интересуются Вашими дальнейшими планами, т.к. надеются, что Вы возвра титесь и по-прежнему примете участие в их работе советами и помощью.

Только что определилось: сегодня идут “Декабристы” и на Малой сцене остается тот же спектакль “Елизавета Петровна”.

Я отвлекаюсь этой вставкой от 2-го МХАТ. Все, что я о них знаю без разговоров с Ив. Ник. Дела их плохи, сборы плохи. “Евграф” делает то же, что и остальные пьесы, ничего не прибавил в их кассе. За октябрь они сделали на круг что-то 1500. Это, конечно, мало. “93-й год” им запретили, “Орестея” у них опоздала и притом постановка вроде нашего “Прометея”: никто не ждет ничего хорошего от того, что она войдет в репертуар. Они ее стараются поскорей выпустить (намечено 14 дек., но участники сомневаются, что можно успеть), торопятся и со “Смертью Иоанна Грозного”. А тут еще эти внутренние междоусобицы, которые они стараются осветить как выходки хулиганствующих актеров, но которые, конечно, страшно неприятны правлению. Все нападки идут главным образом (а может быть, и единственно) против Ив. Ник., которому приписываются неблаговидные дела за время их прошлогодней весенней поездки на юг 1. Атмосфера, говорят, у них ужасающая. Конечно, успех наших “Турбиных” принят тем театром более чем ревниво.

Все, что Вы написали для Еланской – фру Карено, я ей прочитала, а потом переписала на машинке в двух экземплярах и один передала ей, а другой при письме послала Нине Ник. (режиссеру пьесы), спрашивая ее, не интересно ли ей будет знать, что Вы написали для Еланской.

А с Муз. студией пришлось так сделать. Я не могла никак дозвониться до них: или занято (у них один телефон на весь театр, на обе студии), или Камерн. и все остальные на репетиции. А в предыдущем Вашем письме было много для них интересного, и вопросы о докладе. Я все это переписала на машинке и послала Камерницкому, который, как я слышала, получил Ваше письмо на следующий день после того, что получила я свое. От себя в записочке я просила Камерн. двинуть дело с докладом. Ведь я одна бессильна сделать что-либо, чтобы протолкнуть это дело.

Вот репертуар.

Декабрь:

8-го, среда “Дни Турбиных” “Прод. славы”

9-го, четв. “Дни Турбиных” “На дне”

10-го, пятн. 3 сп. 1 аб.: “Горячее сердце” “Битва жизни”

11-го., субб. “Дни Турбиных” “Прод. славы”

12-го, воскр. утр. “Синяя птица”

веч. “Декабристы” “Елиз. Петровна”

14-го, вторн. “Дни Турбиных” “На дне”.

Вчера позвонили нам из Наркомпроса, что К.С. утвержден и что редакция постановления такая, как я Вам уже писала: “Ввиду отказа В.В.Лужского от замдиректорства и отсутствия в длительной командировке директора Вл.Ив.,. назначить директором К.С.”. Примерно вот в таком смысле будто составлена резолюция по этому вопросу. Сказали, что в самом скором времени пришлют нам это постановление.

Нет, все-таки пришлось сегодня делать перемену на “Турбиных”. Организация, купившая спектакль, не согласилась на “Декабристов”, прибавила к цене “Дяди Вани” 300 р. и сегодня за 2900 р. мы играем “Турбиных”. Из-за этого двойная перемена: и на Малой сцене летит “Елизавета” и назначено “Дно”. Повестки полетели во все стороны. Волнений было, конечно, достаточно. Об этом я Вам пишу после довольно длинного перерыва в письме. Сейчас уже около шести вечера.

Только что отправила Вам телеграмму о том, что 7-го декабря театр устраивает чествование по поводу десятилетия со дня открытия Второй студии. К.С. находит, что театр должен особенно душевно приветствовать юбиляров, которые теперь стали членами семьи МХАТ. С большой сердечностью он говорил, что надо все сделать, чтоб день чествования был необыкновенно хорош. Не знаю, будет ли чествование в день открытия, т.е. 7-го, или его перенесут на какой-либо другой, более удобный день. К.С. сказал, что бывшие студийцы могут сами выбрать день, могут сами выбрать характер праздника, помещение (в Камергерском или на Тверской), словом, чтоб все было, как они захотят. Будет избран комитет для устройства всего этого праздника. Кажется, от стариков в него войдут Москвин и Леонидов. Кто-то мне сказал, что старики не совсем разделяют точку зрения К.С. и не так восторженно относятся к этому дню, вернее, к тому, что так особенно радостно надо отметить этот день. Не думаю, чтоб это была правда. Во всяком случае, теперь, в связи с болезнью К.С. (у него грипп), день праздника, вероятно, будет отодвинут. Я бы очень хотела, чтоб Вы поздравили нашу молодежь, которую так полюбили. Хоть это будет, собственно, праздник Второй студии, но, по-моему, он выльется в праздник всей нашей молодежи.

Вот что у меня записано сообщить Вам. В театре получается французская газета “Комедия”, и там помещены объявления о спектаклях Пражской группы. И под названием “Вишневый сад” написано “креасион* Станиславски”, а под “Братья Карамазовы” – “креасион Немирович-Данченко”. Сказал мне об этом Леонидов, сказал возмущенно. Они могут называться группой МХАТ или группой артистов МХАТ, но, по его мнению, называть свои постановки созданными Вами или К.С. они не могут. Если роль Грушеньки была создана в работе с Вами, то ведь роль Раневской работалась самостоятельно. Или разве их исполнитель Мити Карамазова – Ваше создание?

Как видите, здесь ревниво относятся не только к марке МХАТ, но и к тому, что Вашими именами подписаны не Ваши работы. И, может быть, второсортные работы...

Да, знаете, что мне сказал Люб., когда я его увидела после репетиции “Царской невесты”? Что он слышал, что я “переметнулась на сторону К.С.”. Я на это могла только сказать, что мне и “метнуться” не надо было: я всегда исключительно относилась к К.С. и преклонению моему и какой-то восторженной влюбленности, как и прежде, нет границ. Но что это ведь нисколько не изменяет моего отношения к Вам. Помните, в самые ужасные для меня дни, все же я говорила, что Вы в моих глазах никак не изменились. Я думала прежде, что Вы относитесь ко мне так-то, а вдруг оказалось, что я ошибалась и Вы относитесь не так, а этак... Вот и все. Не стоит вспоминать.

Однако такие слова Люб. мне показали, что, вероятно, есть люди, которые могут так объяснить мое поведение или мое отношение к старикам и театру, и – главное – к К.С. Думаю, что Вы в этом разберетесь не только лучше всех, но, может быть, и лучше меня самой. И я только рассердилась, как непонятливы люди, но нисколько не взволновалась, что и Вы можете то же про меня подумать. Я тогда же сказала Любицкому, что думаю, что Вы сказали бы мне на все мои слова и поступки: “Да, вы правильно поступили, вы были правы”.

Да, еще несколько слов о “Прометее”, и пора кончать письмо. Вероятно, сегодня уж не успею сделать копию письма № 7, еще есть другая работа. Тогда перепишу завтра.

Вчера днем к К.С. ездил Качалов для разговора относительно “Прометея”. Я подробно не знаю их разговоров, но слышала, что, вероятно, “Прометея” отодвинут очень сильно, а продви нут вперед “Фигаро” и “Царские врата”, которые, надо думать, придется играть на Большой сцене для абонементов. Вероятно, такое решение устраивает и все режиссерское управление, которое собралось перед поездкой Качалова к К.С. и порешило, что без К.С. работать над этой постановкой – значит, работать впустую. При этом в спектакле неприемлемо все: и актерское исполнение, и внешность спектакля. А как же все это менять? Сколько же денег загублено и сколько же еще загубить?!

Пожалуйста, передайте дорогой Екатерине Николаевне, что я ее крепко целую и желаю много радостей. И Мише кланяюсь. Крепко жму Вашу руку, милый Владимир Иванович, и хочу думать, что больше Вы не будете сердиться на меня за большие перерывы в письмах. Последний большой перерыв был между 6-м и 7-м письмом, и то из-за рождения маленького, а после того я писала аккуратно и часто. Это ужасно только, что письма пропадают. Теперь уж я начала писать с двумя копиями, чтобы в случае пропажи сразу выслать Вам запасную копию.

Еще раз – всего хорошего. И Бертенсонам – сердечный привет.

Ваша Ольга Бокшанская.

Пожалуйста, пришлите мне Вашу карточку без бороды и усов. Я Вам писала, что эта новость до нас дошла и подтвердилась письмом Ек. Ник. к матери Подобеда, о котором мне сказали. Пожалуйста, милый Владимир Иванович, пришлите.

Ив. Ив. Гудков очень кланяется Вам и Ек. Ник.

115.

Москва, 6 декабря 1926 года

Письмо № 14

Милый Владимир Иванович!

Вчера с таким волнением услышала снова Вашу “Карменситу”. Я думаю, что это надолго будет лучший спектакль студии. Вы сами вложили в каждого из участников столько нерва, столько глубокого волнения, что студийцы долго еще будут жить на сцене этими чувствами, как только услышат музыку “Карменситы”, как только войдут в эту установку.

Декорация встала на сцене очень хорошо. Конечно, она сильно урезана, убрана вся арка, из-под которой выходит в первый раз Карменсита, и стало быть, та низкая арка, первая слева, подошла вплотную к большой арке правой стороны. Но все это сделал сам Рабинович и потому все выглядит прекрасно. По этой сокращенной установке хор стоит страшно тесно. Сначала мне это мешало (или я уж очень привыкла к “американской” редкой расстановке), а потом даже понравилось: такой доверху набитый “цирк”. И только в последнем акте, пока хор, который стоит не на установке, а внизу (до встречи Карменситы с Хосе), внизу было очень тесно и Карменсита и Лукас были сжаты на серединке. Вот состав спектакля: Карменсита – Абамелик, Хосе – Остроумов, Лукас – Саратовский, цыганки – Кемарская и Крутова, Доротея – Бушера, цыгане – Художников, Пермяков и Горюнов, полковник – Игнатьев, адъютант – Камерницкий, голоса из хора – Дудкина, Ля-Туш и еще третья, не знаю кто (я опоздала из-за дел в театре на целых два акта, пришла в антракте перед сценой тореадора), мальчик и девочка – Ягодкин и Грубэ. Дирижер – Брон. Он хорошо вел оркестр, хорошо акцентировал. В отношении акцентов он еще больше любит подчеркивания, чем Бакалейников. Так мне показалось. Спектакль имел очень большой успех, особенно после конца. На кассе – аншлаг. Из-за дешевой полосы сбор был не 3 000, как расценен зал, а что-то 2 100–2 200 1.

И Остроумов, и Абамелик много-много лучше, чем были в Америке. Остроумов стал гораздо лучше петь. Саратовский мне показался слабее в своей первой арии и хорошо распелся в 3 и 4 актах. Есть кое-какие новости, мелкие штрихи, некоторые из них мне понравились (напр., после антракта перед 3-м действием, после первого вступительного аккорда перед быв. хором контрабандистов, небольшая пауза, во время которой за закрытым занавесом слышно звяканье денег и костей о стол, и потом начинается мелодия и идет занавес). Некоторые не понравились: какой-то взвизг всего хора в ударной фразе Лукаса во втором куплете арии. Не помню сейчас слов, кажется: “Пусть черных глаз...” Так вот когда с этой фразой Лукас бросается к столу Карменситы, взвизгивает весь хор. Цыганщина какая-то, или хор девиц из шантана. Или: в третьем акте Хосе перед арией матери 2 остается один. У нас он сидел совершенно изничтоженный, опустошенный перед столом. И над ним – эти фигуры женщин. И вдруг одна из них двинулась и переходит на балкончик слева. От этого всегда было жутко: эта зловещая фигура наверху, которая медленно идет и, не отрываясь, смотрит на Хосе. А здесь после квинтета Хосе стал “мотаться” по сцене – от стола к стене, от стены к столу. И пе реход женщины наверху совсем пропал. И ушла жуть. Когда меня Баратов спрашивал о впечатлении, я ему эти свои соображения сказала. В отношении “мотания” Хосе он со мной согласился, но, видно, ему не понравилось, что я не оценила взвизга в картине тореадора, думаю, он считает этот “акцент” хорошо найденным.

Третьего дня (в субботу) в театре получена выписка из протокола коллегии Наркомпроса, копию которой я прилагаю. Это то, о чем я Вам уже писала ранее. К.С. пока не вступает в должность, потому что болен. О его недомогании я Вам писала тоже. Тогда пришлось заменить “Турбиными” “Дядю Ваню”, в воскресенье вместо “Мудреца” сыграли “Горячее сердце” для того же абонемента. Эта замена особенно нас не смутила, т.к. для абонемента все равно надо было дать и “Горячее сердце”. А следующая неделя вся без участия К.С. Однако К.С. не настолько болен, чтобы не принимать по делам у себя на дому. Однако все самые важные вопросы, вопросы нашего будущего управления, пока еще не решены. И это создает какую-то странную атмосферу в нашей работе. Вероятно, Дм. Ив. Вам об этом сегодня написал. Он отправил Вам об этом большое письмо. Вас. Вас. отошел от дел (не то чтобы он уклоняется, но как-то не входит в курс, да и странно было бы ему это делать), Дм. Ив. и Мих. Мих. все время ждут, когда же они отойдут тоже. Но делами, конечно, приходится им заниматься, но не дирекционными, а заведыванием финансами и труппой, в этих должностях они ведь остались, насколько я понимаю. Неприятно это переходное время. К.С. хочет привлечь высший совет к управлению, а кажется, высш. сов. не очень-то этого хочет, т.к. они там любили раскритиковать постановления дирекции, а самим выносить постановления, без критики чужих решений, им не интересно. И при этом всем очень мало надежды, что именно теперь К.С. сможет много отдавать внимания администрированию. Наша художественная работа сейчас в таком критическом положении, что в этой области ждут К.С. еще больше, чем в управлении. Ведь слетел “Прометей” – и это надо как-то оформить, как-то крепко решить. (Пока считается, что “Прометей” не слетел, а отложен до весны, и первую очередь заняли “Фигаро” и “Царские врата”.) И главное, надо как можно скорее выпустить “Фигаро”. А репетиции по этой пьесе подошли уж к тому топтанью на одном месте, к которому должны были подойти, когда ни Телешева, ни Вершилов уж ничего не могут дать и нужен большой режиссер.

8 декабря 1926 года

В понедельник не закончила письмо, вчера же весь день не была в театре. Потому продолжаю сегодня, милый Владимир Иванович. Вчерашний день пропустила потому, что пошла днем на генеральную к Мейерхольду – “Ревизор” – и так устала от этого спектакля, что вечером чувствовала себя совсем разбитой. Иначе, как издевательством над публикой, этот спектакль назвать нельзя. Немногие из наших досидели до конца, но я решила добросовестно все просмотреть – и поплатилась за это головной болью. Сегодня вечером последняя генеральная, и завтра он выпускает спектакль. До показа был большой интерес к постановке, потому что говорили много о тех выдумках, что ввел в пьесу Мейерхольд. Но думаю, что все это скоро будет развенчано и спектакль не будет давать денег, как прежде этого ожидали. Рассказать коротко о спектакле нельзя, столько там нагромождено всего. И новый текст (частью по первой рукописи Гоголя, частью – изобретения Мейерх.), и новые персонажи: Заезжий офицер, который ходит по пятам за Хлестаковым, и какая-то поломойка, которой Осип говорит свой первый монолог (Осип – молодой парень). А вот разговор городничего в последнем акте с купцами в этой постановке ведется городничим одним, в виде обращения к воображаемым купцам и тем кулькам, рыбинам и окорокам, которые понавалены на столе и диване. Введены в спектакль 10 возлюбленных-офицеров городничихи, которые в ее комнате выскакивают и из комода, и даже – с треском и выстрелом – из какого-то подобия аквариума. Пьеса разбита на 15 эпизодов, примерно по пяти эпизодов в каждом отделении. Мейерхольд называется “автором спектакля”. Конечно, введена музыка. Финал же сделан так: свой последний монолог городничий ведет под неумолчный свист окружающих его полицейских. Сбоку стоит доктор и держит в руках горячечную рубашку. И вдруг с одного конца сцены на другой вереницей в какой-то исступленной пляске проходят все персонажи, потом они переходят в той же пляске в проход перед первым рядом, и в это время сцену закрывает ползущее снизу вверх полотно с громадными буквами – последняя фраза жандарма. Актеры, пройдя перед первым рядом, скрываются в боковой двери. Когда полотно занавесило всю сцену, они все издают визг и бросаются бегом по боковым проходам партера. Обегают партер и скрываются в противоположной боковой двери. Полотно подымается вверх и открывает на сцене застывшую картину испуганных чиновников и гостей, но это все восковые куклы, а не актеры. Сделаны они очень хорошо. Публика аплодирует, и рядом с восковыми фигурами появляются живые актеры. Музыка играет туш, Мейерхольд выходит сам, выводит своих помощников, аплодирует труппе. Да, публику дурачить можно сколько угодно.

Во время этого моего писанья приходил ко мне Прудкин (писала ли я Вам, кстати, что он – теперешний председатель нашего месткома?). Он рассказал мне то, чего я не знала и что его мучит до сих пор. Это телеграмма, которую после премьеры “Турбиных” послал Вам Вас. Вас. и в которой не было упомянуто его имя как удачного исполнителя. Помнится, я Вам писала, что он имел очень большой успех и вызывал аплодисменты среди акта. То, что он не был упомянут в этой телеграмме, было настолько несправедливо, что Судаков обратил на это внимание Вас. Вас-ча, но тот телеграмму не переделал. А вместе с тем Прудкину особенно обидно то, что именно Вам, которому он всем обязан, которого он считает своим учителем, не сообщили об его успехе. Тут были замешаны какие-то личные отношения, как он говорит, тут было заранее обдуманное намерение. Он меня очень просил Вам об этом написать, потому что считает неловким самому Вам об этом писать. И вместе с тем он знает, что и я считаю, что его имя, конечно, должно было быть упомянуто в той телеграмме и что я с радостью сделаю для него все хорошее, что я к нему хорошо отношусь и не обижу его, как Вас. Вас.

Я спросила его об его будущих работах, как идет роль Яго, будет ли он играть Фигаро. Он говорит, что в роли Яго все еще не может разобраться и боится, что ему не удастся эта работа. А Фигаро пока остался за Баталовым. К.С. хотел было, чтоб и Прудкин вошел одновременно в работу, но Баталов, с которым Прудкин дружески переговорил, просил не волновать его вводом дублера на эту роль.

Сегодня у нас общее собрание, скоро должно начаться. Будет обсуждаться кол. договор, который до сих пор не заключен из-за расхождения по некоторым пунктам (особенно в смысле размера отчислений) с месткомом.

Милый Владимир Иванович, когда я на днях перечитала одно из старых моих писем к Вам, я увидела, что обещала Вам послать Положение об инспекции, но не послала. Это не потому, что я забыла об обещании, а потому, что почему-то высш. совет не хочет дать мне разрешение. Я считаю это просто нелепым и продолжала бы настаивать, если б это Положение не утратило бы теперь своей волнующей силы. С уходом старой дирекции, вероятно, будет отменен институт инспекции. Конечно, те права и обязанности инспекции, которые там перечислены, помогли бы Вам разобраться, почему дирекция так категорически отказалась продолжать свою работу, но я думаю, Вы и без этого прекрасно поймете все причины и следствия ввода инспектирования.

На днях Москвин получил телеграфное предложение немедленно приехать в Холливуд для съемки. Предложили центральную роль раввина, запрашивали о пожеланиях вознаграждения. Хотя едва ли Москвин сможет теперь, в начале будущего года (не сезона) уехать из Москвы – он слишком нужен здесь в репертуаре. Но отказа он все-таки не послал, а сам запросил сведения более подробные о характере съемки и возможном вознаграждении. Вот как подписана телеграмма (у нас говорят, что это конкурирующая с Вашей Унартиско фирма): Universal Picture Corporation Universal City California.

Милый Владимир Иванович, почему все телеграммы, что я отправляю на сокращенный адрес (Унартиско), возвращаются мне назад с надписью “Не доставлена. Не зарегистрирован”? Единственную мне не вернули, в которой я писала ответ на Вашу о запросе Ходоровского. Но может быть, и ее Вам не доставили, и меня не известили о возврате? Поздравительные Екатерине Николаевне поэтому я отправила на домашний адрес.

Ваша телеграмма вчера утром прибыла, и я распорядилась вывесить ее у нас над диванчиком и на доске на Малой сцене. Студийцы были ужасно рады получить от Вас поздравление, да еще такое замечательное 3.

Простите за эти приписки на полях. Дамская манера, сама знаю это, так что не смейтесь надо мной.

Бегу на общее собрание и вообще по делам. Сердечно кланяюсь дорогой Екатерине Николаевне, Мише и Бертенсонам. Вероятно, письмо придет к Вам во время “Кристмас Дэйс”*, когда все в Америке будет в зеленых веночках и красных лентах. Желаю всем Вам веселых праздников и крепко-крепко жму Вашу руку. Пусть у Вас все там будет прекрасно, но пусть самым лучшим местом на земле будет для Вас – МХАТ.

Ваша О.Бокшанская

116.

Москва, 11 декабря 1926 года

Письмо № 15

Милый Владимир Иванович!

Посылаю Вам ту фотографию, которая сделала в Москве столько шума. Это про нее рассказал Трушникову В.И.Блюм, сообщив, что Вы обрились. Ясно, что тут недоразумение: журнал, поместивший фотографию, указал, что Вы стоите слева, т.е. что Вы, – с бородой. Между тем это, конечно, И.Толстой 1. Блюм же, знающий внешность И.Толстого, решил, что Вы – тот, что стоит справа, бритый человек. Наш музей включил этот снимок в свои материалы, хотя Н.Д.Телешов понимает, что Вас на этой фотографии нет. Музей очень просит Вас написать, каково Ваше мнение об этом снимке. Они эти строки приложат к фотографии. Отсюда пошли разговоры, что Вы сбрили бороду. А потом я услышала, что об этом же написала в Москву Ек. Ник. Теперь я жду от Вас подтверждения, какой же Вы теперь, и очень надеюсь, что Вы пришлете свои карточки не только музею, но и мне.

Вот дальнейший наш репертуар декабря:

15-го, среда “Турбины” “Прод. славы”

16-го, четв. 3 сп. 10 аб. “Гор. сердце” “Дама-невидимка”

17-го, пятн. “Турбины” “На дне”

18-го, субб. “Турбины” “Прод. славы”

19-го, воскр. утр. “Синяя птица”

веч. “Дядя Ваня” “Битва жизни”

21-го, вторн. 3 сп. 2 аб. “Мудрец” “Елиз. Петр.”.

19-го, кроме утренника у нас, идет утренник в Экспериментальном: “На дне”. Это не халтура, та тысяча р., что будет получена за спектакль, поступает в кассу театра. Это спектакль (закрытый, без афиши) для Бюро пролетарского студенчества, которому мы не можем в нашем репертуаре уделять достаточное количество дешевых мест. Эта организация покупает у нас ряд спектаклей на круг по 1 000 р. (независимо от пьесы; им дадут и стариковский репертуар, и пьесы молодежи) и распространяет билеты по пониженной расценке среди студенчества.

Еще не выяснен вопрос, в какие дни будем играть на святках. Дм. Ив. предлагал играть спектакль 25-го вечером, труппа не хочет, и тогда придется играть в сочельник церковный, т.е. 6 января, чего часть труппы тоже не хочет, те, кто думал пойти в церковь.

Я Вам дала телеграмму о чествовании 7 декабря Второй студии не потому, что думали устроить чествование в этот день, а потом перенесли, а потому, что студия принимала поздравления именно в этот день. Но чествование отложено и, вероятно, состоится 27-го декабря. Сначала дату эту фиксировали определенно, теперь же пошли какие-то разговоры, что надо это празднество соединить со встречей Нового года. А некоторые говорят, что пусть будет празднование 27-го, а встречи Нов. года и не нужно делать. Так до сих пор я и не понимаю, как же это будет. Боюсь, что действительно все скиснут относительно встречи Нов. года и не будет у нас традиционного бала. Это жалко! Мне кажется совершенно невероятным, если в канун Нового года театр не собирается вместе в нижнем фойе.

Я уже писала Вам, что молодежь ужасно была рада Вашей телеграмме. После спектакля группа второстудийцев поехала в кружок и там ужинала – так отметили они свой юбилей.

Вчера наконец было заседание высшего совета на квартире у К.С. (У К.С. доктор определил воспаление дыхательных путей и запретил ему много говорить. Вероятно, потому у него на дому беспрерывный прием разных лиц из театра, причем он говорит без умолку. Однако ему все-таки лучше, сегодня и завтра он выйдет на улицу – на небольшую прогулку, а со вторника начнет приходить в театр и вести репетиции “Фигаро”.) На этом заседании высший совет должен был решить систему нового правления. В правлении утверждены, кроме К.С., Ник. Аф. и Ник. Вас. Егоров. К.С. хотел заведование труппой оставить в руках Мих. Мих., выбывшего вместе с Дм. Ив. и Вас. Вас. из дирекции, но Мих. Мих. категорически отказался. Поэтому самым неясным стал вопрос о заведующем труппой. По мысли Ник. Вас., решено передать заведование труппой реп.-худ. коллегии (председатель Марков, секретарь Комиссаров, члены: Прудкин, Судаков, Завадский, Баталов, Калужский, Горчаков). Коллегия выделяет из своего состава лицо, которое представляет в правлении интересы не только труппы, но и всей художественной части, работает вместе с правлением по всем делам, несет ответственность за дело наравне с другими членами правления (но, видимо, не состоит членом правления) и служит передатчиком по всем вопросам актеров к завед. труппой, т.е. к реп.-худ. коллегии. Таким лицом наметился в высшем совете Судаков. Вас. Вас. предложил Женю, но, ка жется, это большого сочувствия не встретило. Женя будет по-прежнему заведовать репертуаром. Женя думал было обидеться (это сообщаю из частных слухов), но он, по-моему, тогда думал, что будет под начало зав. труппой Судакова, по плану же Егорова, он становится в равное положение с Судаковым по отношению к коллегии: он представляет доклады по репертуару, Судаков по труппе. Судаков же вначале не понял намеченной для него работы и как будто не хотел идти в работу, но вчера, переговорив с Ник. Аф. и больше всего с Ник. Вас., делом заинтересовался и рад войти в работу. Он думает, что именно его коллегия и откомандирует в правление. В труппе, конечно, среди молодежи все это вызывает большие разговоры и волнения. Так как там не знают, как будет построено управление труппой, и поэтому считают, что Судаков будет являться полномочным зав. труппой, – назначение это кажется слишком большим возвеличиванием Ильи Як. Кроме того, боятся его пристрастия к своей родне и друзьям. Думаю, что молодежь ошибается. Илья Як. не будет располагать такими правами, чтоб протежировать своим больше, чем он мог это делать до сих пор.

К.С. хочет, чтоб о перемене выпущен был в театре “манифест” и не позднее завтрашнего дня. Может быть, в этом объявлении еще не будет утвержден Судаков, но обо всем прочем он считает нужным оповестить театр. Объявление это будет подписано всем высшим советом. Думаю, что роль высшего совета теперь сведется к решению крупных вопросов, но не к пересмотру всех мелких постановлений правления, как это было в последнее время в отношении постановлений б. дирекции. К.С. хотел очень крепко привлечь совет к активной работе, даже думали одно время вообще совет сделать тем органом, который управляет театром, но старикам это не понравилось, Вы знаете, как неохотно наши идут на такое хлопотное дело. Я Вам пришлю текст объявления, как только оно будет распубликовано.

Знаю, что сегодня была беседа Ник. Вас. с Дм. Ив. относительно дальнейшей линии в финансах. Но Дм. Ив. пока молчит, к каким соглашениям он пришел с новым управлением, а Ник. Вас. еще не видела.

Прошла пора аншлагов на “Турбиных”. 9 декабря даже был такой невероятный случай, что “Турбины” сделали 3 200. Дм. Ив. этот большой недобор объяснил премьерой “Ревизора” у Мейерхольда. Относительно этой премьеры рецензий еще не было. В “Известиях” Вы, вероятно, прочитали стихотворение Демьяна Бедного “Убийца”, а в “Веч. Москве” вчера была заметка, что тогда-то состоялась премьера, что зал принял ее сдержанно и что отзыв о спектакле будет помещен дополнительно. Можно с уверенностью сказать, что спектакль успеха иметь не будет, пока не слышала ни одного голоса в его защиту. Премьера кончилась у них во втором часу ночи.

Теперь уж “Турбины” пошли у нас в продажу разным организациям (до сих пор это было сделано только раза два и то с большой неохотой). Кроме того, с 15 декабря на этот спектакль будут даваться билеты в Центр. театральную кассу по пониженной цене (понижена на 50%, первые места вместо 7 р. за 3 р. 65 к.). Конечно, мы все уже избалованы аншлагами и потому сбор в почти 4 000 р. на этот спектакль считаем грустным. “Гор. сердце” продолжает делать хорошие сборы. Вчера, правда, в спектакль 1-го абонемента оно сделало 2 700 р. В ноябре мы сделали по 3 773 руб. на круг по обеим сценам. За декабрь еще сводки нет, т.е. за первые полторы недели декабря, но Дм. Ив. говорит, что до сих пор жаловаться не на что.

Самое страшное, что на смену “Турбиным” не скоро придет новая постановка и что эта постановка едва ли сделает то же, что было с “Турбиными”. В театре относительно “Фигаро” считается, что самым большим для пьесы успехом может быть успех “Горячего сердца”, а это для кассы значит на круг по 3 000 руб. Говорят, что едва ли пьеса будет особенно блистать исполнением, больше надежд возлагается на внешнюю сторону спектакля, на блеск головинских декораций и костюмов. И.Я.Грем. выезжает в субботу 18-го к Головину, чтоб к сочельнику привезти остальные 4 эскиза и макет последнего акта. Может быть, когда с актерами займется по-настоящему К.С., будет многое найдено для исполнения. Пока, как мне говорят, не смешно. Много музыки, пения. На сцене заняты все из вокальной части, имеют небольшие рольки, куплеты... Музыку пишет Глиэр. К.С. ставит срок постановки в середине января, мы же все к этому сроку прибавляем три недели опоздания, т.е. считаем, что премьера будет в начале февраля. В спектакле занята вся молодежь, даже не представляю себе, какой же может быть в вечер “Фигаро” параллельный спектакль на Малой сцене.

Писали ли Вам, что Горчаков с нашей молодежью сделал “Льва Гурыча Синичкина”, конечно, не такой блестящий спектакль, как в III студии, но очень приятный. В III студии, помнится, спектакль смотрел Сергей Львович и уговаривал и Вас пойти, но Вы тогда не собрались. К.С. посылал запрос в III студию, может ли наша молодежь ставить этот спектакль на афишу, и оттуда пришел отказ, хотя, как я слышала, до начала работ Горчаков обращался с этим вопросом в студию, и тогда ему ответили согласием. Поэтому наш “Синичкин” пойдет только проданными закрытыми утренниками на Малой сцене и, вероятно, будет использован тоже для проданных спектаклей в районах. К.С. показом “Синичкина” был очень доволен.

Помимо репетиций по “Фигаро” в театре занимаются “Царскими вратами” и “Отелло”. (Прудкин боится, что ему не сыграть Яго, он еще не нашел того, что нужно. Яго, конечно, не будет злодеем и явным извергом.) Как-то на днях мне сетовал Станицын, что вот, мол, Еланской Вл.Ив. написал о фру Карено, а он и не знает, как много мне нужно у него спросить о Бондезене, как я боюсь, что у меня ничего не выйдет с этой ролью. Он, между прочим, великолепно играет в “Турбиных” немца-генерала – всего в одной картине, но играет так, что отмечен одним из лучших исполнителей.

Затем идут репетиции-занятия с Горчаковым и Марковым по пьесе “В буре времен” – это мелодрама, которая делается по роману “Две сиротки”. И “Трахинянки” – работа О.Л.Книппер с молодежью, которую она начала у себя дома вне планов театра, но которая, вероятно, будет показана и, может быть, поставлена на Малой сцене. Ольга Леон. играет там центральную роль 2. “Унтиловск” пока не репетируется до представления автором нового текста. Надеются его получить к понедельнику и в тот же день отправить в Репертком.

В Управлении госактеатрами пока без перемен. Григ. Ал. заболел, как объявлено в газетах, воспалением легких. Говорят, это не так, он болен нервами.

Только что ко мне заходила Ел. Петр. Асланова и показала, что они в музее нашли на той фотографии, что Вы им прислали (встреча в Холливуде) и того господина, что снят на карточке с Толстым, про которого думают, что это Вы, и самого И.Л.Толстого.

Ужасно мне долго теперь надо ждать Вашего письма. Ведь № 7 пропал, а когда еще придет ответ на № 8. Хочется поскорей снова получить вести от Вас. Довольны Вы теперь мной, я пишу часто, как только свободна. Еще раз – до свидания и всего хорошего.

Ваша О.Бокшанская.

Хмелев все ходит ко мне, все высчитывает, когда может прийти от Вас ответ на его письмо. Я рассчитала, что примерно к середине января.

Шлю нежный, сердечный привет Екатерине Николаевне, Мише, Бертенсонам. И Вам тоже, конечно. Можно ли в этом сомневаться?!

117.

Москва, 16 декабря 1926 года

Письмо № 16

Милый Владимир Иванович!

Начинаются для меня дни большой работы. Вчера было первое заседание нового правления. И я там присутствовала, записывая постановления. Теперь надо будет мне сидеть на всех заседаниях, причем Н.В.Егоров хочет так наладить дело, чтоб я являлась как бы докладчиком, т.к. ко мне будут поступать все дела, идущие на разрешение правления. Вообще, как он мне сказал, правление собирается меня использовать вовсю. Состав правления, как я Вам уже писала, – Н.В.Егоров, Ник. Аф. и Судаков. Илья Як., по-моему, отнесся с большой серьезностью и даже с некоторым волнением к тому, что его привлекли к такой большой работе. Вчерашнее заседание длилось 4 часа, так как тут Судаков вводится в курс дел. Конечно, он во многом должен тщательно разобраться, т.к. техника финансовой и административной стороны ему, кажется, мало известна. Даже несмотря на то, что он был директором Второй студии. Протоколы, их составление и исполнение по ним – оповещение частей – буду вести я. Я досиживаю теперь последние дни здесь, внизу, в комнате Дм. Ив. Опять попаду наверх, на мое старое место, которое узурпировано подобедовскими (теперь комиссаровскими) девушками. Там теперь будет такая планировка. В малой комнате правления (быв. кабинет Подобеда) – р.-х. коллегия, Судаков (зав. труппой) и Комиссаров (секр. коллегии и управдел). Большая комната правления, как я Вам писала, разделена на две комнаты перегородкой в том месте, где прежде была занавеска. В первой от входа комнате, первой к кабинету р.-х. коллегии, будет сидеть одна из девушек в помощь Комиссарову, я и Савва, который отдается мне на съедение, потому что он, бывши личным секретарем Вас. Вас., те перь остается не у дел. Он будет исполнять всякие небольшие дела и поручения правления и коллегии. У меня на столе – телефоны внутренней и городской связи и от них отводы в коллегию и в комнату правления, что теперь находится за перегородкой. Там столы Егорова и Ник. Аф. и большой круглый стол для заседаний высшего совета. Таким образом, все правление, коллегия и секретари – все будут вместе. Это очень удобно.

17 декабря

Милый Владимир Иванович!

Продолжаю только на следующий день. Уже шесть часов, и я только что освободилась от целой массы дел. И на завтра еще столько осталось всяких дел.

Когда я открыла ящик своего стола, вскоре после того что отправила Вам последнее свое письмо, я вдруг увидела там вырезку из журнала “Экран” с фотографией. И мне стало так совестно, что в письме я писала: посылаю Вам карточку – и не вложила ее в конверт. Теперь она уже лежит в конверте, чтоб со мной не случалось еще раз такой оплошности. Простите, я была недостаточно внимательна.

Посылаю Вам текст объявления о новом правлении, о котором я Вам уже писала. Оно было вывешено на всех наших досках. Правление начало свою работу, я вчера Вам уже написала про наше первое заседание. Скорей бы только устроиться наверху, а то мне приходится столько раз подыматься туда для разговоров с Егоровым.

Сейчас начались разговоры более усиленные, чем до сих пор, о постройке во дворе театра кооперативного дома для работников. План дома уже сделан Рербергом, который будет его строить. Многое в этом деле уже оформлено, но вот нет еще права на застройку этой площади. Надо возбудить ходатайство перед Наркомпросом. (Это не кооператив, в который звали Вас тогда, до отъезда Вашего, тот по-прежнему предполагает строиться в Брюсовом пер., но пока еще не начинался.) И вот в этом деле есть пункт, который смущает К.С., что в дом, который будет построен в театральном дворе, войдут лица, которые, может быть, через год уже не будут нашими служащими. Есть и опасения у некоторых членов того кооператива, что ссуды для двух домов не дадут, стало быть, ссуду получит та организация, которая будет действовать энергичнее. Словом, теперь, когда надо подписать просьбу в Наркомпрос о закреп лении за кооперативом земли, возникает вопрос, подписывать ли правлению и даже К.С-чу такое заявление. Но тут есть существенное соображение за подписание. Эту площадь хочет использовать и рабфак, находящийся в соседнем доме. И было бы просто нелепо, если б было отказано своим, а рабфаку пришлось бы уступить. К.С. вчера, кроме того, высказал соображение, что без Вашего решения он не может действовать, что на это дело и Вы должны дать свое согласие. Сегодня уже говорилось даже о телеграмме Вам. Но ведь в телеграмме многое не скажешь, не объяснишь всех обстоятельств. Ждать же ответа письмом – т.е. ждать месяца полтора-два, – все сроки пропустим для заявок и регистраций. Думаю, что в конце концов К.С. согласится действовать в интересах членов кооператива, и думаю, что Вы скорей выскажетесь за постройку дома, чем против. А на телеграмму, как мне кажется, Вы бы ответили или “Делайте как знаете”, или “Одобряю”, т.е. одобряю постройку дома. Кроме того, во дворе предполагается постройка новых (на месте старых) мастерских. Завтра по поводу постройки мастерских заседание зав. худож. частью и отдельными частями с Дм. Ив. и Рербергом.

Боюсь сделать письмо слишком толстым и потому здесь с Вами прощаюсь и тотчас же начинаю следующее письмо, № 17.

Сердечный привет дорогой Екат. Ник., Мише и Бертенсонам. Крепко жму Вашу руку.

О.Бокшанская

118.

Москва, 17 декабря 1926 года

Письмо № 17

Милый Владимир Иванович!

Только что успела с Вами попрощаться на страницах 16-го письма, и снова начинаю следующее письмо.

Вот праздничный репертуар декабря:

22-го, среда “Турбины” “Прод. славы”

23-го, четв. “Турбины” “На дне”

24-го, пятн. Спектакля нет

25-го, субб. “Турбины” “Прод. славы”

26-го, воск. утр. “Син. птица” “Синичкин” закр.

веч. “Дядя Ваня” “Елиз. Петровна”

28-го, вторн. “Турбины” “На дне”

29-го, среда 3 сп. 9 аб. “Гор. сердце” “Битва жизни”

30-го, четв. “Турбины” “Прод. славы”

31-го, пятн. “Декабристы” “Битва жизни”

Янв. 1-го, субб. утр. “Син. птица” “Ив.-дурак” закр.

веч. “Гор. сердце” “Дама-невидимка”

2-го, воск. утр. “Син. птица” “Синичкин” закр.

веч. “Турбины” “На дне”

4-го, вторн. “Турбины” “Прод. славы”.

Как Вы видите, три закрытых спектакля, так как открытых мы играть не можем. Я Вам уже писала, что III студия ответила отказом дать нам право на показ “Синичкина”. Я письмо это читала: оно написано исключительно корректно. Они пишут, что для них это очень тяжело будет в смысле материальном, если и у нас будет значиться этот спектакль. Это их боевая пьеса, она да “Зойкина квартира” и делают у них наибольшие сборы. Спектакли, что помечены в этом репертуаре, должны играться, они уже проданы, но вопрос о “Синичкине”, вероятно, еще поднимется, так что считать эту постановку решенной пока нельзя. Может случиться, что она пройдет несколько раз, а потом решат ее не показывать, потому что, по мнению некоторых, даже и закрытые, запроданные спектакли нашего “Синичкина” могут вредить спектаклям III студии. К тому же студия обращается к театру в такой корректной форме, прося не включать “Синичкина” в репертуар Малой сцены.

На днях я говорила долго по телефону с К.С., который до сих пор болен и не выходит на улицу. Для нас это уже страшно, т.к. сегодня пятница, а в воскресенье ведь в репертуаре “Дядя Ваня”. Не говорю уж о репетициях “Фигаро”, в которых актерам с Вершиловым и Телешевой делать уж нечего. Все ждут К.С. Я Вам писала, что он должен был войти в репетиции со вторника. Потом доктор задержал его дома до четверга включительно. Теперь же опять затяжка. У него температура не падает, все стоит на 37.3, и горло заложено. Было в конце той недели какое-то облегчение, теперь опять хуже. Бывают там несколько врачей, но толку от них немного. Доктор Пирогов (Ал-др Павлович), который теперь, кстати сказать, сделался нашим театральным врачом (вместо Нечаева), говорит, что у него в легких неблагополучно, не опасно для него, но неблагополучно, но Маргулис, придворный врач К.С., отрицает это.

Итак, я говорила с К.С. по телефону, и он меня просил Вам вот что написать: нет ли у Вас плана какой-либо постановки на бу дущий год (если Вы приезжаете. Об этом меня все спрашивают, и я всегда отвечаю, что заинтересованность Ваша делами театра и всех нас так сильна, так чувствуется Ваша жадность все знать о театре, что, несомненно, Вы приедете к будущему сезону). Конечно, если Вы хотите ставить пьесу современного автора, то Вы ее не выберете раньше, чем приедете в Москву. Но, быть может, у Вас есть какой-либо план относительно пьесы классического репертуара, тогда хорошо было бы, если б Вы это сообщили, чтоб здесь можно было внести эту пьесу в план будущего сезона. К.С. находит, что должны были бы работаться в одинаковом количестве пьесы и современных, и класс. авторов. Но с современниками – беда. Вот “Унтиловск”! Теперь подан новый текст его, т.е. исправленный, а будет ли он принят? Пьеса К.С-чу определенно нравится, автора он считает одним из талантливейших среди современников, все-таки может случиться, что или пьеса вовсе не пойдет, или она не будет так уж особенно интересна. Сейчас работы по ней совершенно не идут.

К.С-ча очень увлекает идея постановки “Старого Кромдейра”, но только не в переводе Эфроса 1. А вместе с тем Эфр. cтавит резко вопрос о своем праве на эту пьесу и может потребовать себе компенсацию, если пьеса будет отдана кому-либо в перевод и поставлена затем у нас. К.С. говорит, что у него уже сложился известный план постановки, даже внешнее ее оформление. И так, как все это ему представляется, ему кажется очень интересным. Говорит, что считает, что художник, который сделает ее, это единственно Фальк. Между прочим, с ним было ужасно смешно. Рассказываю это, как очаровательный анекдот. К.С., говоря мне о том, что есть такой один художник, который только и может все это сделать, вдруг забыл его фамилию и начинает в телефон приговаривать: “Ну, этот, как его... Вот забыл... Как его?” Я тогда спрашиваю: “А что он до сих пор делал. Может быть, по его работам я догадаюсь, про кого Вы говорите”. Вдруг он начинает страшно смеяться, так что и меня заражает своим смехом, и говорит: “Ну, как его? – Муж моей дочери”. Я стала страшно смеяться, назвав ему Фалька, а он все приговаривает: “Вот видите, как я постарел, какую фамилию забыл”. Замечательный случай.

Кроме того, К.С. меня спрашивал, не знаю ли я Вашего отношения у будущему Муз. студии. Дело в том, что они никак не могут там ужиться в одном помещении, и К.С. говорит, что он только потому во многих случаях относится к ним снисходи тельно, что думает, что Вам нужно, чтоб студия просуществовала до Вашего возвращения. Не будь этого соображения, он бы, вероятно, поставил определенно вопрос о том, чтоб студия на будущий год приискала себе другое помещение. Не знаю, можно ли будет это сделать в отношении студии – лишить ее помещения, – но он так сказал, что был бы счастлив, если б они весной уехали бы в поездку и больше не были бы с его студией в одном помещении. Он мне сказал, что давно еще, летом, Вы дали телеграмму о том, что напишете ему письмо по поводу студии, но письма этого он не получил. Про это неполученное от Вас письмо он мне говорит всякий раз, что мы с ним встречаемся, видимо, это ему больно, что Вы ему не написали. Может быть, Вы будете так добры и напишете, каковы Ваши планы относительно будущего студии. Конечно, я думаю, что в студии мне незачем рассказывать о таком разговоре с К.С., только дело Ваше и его, и больше в него никто не должен всыпаться.

В самой студии, как я слышала, какие-то нелады всего коллектива с Любицким, который в последнюю мою встречу с ним даже говорил о том, что он оттуда хочет уйти. Но может быть, это был только день какой-то его с кем-либо ссоры. Но все-таки, конечно, по всем данным, это теперь дело не первого сорта, как мы привыкли всегда видеть студию под Вашим руководством. И в помещении МХАТ. Жаловался по секрету мне и Протасевич на мелочность и халтурный тон. Между прочим, я дала слово Протасевичу, что буду просить у Вас для него фотографию Вашу. У него, оказывается, нет Вашей карточки, и он очень Вас просит дать ему. Может быть, скоро Вы пришлете мне выговор за приставание к Вам с высылкой карточек, но не могу же я отказать человеку, который так просит и который недавно женился. Сделайте ему этот свадебный подарок.

К.С. поднял со мной вопрос и об Ольге Влад. Дело в том, что Вава довольно часто бывает в театре и со многими стариками ведет разговоры об Ол. Вл. и ее возвращении 2. Много говорила и со мной. А на днях я получила от нее открытку с приветом К.С-чу., которому, как она пишет, она боится написать лично. Я это ему рассказала. Одновременно со мной открытки получили и Москвин, и Подгорный.

Я бы хотела ответить Ол. Вл., но, право, десяти минут свободных нет. И перед ней, и перед Бертенсоном, который так мило меня не забывает, присылает мне такие интересные карточки, мне совестно, что не отвечаю аккуратно, но если б Вы только знали, как я верчусь. И дома почти не бываю, обедаю всегда в театре, и все-таки никак не сладить со всеми делами. Конечно, много времени уходит и на разговоры то с тем, то с другим, всегда по театральным делам, большей частью – по службе. Но ведь такая уж и должность у меня – разговорная, когда приходится давать ответы на всякие запросы. Я уж давно себе заметила, чтоб пересмотреть театральные журналы и послать Вам то, что было в них интересного (кстати, журналы теперь все как-то ужасно посерели, поблекли), и нет времени, никак нет. Боюсь, что Вы не верите мне, думаете, я преувеличиваю, и читаете это с гримасой досады. Пожалуйста, не надо этого делать, правда, я много работаю и сильно устала.

Да, так К.С. говорил со мной об Ол. Вл. Как я и думала, как я и говорила Ваве, Ольге Влад. будет трудновато здесь вначале, потому что такого положения у нее, что было в студии, конечно, не будет. И придется ей сызнова как-то “зарабатывать” себе положение. Конечно, если вернетесь Вы, то ей будет гораздо легче. Но и то – много молодых актрис выдвигается теперь: Тарасова, Еланская, Соколова, особенно последняя, и их любят, и их втягивают в работу. И думаю, будут придираться не только к данным Ольги Влад., но и к ее тону, к ее манере, если она захочет первенствовать. Простите, что я пишу так. Вероятно, я не должна была бы позволять себе все это говорить. Но вместе с тем я говорила это все Ваве, за все свои слова отвечаю и знаю, что основываю их правильно на ряде моих мелких разговоров то с тем, то с другим. И потому пишу так Вам, потому что это отражение многих мнений. Вы можете себе представить, как могут к ней относиться “заслуженные” за то, что она тоже заслуженная, и не заслуженные – опять-таки за то, что она уже заслуженная.

Еще написано у меня на блокноте сообщить Вам, между прочим, что театр приобрел для своих мастерских ленточную и циркулярную пилы, механические, которые приводятся в действие мотором. Это страшно радует постановочную часть, которая всегда мечтала о такой покупке. А теперь с “Фигаро” столько работы для ленточной пилы, что с выпиливанием овалов рукой, как прежде, мастерские бы “зашились” и затянули бы всю работу.

Надо бежать за кулисы для нескольких необходимых разговоров, милый Владимир Иванович. Потому кончаю и сегодня ничего не пишу Вам относительно репетиционных наших занятий, которые идут без больших событий. В следующем письме напишу, как прошла репетиция “Орестеи”, которую я смотрела 15-го.

Сегодня приходил ко мне Грибунин, просил надписать ему конверт для посылки Вам письма. Не знаю, что он Вам напишет, но то, что он Вам написал, меня обрадовало. Старики должны как можно больше думать о Вас.

Сердечный привет милой Екатерине Николаевне и Мише. И Бертенсону, пожалуйста, тоже, с женой, и очень сердечно.

Звонила сегодня несколько раз к Сумбатовым, чтоб узнать, как они поживают и написать Вам о них несколько строк, и все занято и занято – отвечают со станции. И сейчас звонила – тоже безрезультатно. Позвоню на днях и напишу Вам в след. письме, сегодня же не могу откладывать посылки письма.

Шлю нежный привет. Не забывайте меня.

Ваша О.Бокшанская

119.

Москва, 24 декабря 1926 года

Письмо № 18

Милый Владимир Иванович!

Сегодня день Вашего рожденья, и я шлю Вам сердечные поздравления и пожелания. Год назад в этот день я была у Вас в “Авсонии”, помню, как сейчас.

Сегодня сочельник – поздравляю Вас с праздниками, которые уже пройдут к тому времени, когда это письмо придет к Вам. Поздравляю дорогую Екатерину Николаевну и Мишу с праздниками и новорожденным.

Последнее письмо к Вам писала ровно неделю тому назад. Совсем приготовилась писать Вам на второй день после отсылки того письма, но привалила громадная работа, пришлось мысли о письме отложить. К тому же произошло окончательное перемещение комнат правления, реп.-худ. коллегии, секретариата. Словом, теперь окончательно после двухдневного переезда я сижу наверху, за хорошим бюро, все очень “организованно”, как говорит Федичка. Осталось только перевести телефоны из кабинета правления на мой стол, сделать к ним отводы в кабинеты правления и коллегии и сделать от меня звонки в эти кабинеты, чтобы оповещать о телефонном вызове.

Сегодня вообще считается у нас день праздничный, но правление (Ник. Аф. и Егор. и я) решили прийти. Судаков уехал на два дня на дачу. Завтра же уже вечерний спектакль. И потом – как обычно. 27-го – бал Второй студии в помещении Малой сцены. Об этом вывешено объявление, где сказано, что вечер этот является не только праздником, устраиваемом в честь Второй студии, но и праздником единения стариков с молодежью. Днем будет утро, посвященное памяти тех лиц, которые работали для создания школы, ставшей Второй студией 1. Будут там помянуты и живые, и мертвые. Вечером в 8 часов съезд на “бал” с программой и ужином. Все ждут этой вечеринки с волнением, засиделись, хочется повеселиться. Говорят, будет много интересных номеров. Между прочим, будут демонстрироваться все фильмы, какие снимали МХАТ, начиная с поездки в Киев. Недавно был просмотр бальной комиссией этих фильм. И я пошла туда. Можете себе представить, как я вопила, когда увидела Вас на фильме в день 25-тилетия театра. Ведь я ее увидела в первый раз. Увидеть Вас в автомобиле, у театра – это так волнительно.

Кроме того, в понедельник на Большой сцене сделали съемку, шуточную, парада Второй студии, которым командовал Ник. Аф., а принимал Ив. Мих. в жилетке Хлынова, в какой-то невероятнейшей треуголке, верхом на лошади из “Горячего сердца”, составленной из трех сотрудников, покрытых попоной. За Москвиным шли старики – в шлемах, в касках, со знаменем МХАТ. И все это разыгрывалось ужасно смешно. Долго на съемке я быть, к сожалению, не могла, надо было идти работать. Там делали много съемок, которые я увижу только на вечере. После вечера тогда уж напишу Вам по возможности подробно. Из-за этого бала 27-го, кажется, полетит встреча Нового года. Уж не знаю, удастся ли ее устроить. Многие так равнодушны к совместной встрече, что или ее вовсе не будет, или она выйдет неудачной. И у меня пропала охота волноваться и кипятиться из-за этого, хотя и считаю, что нехорошо, если встречи совместной не будет. Вообще люди все так закисли, что о приготовлении к встрече как-то не слыхать. В Муз. студии тоже не будет общей встречи. Во МХАТе Втором – конечно, нет. Какая там дружная встреча, когда идут такие волнения внутри театра 2. Писали ли я Вам, что Анат. Вас. вызвал у себя представителей враждующих сторон: Ив. Ник., Мих. Ал. и Волкова и Дикого. Он к ним держал большую речь, где просил бросить вражду и найти возможность уступить друг другу в чем-то. Правление ставило круто вопрос: чтобы были удалены враждебные элементы. Анат. Вас. против этого протестовал и настаивал, чтобы все остались на своих местах и путем взаимных уступок продолжали бы свою работу. После этого Анат. Вас. прислал в театр труппе большое письмо, где снова проводил те же мысли. Однако как будто большого умиротворения речь и письмо не произвели и дурные отношения продолжаются. Волков по-прежнему хочет ставить “Волки и овцы”, а правление отвечает: ставьте, если найдете нужный кадр исполнителей. Намеченные же исполнители (часть их) отказываются участвовать. Тогда Волков заявляет правлению: заставьте их играть в этой пьесе, а правление отвечает, что заставить оно не может. С репертуаром у них, так же как и у нас, слабо. Им запретили “93-й год”, за который они будут спорить и грызться. Они сами не приняли “Фальшивую монету” М.Горького, объяснив, что пьеса прибыла из Италии слишком поздно. На самом же деле пьеса, по общим отзывам, так слаба, что просто нельзя из уважения к Горькому ставить ее на сцене. “Смерть Грозного” репетируется, но Репертком потребовал, чтобы Грозного играл не Чехов. Играет Чебан, что, впрочем, и всегда было в планах. “Орестея” сборов уже не делает. Да и не может, так как это никому не интересно. На репетиции, которую я смотрела, пьеса как будто имела большой успех, но ведь это были все свои, которые любят приветствовать именно этот театр особенно восторженно. Очень слабо исполнение, есть красивые внешние моменты (многое напоминает в установке “Лизистрату” – сочетание белых лестниц и колонн с синим горизонтом, с красными плащами, установка на лестнице воинов, выход по лестнице из-под сцены). Приятная довольно музыка Крюкова. Но в общем – спектакль не дает кассе ничего, и в прессе отмечен как неудачный (в тех статьях, которые до сих пор появились). И в самой труппе в большинстве случаев спектакль не нравится. Может быть, я ничего не понимаю, но после показа “Орестеи” я считаю, что нам показывать “Прометея” ни в коем случае не нужно. Между тем “Прометей” остался в планах, вероятно, будет сильно переработан К.С. (вернее, будет предложено Смышляеву остаться режиссером и переработать постановку по заданиям К.С., пользуясь помощью режиссеров Судакова и Котлубай) и предположен к показу еще этой весной. К.С. вызвал к себе Вас. Ив. для занятий и Изралевского по поводу музыки. В отношении музыки – перемены еще не известны. Хотят пробо вать Скрябина, но Бор. Льв. думает, что это невозможно и может вызвать большие нападки. Хотят еще пробовать “Прометея” (балет) Бетховена.

В отношении остального репертуара дело обстоит так: на первую очередь постановки Большой сцены стали “Царские врата”, так как “Фигаро”, вероятно, не будет готов раньше февраля. Вчера приехал из Ленинграда Ив. Як. и привез еще 4 эскиза декораций – совершенно необыкновенно красивых и интересных: суд, двор замка (свадьба), комната Марселины и комната графа. Особенно изумительна последняя картина: необычайной простоты и элегантности. Теперь у Головина остался макет последнего действия, который ему сделал Ив. Як., с которого он делает рисунок. Вероятно, это будет готово не скоро, но Ив. Як. говорит, что ему раньше, чем через месяц, и не нужно получить от Головина материалы последнего акта.

Третьего дня и вчера репетиции по “Фигаро” шли у К.С. на дому. А со вторника, 28-го, объявлены репетиции в театре. Рассчитывают, что К.С. к этому времени выйдет. Он все по-прежнему чувствует себя нехорошо, но что с ним, никто из докторов определить не может.

“Царские врата” перешли на Большую сцену по тем же причинам, по каким попали на эту сцену “Продавцы славы” в прошлом году: надо выполнять абонементные обязательства. Как там идет работа и как довольны Нина Ник. и Вас. Ив., – ничего пока не знаю, не пришлось говорить.

“Отелло” репетируется ежедневно, но о переводе этой постановки из планов будущего года в нынешний сезон думать не приходится: это слишком сложно. Кроме того, окончательного согласия на постановку у нас нет: пьеса толкует о ревности, чувстве феодальном. Вот причина отказа.

Решение об “Унтиловске” отложено. Сахновский пока без дела. Думают ему предложить быть вообще режиссером театра, без указания на какую-то определенную постановку, как это было до сих пор по контракту с ним (специально для “Смерти Тарелкина”). В реп.-худ. коллегию же он представил предложение инсценировать “Мертвые души” и поставить. Предложение это нравится высшему совету и К.С.

Для Малой сцены занимаются по мелодраме из времен Французской революции, которую (мелодраму, а не революцию) делает Масс. Кроме того, получено разрешение на “Дядюшкин сон”, который до сих пор репетировать не начали. Это тоже постановка Малой сцены. “Хижина дяди Тома”, о которой в начале сезона говорили много, сейчас почему-то не упоминается. Инсценировку “Дядюшкиного сна” делают Горчаков и Марков.

Не совсем благополучно у нас с “Синичкиным”. Его продали, как я Вам писала, закрытыми спектаклями на 26-е и 2-е янв. Но, вероятно, III студия как-то нажала педали, и к нам пришло запрещение ее играть даже закрытыми спектаклями. Спектакль 26-го слетел, и вместе с тем мы послали снова просьбу о разрешении только в этом сезоне сыграть пьесу раз 10–12 закрытыми утренниками. Мы надеемся на благоприятный ответ. Было бы очень обидно, если б работа молодежи так пропала даром и они не могли бы хоть закрытыми спектаклями поиграть те роли, за которые их похвалил К.С.

Вчера было объявлено заседание коллегии и высшего совета (не полностью, а были Леонидов и Лужский), чтобы решить вопросы дальнейшего репертуара. Это уже второе объединенное заседание. Первое было на днях и было созвано для слушания пьесы Валентина Катаева “Растратчики”. Вчера же высказывались суждения по пьесе. После чтения пьесы я слышала о ней хорошие отзывы из р.-х. коллегии и отрицательные – высшего совета. Но на вчерашнем заседании, как мне сказал Мих. Гер., пьеса почти решена к принятию с коренными ее изменениями. В отношении же пьесы для 10-й годовщины Октября решено так: поставлена будет не целая пьеса, а отдельные сцены, связанные между собой не действующими лицами, а идеей показать Октябрьские дни. Сцены эти будут писаться и представляться в театр несколькими авторами. Конечно, если вдруг в театр будет представлена какая-то пьеса, которая покажется более интересной, чем этот замысел, возьмут ее. Но на это надежды почти нет.

Могу Вам сообщить, что сегодня как раз я передала в Муз. студию выхлопотанное театром разрешение на перевод берлинскому банку остатка долга в 500 дол. по тому летнему обязательству. Люб. мне сказал, что он рассчитывает тотчас же выслать деньги, как только ему дадут такое разрешение. Давно уж я не видела никого из студии. Только вот Люб. был у меня на днях недолго и сказал, что материально все благополучно, жалованье платится в срок, сборы идут почти по смете, с недобором в несколько рублей. Знаю, что получена телеграмма от Ол. Вл. о том, что ответ свой о вступлении в весеннюю поездку она даст через две недели.

От Вас ужасно давно нет писем, уже идет четвертая неделя с тех пор, что пришло Ваше последнее письмо. По моим расчетам, пора бы прийти Вашему письму-ответу на мой № 8.

На днях приходил ко мне Кудрявцев, робеет, и хочет написать Вам, и стесняется. А я ему советую писать. Тогда он говорит: да, непременно напишу, но вот ужасно хочу иметь карточку Вл. Ив., а стесняюсь попросить. Попросите за меня. Я обещала. Ведь Вы пришлете ему, правда? Его зовут Иван Михайлович.

Скоро уж пойду домой: половина третьего. Надо убрать елку, готовить праздник для нашего мальчишки старшего, второй еще мал, ничего не понимает.

Крепко целую дорогую Ек. Ник., всем привет. Вам – самый нежный.

О.Бокшанская.

Третьего дня в здешнем журнале “Экран” была помещена фотография “В.И.Н.-Д. в Холливуде”: Вы, А.Терри и Рамон Наварро. Все с изумлением отмечали: а Владимир Иванович – с бородой??!!

120.

29 декабря 1926 года. Москва

Письмо № 19

Милый Владимир Иванович!

Ваше письмо от 2 декабря получила на два дня раньше предыдущего, от 1 декабря 1. То пришло 26-го. Так что я сперва узнала о том нехорошем настроении, которое вызвало в Вас мое письмо № 9, а потом уж получила ответы на письмо 8-е. Вы мной недовольны, это ясно для меня – и вместе с тем обидно. (Если б можно было написать это в прошедшем времени, как Вы предложили в Вашем письме, вспоминая римские обычаи: Вы были мной недовольны!) Но я ведь не могу это сделать, разве я знаю, каковы Вы сейчас ко мне, может быть, еще более недовольны, чем это было 1 декабря, 2 декабря... Я виновата, я знаю, что не посылала Вам вырезок, поздно послала пьесы, но я не виновата в тех разъяснениях, которые я Вам писала по поводу перемен в нашем управлении: я ведь часто пишу Вам то, что меня просят написать; то один, то другой из “стариков” говорят мне: вот это напишите Вл. Ив. И если я давала та кие пространные объяснения относительно перемен в театре, то, во-первых, потому, что меня об этом просили, а во-вторых, потому, что хотя Вы и пишете, что “все это совершенно ясно”, однако это не было всем ясно, и многие или принимали, или хотели принимать перемену как что-то нецелесообразное и определенно направленное против Ваших интересов. Мне казалось, что я Вам должна рассказать и об этом. Сама же я думала, что именно так Вы и скажете, получив телеграмму: что Вы из Вашего далека решать ничего не можете, стало быть, принимаете к сведению и говорите: “Ол райт”. И очень бы Вы, по-моему, удивились бы, если б Вас вдруг запросили телеграммой, делать такую перемену или нет. Думаю, что Вы тогда написали бы: что же я отсюда могу сказать и решить?

Вы знали, что Вы пишете мне неприятные вещи, но Вы так и хотели – чтоб мне было неприятно, даже больно от Вашего письма. Помните, я Вам говорила, что у Вас бывают периоды исключительного недовольства мной, теперь именно такой период – и даже давно он начался. (И никак не могу написать, как сделал бы римлянин: был такой период, потому что не знаю, как не знала никогда в таких случаях, как и когда он пройдет.) Думаю, что теперь Вы уж получили посланную Вам копию 7-го письма, знаете о всяких семейных событиях, которые мне помешали писать Вам, и даже получили все письма мои, начиная с № 10 и кончая 18-м, которые шли к Вам без больших перерывов во времени.

Вы пишете: “Я испытываю горькое чувство при мысли, как, очевидно, скучно Вам писать, что Вы делаете это так редко...” Мне никогда не бывает скучно Вам писать, но бывают дни, часы, когда я не могу себя заставить писать Вам. Так было, когда я получила 24-го Ваше последнее, от 2-го дек., письмо. Большею частью, когда я получаю Ваше письмо, у меня страстное желание тотчас же писать Вам, не откладывая. А тут казалось, что никакие силы меня не заставят сесть за немедленный ответ. И надо было, чтоб пришло письмо от 1 дек., которое несколько рассеяло это чувство. Может быть, я стала хуже работать, может быть, я не та к Вам, что прежде была, и Вы знаете – почему. Мы с Вами об этом ведь говорили столько, начиная с первого злосчастного разговора в мае, в Космополитен-театре, помните, там, наверху, в той небольшой комнатке, куда столько народу приходило к Вам с разговором на самую волнительную тему. Много было разговоров у Вас со мной после того, после последнего Вашего решения остаться, а крепче в памяти у меня этот первый остался. Помните, в последний наш разговор, на веранде кафе в Берлине, Вы мне сказали: “Моя власть над вами велика”. Это верно, Владимир Иванович, Ваша власть надо мной страшно велика, громадна, и все-таки что-то ведь сломалось тогда, в мае, в Космополитен-театре. Только я об этом никому не говорю, чтоб не давать никому права говорить со мной о Вас иначе, чем позволяю говорить. Простите меня, Владимир Иванович, за этот глупый разговор, за эти глупые, Вам ненужные сантиментальные воспоминания. Давайте говорить о делах.

Вот репертуар.

Январь:

5-го, среда “Турбины” “На дне”

6-го, четв. Спектакля нет

7-го, пятн. 3 сп. 3 аб. “Мудрец” “Елиз. Петр.”

8-го, субб. “Турбины” “На дне”

9-го, воскр, утр. “Синяя птица” “Горяч. сердце”
(в Экспер.)

веч. “Турбины” “Прод. славы”

11-го, вторн. “Турбины” “Прод. славы”.

Стало быть, как я Вам уже писала, за то, что мы играли спектакль 25-го, мы были свободны 24-го весь день и 6 января свободны вечером. “Горячее сердце” играется параллельно с “Синей птицей” потому, что ячейка при Управлении попросила продать им такой спектакль. Мы получаем за него 1 500 р. при готовом помещении. Это не халтура для участвующих в спектакле, а в пополнение кассы театра.

В прошлом письме я писала Вам о слетевшем закрытом утреннике 26-го – “Синичкине”. Сейчас мы получили сведения от Блюма, что нам разрешено играть эту пьесу закрытыми спектаклями, так что утренник закрытый 2-го января состоится.

Сейчас дали перемену: в канун Нового года вместо “Декабристов” идет “Дно”. Это потому, что у Вас. Ив. неблагополучно с глазами (веками), и он не может гримироваться. Вероятно, от гримировальной краски у него сделалась краснота век и болезненность их. Сначала он не придавал этому значения, но потом, побывав у врача, узнал, что ему надо быть осторожным, раздражение век экзематического характера. Поэтому ему играть Николая нельзя.

Пишу Вам уже в десятом часу вечера. Пришлось отложить письмо из-за работы. И все-таки, вероятно, сегодня не успею Вам написать всего, что хочу. Но так как письма посылкой откладывать не хочу, то сдам его сегодня же в контору для отсылки.

Я напишу Вам про наш банкет, который устраивался в помещении на Тверской. Хотя ведь день Второй студии начался в театре в нижнем фойе “Торжественным утром”, которое открыл К.С. (он накануне вышел в первый раз после болезни, играл “Дядю Ваню”) предложением почтить вставанием покойных Муратову, Стаховича и Мчеделова 2. (В нижнем фойе было задрапировано среднее окно, что между портретами Вашим и К.С., так, что портреты Ваши оставались видны. На драпировке повешены были: сверху овальный портрет Стаховича и ниже – портреты Муратовой и Мчеделова. Стояло небольшое возвышение с креслом и столиком для оратора, стояла белая подставка с белой же урной над ней. И полукругом перед возвышением стояли стулья для собравшихся на “Утро”.) Оркестр заиграл марш из “Гамлета”. Многие не могли сдержать слез, К.С. тоже, он был очень взволнован. По-моему, слушать этот марш, траурный марш нашего театра, без слез, без волнения и спазм в горле нельзя. После марша на возвышение поднялся Вас. Вас. и прочел прекрасные записки свои – воспоминания об Елене Павл. За ним – Вербицкий читал о Вахтанге Леваныче и К.С. просто рассказал, не приготовив рукописи заранее, воспоминания о Стаховиче – замечательно рассказал. А потом объявил, что день мы отдали воспоминаниям об ушедших, а вечер отдаем торжеству молодежи и ее слияния со стариками. Изралевский предложил выслушать кантату, специально написанную Глиэром к этому дню для юбилея “Зеленого кольца” (слова написал – и достаточно безграмотно – Гальперин) и приготовленную оркестром и вокальной частью театра. Это пение вызвало дикий восторг всех присутствующих и восторги по адресу бывшего здесь же Глиэра. Действительно, прекрасная вещь – короткая (46 или 48 тактов), яркая, волнительная. Тотчас же стали просить исполнить кантату во второй раз, что, конечно, и сделали и хор и оркестр. Этим закончилось “Утро”.

Вечером ритуал был установлен следующий. Примерно в 10 час. вечера (съезд был назначен к девяти) собрались все в фойе Малой сцены. В зрительном зале были составлены столы буквой “т” (только не с одной длинной палочкой посередине, как это выходит на машинке, а с тремя одинаково длинными палочками, как пишут от руки), верхушкой к сцене. При входе в зрительный зал было устроено громадное зеленое кольцо, освещенное изнутри лампочками, со сходящимися радиусами внутри из бумажных лент с надписями всех работ студии. Через это кольцо первым должен был пройти К.С. Поэтому всей публике предложено было войти, пробираясь вокруг кольца, в зал и занять свои места по запискам на приборах. Зал красиво убрали елками, на сцену вела широкая лестница, а на сцене на большом возвышении стоял трон. Когда все разобрались в своих местах, раздались из фойе звуки труб и предшествуемые двумя трубачами и двумя рындами (для смеху рындами одели Баклановского и Грибкова – двух самых щупленьких актеров) юбиляры “Зеленого кольца” (их 17 человек: Елина, две Зуевы, Молчанова, Литовцева, Петрова, Пузырева, Тарасова, Телешева, Соколова, Баталов, Вербицкий, Гузеев, Истрин, Калужский, Судаков и рабочий Юров) внесли на носилках с креслом К.С-ча. При входе в зеленое кольцо он разорвал бумажные ленты под настоящий грохот аплодисментов. Так его пронесли на сцену, где он взошел на трон. При этом он сказал: “Первый раз сажусь на трон, ей-богу”. И потом начал свою “тронную речь” словами, что он, к сожалению, теперь состоит на положении соломенной вдовы, муж которой в отлучке, так что ему одному приходится со всем справляться и даже прибавить к своему семейству такое множество новых детей. Потом Москвин объяснил, как будет происходить сопричисление юбиляров к сонму стариков. (Да, до этого, конечно, одно упоминание о Вас, один намек уже вызвали дикие аплодисменты всего зала, и музыка заиграла два раза туш.) Сопричисление началось. Справа от К.С. встали старики, слева юбиляры. Ник. Аф. как “один из папаш студии”3 стал подводить по одиночке юбиляров к трону К.С. А в это время Москвин передавал через руки всех стариков К.С-чу специально заготовленные зеленые эмалевые по золоту, именные, с белой эмалевой чайкой кольца. Под пение какого-то греческого мотива, вроде “Аллилуйи”, К.С. надевал на палец юбиляру кольцо и целовал его. Музыка играла туш, и юбиляр переходил в группу стариков. Это проделали 17 раз. (Почему-то, вероятно, от обиды, что на абсолютно закрытый этот вечер пригласили только его жену, но не дочь, не пришел ни на “Утро”, ни на банкет Ник. Григ. Александров, второй папаша студии.) Затем под марш из “Трех сестер” все спустились в зал и заняли свои места. Да, вход К.С. в зал, вернее, внос его, шел под марш из “Дней Турбиных”, который, вероятно, станет маршем молоде жи. В распределении мест за столами был взят принцип смешения стариков с молодыми. Поэтому на центральном месте сидел К.С. и с обеих его сторон сидело по две самых юных наших девушек. С Мар. Петр. Лилиной сидел Судаков, с Леон. Мир. – Еланская, Москвина совсем облепила молодежь. Качалов тоже сидел (он приехал позднее) с Андровской, Лабзиной, Яншиным... Во время ужина играл духовой оркестр (почему-то решили пригласить духовой, а не струнный), и это напоминало какие-то дачные времена или балы в собраниях. Звучал он оглушительно, и смешило это всех сильно. К.С. поднял первый бокал за Вас – и если б Вы только могли услышать, как ревели и бесновались все при имени “Владимир Иванович”! – визг, крик “ура!”, исступленные лица, исступленные руки. Словно всем хотелось, чтоб этот восторг был слышен Вам – далекому, оторванному от нас. Судаков встал с тостом за К.С., потом кто-то – за МХАТ и стариков, старики ответили: “За молодежь!” Москвин вскочил, крича: “Жизни наши – МХАТу!” – Ор, крик, громы “ура!”. Вы понимаете, что сделалось, когда во время ужина стали показывать ленты киносъемок Худож. театра – все: и поездку по Днепру, где многих молодежь узнавала не сразу, где Вы вдруг проходите перед самым аппаратом, смеясь над танцующими вальс. Боже мой, как закричали все, как захлопали в ладоши, увидав Вас, и фильм 25-летия театра, где Вы стоите на автомобиле и говорите речь, а потом идете, такой взволнованный, с таким изумительным лицом, прямо на нас идете, прямо на аппарат. Показывали все картины, и прежние, и те, которые снимали в театре в понедельник, о чем я Вам писала. Те снимки оказались не очень удачными, слишком темны. Но многое вызвало смех и восклицания. В театре ведь довольно много картин: и короткая – К.С. в Америке, и банкет Морису Гесту, и поездка на юг (Тифлис), и шуточная у К.С. в саду в Каретном ряду, с Лужским, Москвиным, Качаловыми и Вишневским. Для молодежи это были новые картины, они страшно всем нравились. Еще во время ужина, к концу его, молодежь начала танцевать тут же, около столов. Когда же кончился ужин, предложили всем перейти в фойе, где тотчас же стали танцевать под рояль. В это время зал очистили, музыкантов покормили, и в зрительном зале начались танцы под оркестр. Кто танцевал, кто сидел в фойе, в курилке, где были прохладительные напитки. К.С. оставался до половины третьего. Я все хотела, чтоб Москвин дирижировал кадрилью, которую танцевали бы все, даже К.С., но это можно было организовать только очень поздно, когда К.С. боялся разгорячиться перед отъездом.

Под оркестр танцевали до четырех часов. Но даже когда оркестранты безжалостно сложили инструменты и ушли, расходиться не хотелось, и снова устроили пляс под рояль – кто умел, садился сыграть. Ужасно было жалко, что не пригласили тапера специального, потому что ведь скучно так: танцевать под среднюю музыку да еще играющую минуты две, а потом пасующую. Разъехались, кажется, около шести.

На следующий день в театре было пусто, все отсыпались. Я в театр вовсе не пришла, тоже отдыхала. Пришла только вечером во время спектакля, да и то не надолго: голова болела, спать хотелось. И только сегодня занимаются все по-настоящему. День прошел в репетиции (первой после длинного перерыва) “Фигаро” с К.С., на Большой сцене, с выгородкой. Если К.С. поправился окончательно и снова не сляжет, репетиции “Фигаро” с ним пойдут ежедневно. Таким сонным состоянием на следующий день после праздника объясняется и посылка Вам телеграммы только 29-го, сегодня. Уж простите нас за слишком большое веселье и неумеренные танцы 27-го, из-за которых, вероятно, у меня и голова раскалывалась.

Как я Вам уже писала, долгое время не был решен вопрос со встречей Нового года в театре. Было время, что считали, что встречи не будет, раз устраивается этот праздник 27-го. Но 26-го, когда К.С. приехал на “Дядю Ваню”, он сказал, что встреча быть должна, что он сам на нее приедет с Мар. Петр., и вчера, кажется, вывесили объявление. Боюсь, однако, что многие, думая, что встречи в театре не будет, уже приняли приглашения в другие места, и что встреча у нас будет малолюдна и мало оживлена. Конечно, о ней я Вам напишу непременно, потому что хотя я и дала обещание поехать к знакомым, куда идет сестра, однако теперь решила встречать в театре.

Сегодня я говорила с Мар. Ник. Южиной об Ал. Ив. По ее словам, он чувствует себя, в общем, ничего. За это время бывали у него ухудшения в смысле повышения температуры (до 37,3), но доктора не видят в этом опасного и объясняют это нервами или желудком, может быть, какой-то “малярийной” причиной. Ему, конечно, трудны всякие выступления, а тут он как-то дал согласие и выступил на диспуте что стоило ему здоровья, и ездил с авторами, с делегацией, к Ал. Ив. Рыкову относительно закона об авторском праве. Он волновался, делал до клад, много говорил и, конечно, устал. Так что после этого, когда ему нужно было играть Фамусова, домашние пытались его уговорить отменить спектакль, но не убедили, и он поехал играть. Однако одышка мучила его только в первом акте, а потом он играл легко и вернулся совсем бодрым со спектакля. Доктор, который его пользует (не Левин, а какой-то другой), у них же и ночует ежедневно, и днем заезжает посмотреть, так что уход за Ал. Ив. прекрасный. Доктора находят, что сердечное его состояние в настоящее время удовлетворительно, сердце с одной стороны нормально, с другой немного увеличено. Аорта (снимок) не разнится от парижского ее состояния (простите, что я так глупо пишу, но ведь Вы понимаете, что я хочу сказать, – это от усталости, уже поздно, и я много сегодня работала). Словом, душевное состояние Мар. Ник., как мне показалось, успокоенное. Все у них дома здоровы и Вам, и Екатерине Николаевны кланяются.

Сегодня прочитала я в “Веч. Москве”, что Колосков уехал на полтора месяца в Сухум. У него действительно было воспаление легких. Его заменяет по Управлению Сорокин. И Марков подписывает бумажки, как я видела. До сих пор не назначен на его место никто. Так что и Большой театр сидит без директора. Говорят, и спецов нет, и нет охотников занять такие каверзные места.

Ваш праздничный привет передаю всем. Но все всегда меня расспрашивают, что Вы пишете о себе, и с недоумением слушают, когда я отвечаю, что Вы о себе ничего не пишете, говорите “пока еще слишком длинно...”4. Почему Вы не хотите написать о себе, о своей работе, о мыслях, которые Вас волнуют? Я всегда говорю: “Вл.Ив. о себе ничего не пишет, он все о нас пишет”.

Я Вам снова напишу очень скоро. Совсем не пишу о Муз. студии, давно-давно никого не видала. Вы меня попрекаете равнодушием к “бедной студии”, но что же делать, когда жизнь здесь отрывает от всего решительно, не только от студии, но даже от родного дома. А сейчас – до свиданья, милый Владимир Иванович. И не сердитесь на меня так часто. Какое ж я совершенство, чтоб от меня ждать многого.

Душевный привет милой Екатерине Николаевне, Мише, Бертенсонам.

Крепко жму Вашу руку.

Ваша Ольга Бокшанская

[1927]

121.

Москва, 7 января 1927 года

Письмо № 20

Милый Владимир Иванович! Первое мое письмо к Вам в Новом году, с которым я Вас так запоздало поздравляю. Но ведь это не уменьшает настойчивости моего желания, чтоб Вам, Екатерине Николаевне и Мише этот новый год удался, “чтобы все пошло легко”...

Я получила недавно записочку Екатерины Николаевны, в которой она благодарит ряд лиц за память и внимание ко дню ее ангела. Я передала все это по назначению.

За время с моего последнего письма я получила одно Ваше – от 8 декабря. Мне хочется ответить Вам и по Вашим письмам и по возможности рассказать полнее обо всех наших делах. Постараюсь все это успеть. Я не писала Вам неделю – главным образом потому, что писала срочную, за отдельную плату, работу. В этом была приятность и узнать предполагающуюся к приему в театр пьесу, и заработать такие нужные здесь, в наших скромных условиях, деньги, и оправдать доверие, что, несмотря на праздники и занятость, я сдам работу быстро. Пьеса, которую я переписывала, “Растратчики” Валентина Катаева. Я о ней писала Вам в письме № 18. Я не посылаю пока Вам ее потому, что она должна быть очень сильно переработана, этого потребовали и старики, и реп.-худ. коллегия. Пьеса эта переделана из повести того же автора и под тем же названием напечатанной в здешнем журнале “Красная новь”, в последних книжках его за прошедший (1926) год. К.С. нашел пьесу написанной очень ярко, остро, хлестко. Но – во многом зелено, а во многом – неприемлемо для нашего репертуара, для нашей серьезной сцены. Всего в пьесе 3 действия (12 картин). Начинается действие в каком-то промышленном предприятии, затем оттуда бухгалтер и кассир попадают в банк за деньгами, оттуда в пивную – и растрата начинается. Идут сцены на бульваре Страстном, в каких-то кабаках и притонах, пьяные герои переезжают в Ленинград, там опять кутежи и разгул. Потом поездка в провинцию, в деревню (на родину кассира), бегство из деревни, где председатель сельсовета подозревает загулявших приезжих в растрате казенных денег. Сцена на харьковском вокзале, где вдруг оказывается, что у героев в кармане осталось от 12-ти тысяч всего 7 руб. Продают пальто и летят в Москву. К этому времени бухгалтер уже невменяем, впадает в безумие. Кассир же, молодой, нелепый, очнулся от пьяного тумана, понимает, что сделал, даже пытается покончить с собой, но его вынимают из петли. Конец тяжелый: дома у бухгалтера. Полное обнищание семьи, убитая горем жена, дети, понимающие свалившееся на них горе, совершенно больной психически бухгалтер. Кассир, который идет в уголовный розыск, чтобы повиниться во всем. Последнее действие всем очень нравится, а я даже должна была удерживаться от слез, когда переписывала конец. Волнительно. Но неприемлема середина – современный разгул, современные притоны. Хотя, вероятно, и несовременные они были нехороши. Тут же очень противно, пошло, грязно все. Р.-х. коллегия надеется, что тут будет переработка полная. За пьесу страшно схватился Судаков. Он будет ставить пьесу – с молодежью. Из стариков он просит одного Москвина, для центральной роли бухгалтера Прохорова. Я спрашивала Москвина, как он к этому относится. Как будто он не прочь играть, роль “самоигральная”, Ив. Мих. может сильно козырнуть. Пьеса пока еще не прошла через Главрепертком, как раз вчера ее туда послали.

Сегодня буду Вам писать по самым различным пунктам, как записано у меня в блокноте в разные дни. Но сперва – репертуар января:

12-го, среда “Турбины” “На дне”

13-го, четв. 3 сп. 7 аб. “Мудрец” “Битва жизни”

14-го, пятн. “Турбины” “Прод. славы”

15-го, субб. 3 сп. 4 аб. “Гор. сердце” “Дама невидимка”

16-го, воскр. веч. “Дядя Ваня” “Елиз. Петр.”

18-го, вторн. “Турбины” “Прод. славы”.

Я списывала этот репертуар со сводной афиши и удивилась, что в воскресенье, 16-го, нет утром “Синей птицы”. Кто-то у нас в комнате сказал, на мой вопрос, что, кажется, группа артистов собирается ехать в Серпухов, может быть, потому и спектакля нет. Я было поверила, но потом все же, усомнившись, позвонила в реп. контору, Нина Серг. страшно удивилась сама. Конечно, утренник должен быть, его по ошибке пропустили в афише, и никто не обратил на это внимания. Теперь возьмут за бока дядю Трушкина, который прозевал ошибку.

Вам удивительно, что у нас “Дядя Ваня” в репертуаре. Как я Вас понимаю. Я недавно пошла посмотреть два акта. По-моему, не следует играть этого спектакля. А вместе с тем как понять, что не только рядовая публика ходит достаточно усердно на спектакль, но даже бывшие недавно на спектакле Сталин и Бухарин ушли в полном восторге и от пьесы, и от идеи, и от исполнения. Благодарили за так прекрасно проведенный у нас вечер, просили передать это актерам. Сталин сказал: “Грубые мы люди, а то нельзя ведь не заплакать в последнем акте”. То же говорил и Бухарин – что трудно удержаться от слез.

А что Вы скажете, когда прочитаете, что постановлено, чтоб Чацкого в этом сезоне, для абонементов, играл Вас. Ив. А так как “Горе от ума” едва ли пойдет вне абонемента, или пойдет раза 2–3, то Прудкин и Завадский сыграют Чацкого максимум по одному разу. Прудкин был страшно огорчен, сообщая мне это. А через день я уже прочла это постановление в протоколе заседания р.-х. коллегии. 8 января.

Милый Владимир Иванович, вчера больше не успела написать Вам, принесли в срочную переписку вариант сцены из “Растратчиков”, и я решила отложить письмо, зная, что вечером оно все равно не уйдет, а на следующий день я напишу Вам еще засветло. Так и делаю.

Вчера я кончила письмо сообщением, что Вас. Ив. будет играть Чацкого. Вчера же вечером он играл на Большой сцене Глумова, и я забегала посмотреть, как это получается. До сих пор “Мудрец” шел на Малой сцене, я как-то туда пошла и пришла в отчаяние от того, как виден возраст и грузность Вас. Ив. Но он и сам это чувствовал и даже заявлял, что на той сцене он больше эту роль не станет играть. По-моему, на Большой сцене все же он уже стар для этой роли, отяжелел, вызывает недоверие к показываемому им “молодому красавцу”, хотя, конечно, играет технически великолепно. Вчера в “Мудреце” в первый раз выступила М.П.Лилина 1. Очень волновалась. Была очаровательна и имела успех. От театра ей в уборной поставили корзину цветов. Вообще “Мудрец”, по-моему, нынешней аудиторией принимается гораздо лучше, чем прежней. Много смеются, смотрят с интересом. Опять были у нас Сталин и Молотов, которые ушли в восторге от игры стариков.

Хочу написать Вам про встречу у нас Нового года. Хотя запись была объявлена поздно, дня за три до самой встречи (ведь сначала думали, что встречи вовсе не будет), все же записалось около полутораста человек. Это считая с родственниками: каждый мог пригласить одного близкого родственника. Программы не было. Как всегда, к 12-ти собрались в нижнем фойе, у накрытых столов. В 12 потушили свет, оркестр проиграл 12 ударов, снова осветили фойе, К.С. сказал “С Новым годом” – и все пошли вкруг столов чокаться. Было мало в этом году стариков: Москвин уехал на халтуру, Книппер приехала позднее, часа в два. Как мне помнится, за столом средним сидели: К.С. и Мар. Петр., Вишневский, Подгорные, Раевская, Николаева... из гостей были Ел. Конст. и Артеменко (секр. Рыкова). Когда все уселись по местам, К.С. поднял бокал за Ваше здоровье. Конечно, тут все завопили, закричали, зааплодировали... Вам было бы радостно услышать, как реагируют на одно упоминание о Вас. Ник. Аф. прочитал обе Ваши телеграммы – и новогоднюю, и ответ на телеграмму нашу с банкета 2. Читались письма от отсутствовавших стариков, пили здоровье Муз. студии (тост К.С.), на что ответил кто-то тостом за студию К.С. После ужина стали танцевать. В это время приехало правление МХАТ 2-го (Чехов, Берсенев, Подгорный, Сушкевич, Бромлей, Дейкун и даже из оппозиции Ключарев и Пыжова. Были, кажется, еще какие-то, я не заметила). Во 2-м МХАТ встречи не было – какая тут встреча, когда до сих пор живут как кошка с собакой правление и оппозиция. Приехал Качалов с женой и сыном, но оставались недолго. За ними заехали Коонен с Таировым, и они все куда-то отправились. Часа в четыре приехали, по приглашению К.С., некоторые друзья из Кремля. И вот тут случилась неприятность, которая испортила весь вечер. Один из наших молодых, Ливанов, наговорил этим приехавшим невероятных грубостей (он был сильно вы пивши, а к тому же давно известен всем как хулиган), и они все уехали. К.С-чу пришлось через день ехать туда и извиняться, посылать цветы обиженным дамам. Словом, история была страшно неприятная и волнительная. В результате от Лив. отобрали все роли и приказали не являться в театр впредь до специального вызова высшего совета. Веселились довольно поздно. Оркестр играл до пяти, а потом танцевали под рояль. Неприятность с Лив. прошла для многих незамеченной, я сама о ней узнала к концу вечера, когда уже мы все перешли в Федину светелку попеть под гитару. Последняя компания – как раз наша у Феди – разошлась около девяти. Сегодня я отправила Вам целую массу вырезок – заметок о спектаклях не только наших, но и 2-го МХАТ, Муз. студии, 4-й студии, чтоб у Вас было представление обо всех. И три последних журнала, в которых особенно интересных сообщений нет, но которые хороши тем, что они последние и продемонстрируют собой вид наших журналов вообще. Теперь я буду паинькой и буду высылать Вам журналы. Вы видите, что меня надо хорошенько разругать, и я тогда принимаюсь за работу. И все-таки я Вас прошу, милый Владимир Иванович: не сердитесь на меня, если я многого не делаю, что должна была бы делать в отношении Вас. Жизнь здесь затягивает, о чем-то забываешь, чего-то не успеваешь... Хотя правду скажу: когда получаю Ваши письма, где ясно чувствую Ваше недовольство мной, мне становится ужасно трудно Вам писать, и вероятно, я пишу так, что Вы сердитесь, читая.

Из посылаемых журналов Вы увидите, что очень хвалят “Любовь Яровую” в Малом. Пьеса Тренева. Он о пьесе своей, когда приезжал сюда, говорил с мучением и тоской. Ему пришлось многое переделать по настояниям, против своей воли, и он только рукой махал, когда я спрашивала, как идет постановка. Нет ни одной рецензии, чтобы критик не вспомнил, давая отчет о “Любови Яровой”, – “Дни Турбиных”. И всегда не в пользу МХАТ. Я сама спектакль еще не видала. Слышала, что была там Ольга Леон. и страшно ругала, но газеты все хвалят очень-очень.

Очень хорошие рецензии получила оперетка “День и ночь” в Камерном театре. Везде хвалили, во всех изданиях. В посланных Вам журналах и о ней есть статьи.

На днях звонил мне Зельдович, спрашивал Ваш адрес, сказал, что он должен Вам переслать какие-то важные не то известия, не то материалы.

Завтра днем празднует свой 20-летний юбилей Шура Митропольская. Празднование у нее закрытое, не ее чествуют, а она устраивает для друзей чай в дамском фойе. Хочу спросить правление, не пошлют ли ей какой-нибудь привет, коробку конфет, что ли?..

Сегодня К.С. обращался с речью к вспомогательному составу. И вот по какому поводу. Из Наркомтруда и из месткома идет требование, чтобы рабочий день актеров, получающих не больше 120 р., ограничивался 6-ю часами, причем спектакль, сколько бы времени актер в нем ни был занят, считается за 4 с половиной часа работы. Стало быть, на репетиции остается полтора часа. За переработку надо платить. Расчет рабочих часов производится за месяц. За жалование надо вырабатывать количество часов, получающееся от умножения 6 часов на количество рабочих дней. Вы сами понимаете, как такое отношение к работе может мешать работе актерской и режиссерской. И так как некоторые из вспомогательного состава, как раз наименее даровитые, выступали в Наркомтруде в защиту этого плана, то К.С. и сказал, что ему такие ремесленники, относящиеся к творческой художественной работе как к работе фабричной, не интересны и что он на них не хочет тратить последние годы своей жизни. Пусть желающие работать по 6 часов в день работают с кем хотят, но не с ним, это ему будет постоянно мешать. Вероятно, в скором времени все-таки у нас введут учет рабочего времени (на репетициях этот учет будут делать пом. режиссера, а для рабочих будут приглашены специальные счетчики), введут хотя бы для проверки, на месяц, чтобы проверить, сколько времени фактически работают те или иные работники.

Вы столько запрашиваете об отчете Муз. студии. Вот что мне удалось узнать, и то не от студийцев. Наш бухгалтер Козлов мне сказал, что студия получила за подписью Экскузовича, на которого надавил НКПрос, строгое требование представить отчет. Но так как в скором времени подобного отчета представить нельзя, то они решили послать немного переделанный летний отчет (копию которого я Вам послала) и письмо с объяснением, что сделать новый и подробный отчет потребует расхода в 500 руб. и 2–3 мес. для его составления, что сейчас для студии немыслимо. И бумага эта, и отчет будут составляться у нас в театре, и я просила непременно сделать одну лишнюю копию для меня, чтобы я могла послать ее Вам. Я все никак не могу добиться по телефону Ка мерницкого, у которого надеюсь разузнать хоть что-нибудь. Недавно видела в театре Баратова, спросила его об отчете, но он мне ответил, что ровно ничего толком не знает, что по этому делу делается.

Баратов приходил к К.С. говорить о праве на постановку оперы “Миг жизни”. Дело в том, что опера эта в репертуаре Оперной студии. И Муз. студия поставила ее в свой репертуар (этого года, просто на афишу поставила). Тогда К.С. вызывал Баратова и спрашивал, почему так вышло, но Бар. сказал, что это только так, для вида поставлено, а что играть они эту оперу не станут. Но теперь, заметив, что Оперная студия “Миг жизни” не репетирует, они стали ее проигрывать и пробовать. К.С. запросил, в чем дело. Бар. мне сказал, что если К.С. запретит им эту постановку, он думает поставить лабишевскую “Соломенную шляпку” с вставкой вальсов Штрауса. Или какую-то комедию “Красная чалма”, текст которой когда-то написал Гальперин, чуть ли не для мамонтовских спектаклей. Как-то был у меня Протасевич и с грустью говорил, что дело с новыми постановками в студии обстоит грустно. И вместе с тем они в марте должны показать новую постановку, должны выполнить абонемент. 13 января у них первое представление “Лизистраты”. Конструкция встала, как сказал Вацлав, плохо, у них сцена меньше самого малого американского театра, в котором мы играли. Вращение конструкции должно происходить при закрытом занавесе, иначе ничего не сделаешь, сцена так неглубока. Я собираюсь, конечно, на “Лизистрату” – Вацлав очень хвалил актерские достижения многих студийцев, говорил, что в работе они выросли.

Вот что мы сделали за декабрь. Сборы, в общем, ниже ноябрьских, но выше сметных. По Большой сцене 3 058.89 (при 2 280 сметных). В ноябре было что-то сверх 3 200. На Малой сцене 587.71 (при 435 сметных). Как видите, очень хорошо, и все-таки мы запутаны из-за долгов. “Турбины” больше уже не делают аншлагов, но дают 3 600–3 800 в вечер. И это притом, что на “Турбиных” теперь уж стали давать билеты и по льготной полосе. Надо, конечно, скорей выпускать новую постановку, а она, вероятно, будет не скоро. Т.е. не скоро “Фигаро”, который может сделать шум своей изумительной обстановкой. По общему мнению, “Фигаро” будет готов не раньше марта. До этого времени войдет для абонементов “Горе от ума” (в конце января) и, вероятно, в феврале “У врат царства”, как теперь будут называться “У царских врат”.

Мы получили разрешение на “Отелло”, “Дядюшкин сон” и “Унтиловск”. “Отелло” репетируется ежедневно, и все верят в осуществление постановки, т.к. ее ведет настойчивый Судаков. “Дядюшкин сон” под режиссерством Вас. Вас. и Котлубай начали репетировать только несколько дней тому назад. В “Унтиловске” пока занимаются чисткой и сверкой текста. Сегодня не был на репетиции Качалов, говорят, он опять попортил себе веки гримом вчера, на “Мудреце”. Ведь он уже давно мается из-за этого, и из-за глаз отменили в канун Нового года “Декабристов”.

У нас предполагается снова открыть “понедельники”3. В этот понедельник будет лекция Пильняка об Японии, только для своих. А вообще на днях ко мне приходил делегат от молодежи, которая хочет начать собрания по понедельникам: попеть, поговорить, сделать какие-то номера капустника, “потанцевать под фортепьяно”4. Как отнесется к этому правление. И правление, и К.С. эту мысль чрезвычайно одобрили, и вероятно, через понедельник будет первое такое собрание с чаем, бутербродами, печеньем, что будут покупать сами организаторы, получая из нашего буфета посуду, самовары и услуги.

Меня осаждают вопросами, вернетесь ли Вы, когда вернетесь, что Вы пишете о себе, о своей работе и о своих видах на будущее. Я всем отвечаю, что Вы о себе ничего не пишете, а все о нас, о наших театральных делах, которые, видимо, Вас занимают ужасно. Право, милый Владимир Иванович, когда же Вы напишете о себе и о своем приезде. У меня есть надежда, что тогда, когда Вы будете отвечать на вопросы К.С. в моем письме относительно Ваших планов постановок будущего сезона.

А наши молодые все говорят: я бы так хотел написать В.И., а стесняюсь, робею... Когда же Вы им напишете? Вы же хотели.

Милый Владимир Иванович, я Вам скоро опять напишу, а сегодня уж не могу больше, устала. Кончаю письмо уже далеко не засветло, ведь из-за работы приходится прерывать письмо и заниматься текущими делами. Крепко целую дорогую Екатерину Ник. и шлю привет Мише и Бертенсонам. Желаю Вам столько радостного и прекрасного, сколько может придумать мое воображение. Владимир Иванович, Вы не должны меняться ко мне, правда?

Ваша О.Бокшанская

122.

Москва, 14 января 1927 г.

Письмо № 21 (Кажется, я верно помню номер, последнее мое письмо было от 7–8 января.)

Милый Владимир Иванович!

Пишу Вам не на машинке потому, что в настоящее время – временно – оторвана от театра. 9-го старший мальчик моей сестры заболел скарлатиной. Вы можете себе представить, сколько горя и сколько житейских хлопот это нам принесло. С того же дня, конечно, я перестала бывать в театре. Только через три дня удалось нам найти сиделку к больному и окончательно изолировать его от тех двух комнат, где устроилась сестра с мужем, со вторым мальчиком, которого она кормит, и с няней. В условиях современной жизни все это наладить невероятно трудно и, конечно, страшно дорого. Но об отправке больного мальчика в больницу не могло быть и речи – тогда можно его совсем погубить. Если б Вы знали, сколько горя принесли нам эти дни и сколько еще впереди тревоги за благополучный исход болезни.

В отношении меня театр решил так: 12-го мне сняли комнату в гостинице “Бристоль” на Тверской, против Елисеева, куда я переехала. Хотя я у больного мальчика с 9-го не бывала, все же из предосторожности театр меня продержит в гостинице тот карантинный срок, который укажет театральный врач, после чего я начну ходить на службу. Жить в гостинице мне придется недель шесть, пока болезнь не кончится и не будет дезинфицирована наша квартира. Я просила Рипси дать мне в гостиницу портативную машинку, чтоб писать Вам, но она не согласилась, боится пропажи и вообще “сжадничала”. Поэтому Вам приходится читать мои каракули.

Мне протелефонировал Вл. Дав. Зельдович, что примерно числа 9-го послал Вам очень важное правительственное сообщение. Ему было бы очень жаль, если б оно пропало, поэтому он просит и меня Вам об этом написать, чтоб Вы дали тотчас же знать, если оно до Вас не дошло. Он хотел его отправить с курьером, но его смутило то обстоятельство, что наши курьеры ездят только до Нью-Йорка и в Калифорнию не попадают. С театральными я говорю по телефону, но сравнительно редко, т.к. там все заняты, поймать их бывает трудно.

Выступление К.С., о котором я Вам писала, его обращение к вспомог. составу вызвало большую бучу в месткоме. У них в тот же день состоялось экстренное заседание, и постановили просить К.С. прийти в местком на следующее заседание. Но К.С. вызвал к себе предместкома Прудкина и имел с ним объяснение, а 12-го собрал снова вспомог. состав и снова обращался к ним с объяснением своих взглядов на ограничение рабочего времени. Как я слышала, окончательной ясности в этом вопросе все-таки не удалось добиться. Затем из президиума совета пришел вызов К.С. прийти к ним, но К.С., ссылаясь на занятость, просил вызывавшего его Шарикяна прийти к нему в театр. На это последовало подтверждение телефонограммой Шар. о вызове К.С. Кажется, К.С. решил на эту вторичную телефонограмму вовсе не отвечать.

Большие дебаты в верхах вызывает вопрос совхоза. На него уже истрачено около 16 000, из них 5 000 покрыто какими-то спектаклями (расходы на совхоз в смету нашу не могут входить и их можно покрывать только сверхсметными спектаклями, а совхоз на много лет еще – предприятие убыточное). Теперь предстоят еще расходы по совхозу, и встал вопрос, нужно ли вообще продолжать аренду. И вместе с тем столько денег уже ухлопано, жаль, если все это пропадет. Не знаю, как у нас решат, но, по-моему, лучше отказаться и потерять уже затраченные деньги, чем завязнуть еще больше с этим убыточным и мало популярным среди работников делом. Есть еще волнительные дела с организацией нашей постан. части, всякие обнаружившиеся недочеты – если не больше, не сильнее можно сказать, но об этом писать не могу. Вы опять скажете: “язык сфер”, а как же иначе быть, Вы, вероятно, многое забыли. Я об этом Вам написала, чтоб хоть чуть-чуть предварить Вас, если разыграется история. Я надеюсь, что меня не долго продержат в этом изгнании в “Бристоле” и что скоро я Вам буду писать прежние письма на машинке.

Вчера получила январский номер киножурнала “Picture Play Magazine” и, читая и просматривая его от доски до доски, поглядывая на заснеженную, морозную (18 градусов) Тверскую, узнаю о холливудской работе и о холливудской беспечной, солнечной жизни. Вы себе представляете, какие тогда мысли волнуют меня. Всего хорошего, милый Владимир Иванович. Пожалуйста, кланяйтесь от меня дорогой Екатерине Николаевне, Мише, Бертенсонам. Вчера я получила письма от Ек. Ник. и Серг. Льв. и скоро им отвечу. Странно, что Серг. Льв. не получил моих, правда, редких, но все же аккуратных и обстоятельных ответов на все вопросы, которые его занимают. Крепко жму Вашу руку.

Ваша Ольга Бокшанская

123.

Москва, 21 января 1927 года

Письмо № 22

Милый Владимир Иванович!

Вот я и в театре. Уже третий день. Так странно сначала входить во всякие дела, когда пропустила 10 дней.

Третьего дня получила Ваше письмо от 2 января. (Подумайте, так быстро, из Калифорнии – в 17 дней!) Из него узнала, что Вы послали перед этим еще одно письмо. А я его не получила. Только начала горевать, как вдруг сегодня утром мне его принесли, оно от 25-го. Как нелепо иногда доходят письма. Там, как и в предыдущем письме, столько интересного для многих у нас в театре. Так как сегодня праздник для актеров, то в театре пусто, как в понедельники 1. И некому почти рассказать о новостях от Вас. Только по телефону обрадовала Хмелева, что Вы его письмо получили и что теперь он может ждать Вашего ответа. Он ужасно рад. А то в том письме, от 2 января, о нем нет ни слова, и он решил, что его письмо пропало. Сегодня же пришло письмо на имя Сластениной от Вас. Оно лежит на подъезде, я видела. Кудрявцев письмо Ваше получил, я Вам, кажется, об этом писала тогда же. Потому что он ходил счастливый, как именинник.

Не только трудно-странно входить мне в работу, но и трудно вспомнить, что уже я Вам написала, что еще нужно написать из того, что было на очереди к сообщению Вам. Эта болезнь у нас дома выбила меня сильно из колеи. И хотя мальчик переносит скарлатину сравнительно благополучно, сестра страшно нервится, на нее жалко смотреть.

Сейчас напишу Вам репертуар, потом, без всякой связи, все, что записано на блокноте, некоторые вещи еще записаны до моего перерыва в службе. А потом, может быть, уже в следующем письме снова начну более или менее связный рассказ о нашей жизни.

Январь:

26-го, среда “Турбины” “Прод. славы”

27-го, четв. 3 сп. 6 аб. “Мудрец” “Елиз. Петровна”

28-го, пятн. “Турбины” “На дне”

29-го, субб. “Гор. сердце” “Битва жизни”

30-го, воскр. дн. “Синяя птица” “Сказка об Иване”
(Эксперим. т-р)

веч. “Дядя Ваня” “Дама-невидимка”

31-го, понед. “Елиз. Петровна”
(шефск. сп.)

февр. 1-го, вторн. “Турбины” “Прод. славы”.

Прошлый репертуар я Вам послала в письме к Ек. Ник., напечатанный в сводной афише. Там не был помечен закрытый утренник, который сыграют параллельно с “Синей птицей” 23-го января – на Малой сцене “Лев Гурыч Синичкин”.

С репертуаром у нас положение действительно грозное. “Турбины”, конечно, еще делают хорошие дела, продаем мы их за 3 800, при продаже в нашей кассе они делают примерно столько же, иногда немного меньше. Но остальные пьесы – гораздо ниже: “Федор” дал (правда, в абонемент) вчера 2 100. Немного больше делают “Мудрец” и “Дядя Ваня”. А главное – нет вскорости ни одной постановки, ни даже возобновления. Предполагалось “Горе от ума” в январе, затем перенесли возобновление на февраль. На февраль же предположены “У врат царства”. В марте – “Свадьба Фигаро”. Но вчера уже К.С. говорил, что “Горе от ума” можно будет дать, вероятно, только в марте. Относительно же “Фигаро” у всех впечатление, что раньше апреля не пойдет. Страшно все еще зелено. Вчера репетировали две сцены в двух декорациях, которые очень хорошо сделал Ив. Як. К.С. вносит, конечно, массу поправок. Надо правду сказать, очень мало чувствуется режиссерской работы в показываемых К.С-чу картинах. Показывает К.С. совершенно замечательно – об этом рассказывают все. К.С. сейчас в меньшей степени занят театром, потому что ему надо выпускать “Тайный брак” на сцене Дмитровского театра. Там уж премьеру откладывают несколько раз. Теперь она назначена на завтра. Слава Богу, после этого он будет посвободнее, так как едва ли сразу начнет заниматься и новой постановкой. Вероятно, ее сначала будут разбирать без него. Кажется, это будет “Дочь Запада”. Или – “Заза”.

Милый Владимир Иванович, Вы просите делать за Вас взносы в профсоюз. Хорошо было бы, если б Вы прислали сюда Вашу профес. книжку (если она Вам там не нужна). Тогда бы я здесь следила бы за тем, чтоб платежи делались и об этом делалась бы в книжке отметка. Если же у Вас этой книжки нет, Вы ее куда-нибудь засунули и никак не найдете, то хорошо было бы, если б Вы дали там в какой-либо газете публикацию об утере проф. книжки Рабис на Ваше имя за № 14762 и это объявление прислали бы мне. Тогда бы здесь на этом основании выдали бы мне дубликат книжки, в которой и отмечали бы Вы Ваши взносы. Обо всем этом мне сказали в нашем месткоме. При этом секретарь нашего месткома Бор. Мих. Монастырев просил, чтоб я непременно послала Вам от него привет. Он только боится, что Вы его не помните.

А помните Вы такого драматурга Чижевского, который приносил в театр свою пьесу, по Вашему отзыву, неплохую. Вы с ним раза два беседовали. Он теперь поставил свою пьесу “Александр I и Федор Кузьмич” в театре Корша. Пьесу ругают в прессе. Я ее не видела.

Вот о чем просила Вам написать Лид. Мих. Коренева. Иола Игн. Шаляпина рассказала ей о своей тревоге за своего сына Федю (Федор Федорович Шаляпин), который находится в Холливуде. Уже довольно давно он ей написал оттуда и пишет, что “сейчас иду к Пола Негри”... И после этого – как отрезало. Она волнуется, что он, быть может, заболел, с ним, быть может, что-то плохое приключилось. И вот Лид. Мих. просила меня написать Вам, не слыхали ли Вы чего-нибудь об этом мальчике – или молодом человеке. Или не можете ли Вы о нем поручить разузнать. Вместе с тем Лид. Мих. просила, чтоб я передала Вам ее сердечный привет и всю ее тоску по Вас, особенно теперь, когда она начинает работать над Достоевским. Она говорит, что теперь, работая над Зинаидой из “Дядюшкина сна”, она пользуется своими записками, что остались у нее после занятий по “Бесам” и “Карамазовым”. Она тогда многое записывала из того, что Вы говорили на репетициях, и теперь этим питается. И конечно, она убеждена, что Достоевского ставить можете только Вы. И ее тайная мечта – что постановка эта будет совсем мало сработана до осени, когда приедете Вы и возьмете ее в свои руки. Вероятно, Князя будет играть Хмелев, а не Лужский и дублером к нему Хмелев, как было предположено, Лужский же будет только режиссером или, может быть, возьмет роль отца Зинаиды (кажется, Афанасий Матвеевич его зовут), которую предполагали дать Александрову.

Бедная Евгения Михайловна! С “Дядюшкиным сном” у нее вышла неприятная история. Когда была назначена первая читка пьесы и она пришла на Малую сцену (она должна была играть, по-моему, Карпухину), Вас. Вас. стал к ней ужасно придираться и все говорил (со своей обычной какой-то намекающе-уклончивой манерой), что уж не знает, как это могут в этой пьесе занимать Евг. Мих., которой уже стукнул “51” годок 2, что непонятно, как можно заставлять Евг. Мих. вдруг играть в конструкции, это так ей не подходит и неудобно ей будет по конструкции бегать... Словом, довел бедную старушку почти до сердечного припадка. Она со слезами рассказывала об этом и после этого случая, и даже много времени спустя, снова говоря об этом, не могла удержать слез и волнения. Прежде чем она не нашла силы успокоиться, она об этом деле не заявляла официально, а теперь недавно была у К.С. и просила ее освободить от работы по “Дядюшкину сну”, так как чувствует, что не находит в себе сил ходить на такие измывательские репетиции. Я ее понимаю, Вас. Вас. извел бы ее и, конечно, у нее нет теперь сил и нервов, чтоб это перенести без трагических для себя последствий.

Помните, я Вам писала за день до моего перерыва в работе о том, что 9 января Шура Митропольская справляла свой 20-тилетний юбилей. Я тогда была у нее на “чае” в дамском фойе. Это был мой последний выход в театр. Это было днем, во время “Синей птицы”. У нее перебывала масса народу, приносили конфеты, торты. От театра были цветы, и кроме того театр принял на себя расходы по устройству этого чая. А вечером (когда я уже не пришла больше в театр), во время “Турбиных”, снова был чай, поздравления... К.С. прислал ей свою книгу и замечательное письмо, такое, что она – сама говорит – героические усилия употребила, чтоб не разрыдаться, слушая его 3. Так что, слава Богу, юбилей был хороший и ее растрогавший.

Я Вам уже писала о том, что у нас снова начались “понедельники”. В первый понедельник был доклад Пильняка об японском театре. В следующий – лекция проф. Флерова о внушении и гипнозе с сеансом гипноза и внушения после лекции. Оба эти понедельника я должна была пропустить. Мне рассказывали, что Флеров и говорил чрезвычайно интересно, и проделал изумительные опыты над примерно 17–18-ю нашими артистами и рабочими. При этом он всех их усыпил и потом выбрал двух наших молодых актрис (вероятно, находившихся в особенном трансе), Вульф и Кокошкину, и проделал с ними ряд опытов: заставил петь, танцевать, внушил, что кожа на левой щеке Кокошкиной нечувствительна и колол ее булавкой. Конечно, нашим это было очень интересно. А танцоры, которые пришли на эту лекцию в расчете, что после лекции объявлены танцы и приглашен тапер, сильно разочаровались. После лекции и опытов начались разговоры с профессором – и так до ночи. В следующий понедельник – 24-го – объявлено, что Пантелеймон Романов прочтет несколько своих рассказов, а потом будут танцы 4.

Вчера у меня был большой разговор с Судаковым и Марковым о Вас, о Вашем возвращении. Дело в том, что во вчерашнем номере журнала “Программы госактеатров” помещена заметка, что Вы сообщили МХАТ, что возвращаетесь осенью. Нам всем интересно, кто дал эту заметку. Обычно информации даю я, иногда Марков, но опять-таки через меня. А это прошло без нас. (Номер этого журнала и еще 4 других завтра я Вам вышлю почтой.) И вот пошел разговор о Вас. Я тут же прочитала Судакову Ваши строки о нем в последнем письме 5. Он был страшно доволен Вашим поздравлением, озабоченно огорчен, что о нем ничего никто Вам не написал, и сказал, что придется тогда ему самому себя расхвалить и написать Вам о себе письмо. Слов нет, он хорошо поставил “Турбиных”, в чем, как говорят, ему много помог автор, все показывавший актерам на репетициях, ибо писал-то он почти живых людей, своих знакомых. Но есть в Судакове все-таки нотка очень большого самомнения. И то, что не ему одному приписывается “Горячее сердце”, и даже поговаривают, что там все сделал К.С., его точит. Во всяком случае, из молодых это самый многообещающий режиссер. И даже те, кто за ним первосортного дарования не признает, понимают, что в нем есть настойчивость, упорство, даже дотошность. И уж раз Судаков взялся за постановку, так она непременно пойдет. И в “Отелло” в этом смысле на него сильно надеются. Маркову, которого я укоряла, что уж ему-то сам Бог велел бы писать Вам, ему, которого Вы и только Вы и привели в театр, совестно Вам не писать. Он мне сказал, что как раз реп.-худ. коллегия хочет написать Вам о будущем сезоне. А я рассказала, что по поручению К.С. запросила Вас о пьесе, которую Вы бы хотели ставить в будущем году. И Марков, и Суд. страшно обрадовались, что такой запрос уже пошел к Вам, что как-то начал театр об этом разговор, и решили подождать Вашего ответа на это письмо мое, после чего и написать Вам.

Милый Владимир Иванович, еще много надо Вам писать, а больше не могу оставаться в театре, надо идти по делу. И сегодня уже больше в театр не приду, ведь сегодня нет спектакля. Очень-очень скоро напишу Вам снова, может быть, даже получите оба письма сразу.

Всего хорошего, милый Владимир Иванович. Поклон от меня сердечный Ек. Ник., Мише, Бертенсонам.

Ваша О.Бокшанская

124.

Москва, 25 января 1927 года

Письмо № 23

Милый Владимир Иванович!

Вот сперва репертуар, а потом масса самых разнородных сообщений, записанных целым столбцом на моем блокноте.

Февраль:

2-го, среда “Турбины” “На дне”

3-го, четв. 4 сп. 6 аб. “Царь Феодор” “Елиз. Петр.”

4-го, пятн. “Турбины” “Прод. славы”

5-го, субб. “Турбины” “На дне”

6-го, воск. дн. “Синяя птица”

веч. 4 сп. 10 аб. “Мудрец” “Елиз. Петр.”

8-го, вторн. 4 сп. 3 аб. “Гор. сердце” “Битва жизни”.

26 января 1927 года

Вот сколько успела я вчера Вам написать, Владимир Иванович! Надо было вставить в машинку спешный протокол правления относительно тех дел по недоразумениям на Большой сцене (участие рабочих в “ролевых”, отпуска декорационной части), о которых я вскользь писала Вам в письме из гостиницы (рукописном). Дело это попало в виде письма, подписанного псевдонимом, в “Рабочую Москву”, у нас же разбирается И.Я.Грем., сделавший доклад в правление. Ввиду долголетней службы обоих распорядителей на сцене, обоих Иванов Ивановичей, им объявится лишь строгий выговор 1. Конечно, в будущем и дело отпусков, и выдача за “ролевые”, в смысле порядка этих дел, будут изменены.

Сегодня Дм. Ив. принес мне показать копию Вашей телеграммы относительно Амторга. Я тотчас же позвонила Люб., про диктовала ему текст телеграммы, спросила, в чем же дело. Третьего дня у меня был Камерн. и говорил мне, что они надеются, что это дело наладится, что они просили Амторг рассрочить им этот долг на два года и надеются на благоприятный результат. Люб. мне сказал, что, по его мнению, все здесь зависит от главы Наркомвнешторга, которому подчинен Амторг. Что по Вашей телеграмме у них сегодня соберется правление и потом оно придет в театр просить им помочь. Просить, конечно, надо Ник. Аф., который тоже в том же учреждении осенью устроил выдачу из таможни вещей.

Люб. мне сказал, что для них, конечно, такое требование убийственно. Откуда им взять денег. В их плане, рассказанном мне и Камерницким, и Любицким, было к концу сезона рассчитаться с актерами и частными долгами (Юст. и Люб.), примерно на 2 000 руб. Если Амторг настаивает, то, конечно, они заплатят ему эти 2 000, но 12 000 – это им не под силу. Как раз в связи с тем, что Вы написали относительно выплаты, в счет Ваших авторско-режиссерских долгов частным лицам, Камерницкий мне сказал, что они рассчитывают заплатить этим лицам долги, так что как будто выйдет, что они Вам платят авторско-режиссерские. Вообще же в их смете этого расхода не было. Теперь же, если придется Амторгу отдать хотя бы две тысячи, то ни частным лицам, ни авторам им не заплатить. Дня четыре-пять тому назад у меня был Люб., и он мне сказал, что он очень крепко стоит на том, что все долги уплатить, кроме недоданных в счет суточных за границей, от которых сами участники поездки отказываются, но что, конечно, в скором времени студия всех долгов выплатить не может, бедна, с трудом откладывает по грошам, чтоб выплатить какие-то свои обязательства. Я писала как-то Сергею Львовичу, что у них премьеры получают 120 руб. Оказывается, я прибавила: у них высший актерский оклад – 104 рубля. Вы представляете поэтому, какая у них экономная смета. Теперь, например, они высчитали, что они не могут ехать в поездку без оркестра, ибо во многих небольших городах даже невозможно собрать мало-мальски порядочный оркестр. Вдобавок, их съедят перерывы между спектаклями, когда будут идти репетиции, и оплата этих репетиций. Повезти с собой оркестр – значит, истратить лишних 10 000. И из-за этого у них чуть не летит поездка. Или актеры должны ехать не на двойной оклад, как предполагалось, а на чуть больше ординарного. В труппе из-за этого волнения, я слышала уже разговоры, что труппа (часть ее, отдель ные члены) говорят, что на такие условия они ехать не могут. Ведь расходы по Москве остаются, на квартиры, на семьи, а жить в поездке, да в здешних условиях, а не с кухоньками и ванными, как в Америке, – сколько это стоит!

27 января 1927 года

Это не письмо, а какой-то дневник получается, милый Владимир Иванович! Вчера вот только что и успела написать Вам, из-за того так мало, что пришлось мне два раза в течение дня пойти в Цандеровский институт. Заболело мое злосчастное колено, которое я разбила еще в Берлине, на первом спектакле там, на “Лизистрате”. Оказалось, что кость цела и благополучна, но в суставах что-то неладно, придется мне с сегодняшнего дня проделать курс лечения электрическими согревательными ваннами. Это поможет, но оказывается, штука эта в суставах теперь уже на всю жизнь останется. Досадно. Но самое досадное, что придется ходить в институт ради этих ванн. Ненавижу лечиться.

Студийцы за вчерашний день к Ник. Аф. не приходили по делу Амторга, и я к ним не звонила, потому что думаю, что они что-то собираются предпринять и смогут сказать мне что-либо не сегодня, а через два-три дня. Так что, надо думать, в следующем письме я Вам об этом напишу.

Я думаю, им несколько неловко теперь прийти к Ник. Аф., потому что до сих пор как-то невыяснен вопрос, с которым Ник. Аф. уж несколько раз обращался к ним. Это о корзинах, еще тогда, в 1925 году, взятых в поездку студии. Когда они вернулись, то попросили, чтоб корзины временно им были оставлены, пока у них будет место для развески костюмов. Это разрешили. Потом театру понадобились корзины для поездки с “Горячим сердцем”, кажется, в Ив.-Вознесенск. Театр запросил студию о возврате корзин. Студия вернула несколько, но попросила остальные оставить пока в ее распоряжении. Потом опять, после какого-то срока, дирекция запросила об этих корзинах. (Тогда начался разговор о поездке на юг, и старики настаивали на возврате корзин.) Студия не ответила на это письмо. Наконец, когда Камерн. был у меня на днях, Ник. Аф. спросил его, почему же они не отвечают на запрос дирекции (еще прежнего состава дирекции), и Камерн. сказал, что для них это ужасно трудно – расстаться с корзинами. У них предполагается поездка, им корзины нужны. Конечно, это не резон, и старики, вероятно, не уступят этих корзин. И во всяком случае, студия должна была бы, уж если хотела задержать корзины совсем для себя, обратиться в театр с просьбой. А так – тянуть, откладывать и надеяться, что дело само позабудется, это уж неловко.

Камерн. мне рассказывал, что их очень обидело выступление, хотя и сдержанное, Рабиновича, помещенное им в “Веч. Москве”. Это заявление я Вам посылаю при этом письме. Произошло все это из-за горизонта, который был достаточно выцветшего тона. Рабинович, который устанавливал у них “Лизистрату”, потребовал, чтоб его перекрасили. Уж не знаю, по невозможности ли достать вовремя нужное количество синей краски, или по нераспорядительности, или по недостатку оборотных средств, но к генеральной репетиции горизонт выкрашен не был. И первый спектакль должен был пойти в этом тусклом горизонте. Студия к этому отнеслась спокойно, т.к. первый спектакль “Лизистраты” был ими продан какой-то организации, так что они считали, что присутствие прессы возможно только на втором спектакле, шедшем через кассу студии. А ко второму спектаклю горизонт уже был весь покрашен. Но Раб., кажется, встретивший на спектакле какого-то газетчика, ужасно распалился и написал это письмо в редакцию. Кстати, у нас Рабинович, вероятно, будет делать декорации “Растратчиков”. Уже был в театре для переговоров.

Камерн. мне, между прочим, сказал, что у него есть сведения откуда-то “сверху”, что Вы приезжаете в Москву в феврале. Сказал мне это с большой убежденностью. Но мне это кажется совершенно невероятным. Я ему так на это и ответила. Неужели, думая быть здесь в феврале, Вы мне пишете 2 января и ни слова о приезде. Но, кажется, мой довод не разбил его надежд.

И рядом с этим – Ваше письмо к Хмелеву (он мне дал его прочесть), в котором есть такие страшные строчки: “Отовсюду, где бы я ни был, я буду следить за молодежью...” Что ж это значило? А у меня было впечатление, что Вам настолько близки все дела театра, что в будущем году Вы непременно здесь будете. В будущем сезоне. И что даже скоро Вы ответите на поставленный Вам К.С-чем вопрос: что Вы хотите ставить в будущем году. Я прочитала на днях копию моего письма к Вам за № 17 и осталась ужасно недовольной тем, как я бледно написала о разговоре с К.С. относительно Ваших пожеланий в отношении постановок будущего года. К.С. тогда так определенно поставил этот вопрос. Надо запросить Вл. Ив-ча, что он хочет ставить, нет ли у него уже плана какой-нибудь классической пьесы и не хочет ли он, чтоб какую-нибудь современную пьесу или место для нее оставили для него. По-моему, в том письме я как-то расплывчато все это написала 2. А у нас в театре на это письмо ждут Вашего ответа и придают ему громаднейшее значение.

То, что Вы написали о “Прометее”, о том значении, какое Вы придавали постановке трагедии на нашей сцене, о Вашей “ставке” на “Прометея”, почти равной ставке “Бориса Год.” в Муз. студии, большей, чем “Смерть Иоанна Грозного” в МХАТ 2-м, произвело здесь громадное впечатление. В конечном счете (не помню, писала ли я Вам это, или это было решено во время моего карантина) было решено, что его надо дать в работу Судакову, Константин же Сергеевич решил заниматься с Качаловым (и даже, кажется, занимался один раз или два). Но после этих Ваших слов, которые я передала К.С., Москвину, Качалову, Маркову, целому ряду актеров, игравших в “Прометее” (Вы же сами понимаете, что от одного этот рассказ о Вашем письме переходит к другому, и тот прибегает ко мне переспросить, как Вы пишете), на последнем объединенном заседании высшего совета и реп.-худ. коллегии 23 января вопрос о “Прометее” был поднят – именно из-за Вашего письма, и К.С. высказался так примерно: из Вашего письма видно, какое значение Вы придавали постановке “Прометея” не только для нашего театра, но вообще для русской сцены, как серьезно Вы относитесь к этому вопросу. К.С. же не чувствует в этой постановке этого и потому боится, что, взявшись за выпуск пьесы, он сделает что-то небольшое, в то время как Вы, имея какой-то грандиозный план постановки, могли бы сделать громаднейший спектакль. То же сказал мне К.С., когда я ему говорила о Вашем письме и цитировала Ваши строки. По всем этим соображениям “Прометей” в плане этого сезона вовсе не значится (план был выработан именно на этом последнем заседании в. совета и коллегии) и считается в постановках будущего сезона, когда, по общей надежде, Вы будете с нами.

Милый Владимир Иванович, если б Вы знали, как я жду Вашего ответа на вопрос о Вас в будущем году. Вы никогда мне ничего об этом не писали, никогда я даже не могла уловить, думаете ли Вы об этом и как думаете. И только тот громадный интерес, какой был у Вас к театру, наводил меня на мысль, что в будущем году Вы будете в МХАТ.

На этом объединенном заседании вот что решено о текущем сезоне. В начале марта на Большой сцене показать (в первую очередь для абонементов, из-за исполнения которых и волнуется театр) “У врат царства”. В конце марта – “Свадьба Фигаро”. В апреле – “Растратчики” в режиссуре Судакова. Пьесу эту я пока Вам не высылаю потому, что она еще не прошла через Репертком, да и менять ее будут очень сильно. Роли уже распределены и прошли утвержденными через высший совет. Роль центральную (я писала вам о Москвине) дали Тарханову. Москвин занят одной из двух центральных ролей в “Унтиловске” (Черваков). Этого растратчика Прохорова очень хотел играть Грибунин, но по состоянию здоровья он не может ее играть, там надо танцевать лезгинку, он не выдержит. Роль второго растратчика – кассира Ванички, которую прочили Яншину, дали Хмелеву. Роль девицы легкого поведения (очень немолодой), на которую намечали Шевченко (она отказывалась ее играть, даже сердилась, что ей все “такие” роли дают), по предложению К.С. дают Мар. Петр. Лилиной, с дублершами Монаховой (??) и Елиной (?). Когда Вы получите пьесу и прочтете ее, Вы поймете мои восклицательные знаки. Остальные роли эпизодические, участвуют персонажи в одной, максимум в двух сценах. Но есть хорошие роли. Заняты в пьесе в этих ролях Коренева, Подгорный, Малолетков, Соколовская, Яншин, Тихомирова, еще много молодежи. “Растратчики” становятся очередной постановкой, на которую можно отвлекать актеров со всех репетиций, за исключением, конечно, “Царских врат” и “Фигаро”. Лид. Мих. в отчаянии, плачет, рыдает: “Дядюшкин сон” отодвигается на будущий сезон, Хмелев получил в “Растратчиках” такую роль, стало быть, он не может репетировать дядюшку. В “Растратчиках” у нее малюсенькая роль княжны Ирен, опустившейся, обнищавшей, дошедшей до улицы аристократки. Это, конечно, ей не интересно по сравнению с ролью Зинаиды. Между прочим, она взяла с меня слово, что я Вам вышлю вместе с инсценировкой – самую повесть Достоевского, чтобы Вы могли увидеть, какие допущены перестановки сцен и даже вставные, не от Достоевского, слова 3. Она этим возмущена и надеется, что Вы, при Вашем отношении к Достоевскому, не допустите таких безобразий. Инсценировку делали Горчаков и Марков.

По плану соединенного заседания “Унтиловск” должен быть доведен до генеральных репетиций. В будущем году постановками первой половины сезона будут “Унтиловск”, Октябрьская пьеса, “Отелло” и “Прометей”. На Малой сцене в апреле должна быть готова постановка “В буре времен” (быв. “Две си ротки”, переделанные Вл.Массом), а в начале будущего сезона “Дядюшкин сон”. Все это я Вам написала по памяти, прочитав третьего дня протокол этого заседания. Может быть, что-нибудь я перепутала, хотя не думаю. Если допустила неточности, в следующем же письме исправлю их.

Кажется, я Вам писала, что Репертком взъелся на нас за то, что мы начали репетировать “Отелло”, не дав об этом знать, не испросив разрешения. По этому поводу Анат. Вас. даже издал постановление для всех театров, что без разрешения Реперткома мы не имеем права включать пьесы в репертуар и что нарушение этого постановления поведет за собой запрещение намеченной пьесы. За “Отелло” пришлось нам биться, ссылаясь на необходимость показать в Отелло Леонидова. Разрешение дали, получили мы даже письмо от самого Анат. Вас., где тот, давая разрешение, все же подколол нас за самовольные поступки.

Я хочу еще раз вернуться к Муз. студии, так как у меня на блокноте записаны два вопроса, про которые хотела Вам рассказать. Во-первых, об их репертуаре. У них со студией К.С. вышло недоразумение из-за “Мига жизни”: Муз. студия поставила эту оперу (я ее не знаю) в свой репертуар на афише, а оказалось, что эта же опера стоит в репертуаре студии К.С. Баратов имел по этому поводу разговор с К.С., и тот уступил ему эту пьесу. Но, по слухам, студия К.С. собирается включить в свои планы “Пиковую даму”, и тут, как мне сказал Баратов, они могут сцепиться, ибо Муз. студия “Пиковую даму” ни за что не хочет выключить из своих планов. Правда, студия К.С. могла этого не знать, ведь план постановки “Пиковой дамы” пришел в американской поездке. Я пишу Вам это для того, что, быть может, Вы захотите просто написать сюда, что эта опера намечена Вами к постановке, если это действительно так. Я надеюсь, что Муз. студия так крепко держится за “Пиковую даму” только потому, что это было Ваше желание поставить эту оперу, а не потому, что она рассчитывает сама, без Вас, поставить эту оперу. Без Вас, по-моему, и не следует браться за оперу, что они могут сделать с ней – без Вас?!

Второе дело – о переработке за лето 1925 г. Помните, ведомость, которая пришла от Дм. Ив., причем вышло, что прежде чем заплатить переработку, надо для оплаты студийцев получить долг Лосского театру (за налог) больше 800 руб. Так как студийцы обо всем этом не знали (ведь в финансовые дела в поездке они не вмешивались, а Ник. Аф. никого в них при уходе из студии не посвятил 4), то я им это сказала, тем более что надо же заключить эту ведомость. Говорила я об этом с Люб. и Камерницким. Они в затруднении, потому что чуют, что с Лосским разговор может встать остро. Он и без того сердится, что его не спросили, хочет ли он играть в “Соломенной шляпке”, а просто назначили. С ним даже, кажется, Баратов вовсе не посоветовался о постановке, а Лосский ведь у них режиссером. Словом, при обидчивости Вл. Апол., да еще при перспективе платить такие деньги, Вы можете себе представить, что произойдет. Поэтому Муз. студия, кажется, хочет просить, чтоб с Лосским говорил театр. Не знаю, пойдет ли на это Дм. Ив., которому в конце концов безразлично, уплатит Лосский или нет. Небезразлично только бедным студийцам, которые, как теперь выходит, общими средствами заплатили налог Лосского.

Писала ли я Вам о затее Баратова с “Сол. шляпкой”? Он собирается поставить этот водевиль, вставив в него куплеты под вальсы Штрауса. Слышала, что в студии есть по этому поводу недовольные, которые бурчат: “С какой стати нам играть комедию, когда нам надо петь!” Баратов мне свой план объяснил коротким сроком для постановки (должна быть готова не позднее 20 марта), скудостью средств на постановку и придуманным им удачным планом, со штучками и трюками. Не знаю, не знаю, как все это будет.

Продолжаю письмо тотчас же, но пошлю в другом конверте, чтоб этот конверт не был толстым.

Ваша О.Бокшанская

125.

Письмо № 2

Москва, 27 января 1927 года

Милый Владимир Иванович!

Только что закончила третью страничку письма, продолжаю, собственно говоря, на четвертом листе, но пошлю продолжение в отдельном конверте, чтоб не были письма слишком увесисты.

Вчера вечером я была в Малом театре на “Любови Яровой” – новой пьесе Тренева. И совершенно неожиданно в последнем антракте встретилась там с Треневым. Он в Москве уже 4 дня, едет в Ленинград о чем-то уговариваться с Большим драматическим, на обратном пути будет снова в Москве. Обещал зайти в театр. Была я с Рипси, на местах Александра Ивановича, которые так любезно предоставляет нам иногда Мар. Ник. Т.е. всегда, когда Рипси попросит. В этом сезоне я была в Малом всего со вчерашним походом два раза. Смотрела раньше “Доходное место”. “Любовь Яровая” мне понравилась, даже несмотря на вообще среднюю игру и на отсутствие Пашенной в заглавной роли. Играла ее дублерша – слабо, вызывая досаду Тренева, – какая-то Колосова. Хотя в своем недавнем письме ко мне Тренев страшно обругал свою “Яровую”, считая, что пьеса эта слабее “Турбиных”, я этого не нашла. Смотрится с интересом, интрига кинематографическая и держит в таком напряжении зрителя, что когда порок наказан, а добродетель торжествует, зрительный зал аплодирует в азарте, не слушая слов исполнителей. И вообще много аплодисментов среди действия. Язык же большей частью настоящий треневский – сочный, яркий, острый. Рада я за Тренева очень – материально эта постановка его балует: идет часто и при аншлагах, как у нас “Турбины”. Очень большой успех имеет в “Яровой” Степ. Кузнецов, как, впрочем, и в “Доходном месте”, как, кажется, во всех своих выступлениях 1. Публика его любит. Играет он нажимисто, но не неприятно, наоборот, заразительно. И глаз у него хороший, сверкающий. Играет роль матроса Шванди. Впрочем, Вы о нем, вероятно, много уже прочитали в рецензиях, которые пошли к Вам. Сегодня одновременно с этими письмами отправляю Вам четыре тетрадки московских театральных журналов. Да, забыла Вам сказать, что в “Яровой” прекрасно играет Костромской профессора Горнастаева, эпизодическую роль, ничего не значащую для общей интриги, но запоминающуюся больше, чем запомнились другие образы.

В посылаемых мной Вам сегодня журналах, в номере 51 “Нового зрителя” (за прошлый год) Вам, может быть, интересно интервью с Берсеневым и Волковым. Я о нем, по-моему, Вам писала вкратце, а теперь прилагаю в подлиннике, потому что в последнем номере “Нового зрителя” есть выдержки из других интервью с представителями МХАТ 2-го. Я пыталась получить номер журнала Рабис, в котором приведено полностью интервью с Чеховым, Диким и Ключаревым, но этот журнал не продается в розницу, а только высылается подписчикам. Наш театр не выписывает его, даже местком почему-то не выписывает.

В “Программах госактеатров” Вы прочтете о “Борисе Годунове” в Большом театре; я этой постановки не видала, слышала же, что Лосский все, что мог, передал из Ваших планов, но что у него ничего не получилось. По-моему, если бы Лосский был порядочный человек, то он должен был отказаться ставить “Бориса” в Большом театре. Он не имел морального права это делать, потому что он украл чужой замысел и выдал его за свой. А теперь хвалят отдельные сцены, сделанные режиссерски хорошо. Что у него постановка не удалась, нет ничего странного. Едва ли можно было рассчитывать в Большом театре осуществить постановку “музыкальной трагедии”, как Вы ее хотели сделать. Но почему Вы раз в письме ко мне написали: “”Борис Годунов” в Музыкальной студии!!!!”...2. Или Вы ошиблись и тогда хотели сказать: “”Борис Годунов” в Большом театре”? И это Вас возмутило?!..

Я опять перескакиваю. Не дописала Вам о Треневе. В своем последнем ко мне письме он мне сообщил, что пишет пьесу и через полтора месяца представит ее в Художественный театр. Просил об этом сказать К.С-чу, а то, как он писал: “Караул! у вас все новые пьесы принимают, мне места не хватит!” Когда я сказала об этом К.С., он очень обрадовался, потому что считает его одним из значительнейших современных драматургов. Я сказала об этом и Судакову, и ему интересно, что представит Тренев. “Пьесу неплохую”, – пишет Тренев. А больше – ни слова. Вчера я его спросила, он больше ничего не говорит, только обещает, что действительно пьесу пришлет. У нас в соединенном заседании говорилось об этом обещании Тренева, и в протокол занесли: “В будущем году поставить пьесу современного драматурга”, а в скобках: “Тренева, Булгакова (тоже, кажется, пишет для нашего театра), Файко... (автор “Евграфа – искателя приключений”)”. До сих пор Тренев не может сжиться с мыслью о крахе “Пугачевщины”. Пишет: “Сколько творческих сил несравненного театра затрачено было – и все даром!” И вспоминает, как чувствовалось, что не удастся, и как он все-таки поверил театру больше, чем себе. Так хотелось бы, чтоб он представил действительно интересную пьесу и чтоб она успешно у нас прошла.

Да, милый Владимир Иванович, если Вы не искали еще Вашей профсоюзной книжки, не ищите ее. Она вдруг нашлась в месткоме, у тамошней машинистки. Я наладила уже все это дело, Дм. Ив. внес или внесет завтра взносы за Вас за истекшие месяцы, и в будущем я буду следить за аккуратным взносом денег за Вас. Отмечаться взносы будут в нашем месткоме.

Сегодня у нас юбилейный спектакль “Мудреца” – пьеса идет в двухсотый раз. Юбиляр – один Вас. Вас.3, которому как сластене относятся конфеты – большая коробка – при письме от правления и К.С.

Большое неудовольствие К.С. вызвал объявленный вечер памяти Чехова. Ведь 30-го годовщина его дня рождения. У нас в театре пойдет “Дядя Ваня”. А 31-го, в понедельник, устраивается спектакль, почему-то в помещении МХАТ 2-го (то есть почему – это понятно. Потому что такого безобразного состава К.С. на сцене МХАТ не допустил бы), как объясняет Ольга Леон., в пользу какого-то технического училища. Однако из вывешенных о спектакле большущих афиш это не видно. Просто написано: “МХАТ 2-й. В ознаменование годовщины со дня рождения состоится литературно-художественный вечер, посвященный творчеству А.П.Чехова, в исполнении артистов МХАТ: нар. арт. Москвина, засл. арт. Книппер-Чеховой, Качалова, Леонидова, Лужского, артистов МХАТ Тарасовой, Молчановой, Михаловской, Бутюгина, Истрина и Прудкина. вступительное слово – Леонид Гроссман”. Затем сцена из второго акта и третий акт полностью: “Чайка” (состав: Сорин – Лужский, Аркадина – Книппер, Тригорин – Качалов, Треплев – Прудкин, Нина – Тарасова, Маша – Молчанова, Шамраев – Истрин, Полина – Михаловская, Медведенко – Бутюгин). 2-й акт полностью из “Вишневого сада” (Раневская – Книппер, Аня – Тарасова, Варя – Молчанова, Гаев – Лужский, Трофимов – Качалов, Дуняша – Михаловская, Яша – Бутюгин, Фирс – Истрин, Прохожий – Прудкин, Епиходов – Москвин, Лопахин – Леонидов), сцена из второго акта “Трех сестер” (Маша – Книппер, Ирина – Тарасова, Вершинин – Леонидов, Тузенбах – Качалов, Чебутыкин – Москвин, Ферапонт – Истрин, Роде – Бутюгин, Андрей – Лужский, Анфиса – Халютина, Федотик – Прудкин), “Калхас” в исполнении Леонидова и “Хирургия” – Москвин и Истрин”. Про последний номер Москвин говорит, что он категорически от него отказался, т.к. у него есть уговор с Грибуниным никогда в Москве не читать “Хирургию” иначе, как с ним, все же “Хирургию” на афишу поставили. Вот и все, что стоит на программе. Отсюда никак не видно, что все это пойдет в чтении, без гримов и костюмов. И я думаю, многие из публики будут разочарованы, так как будут рассчитывать увидеть настоящий спектакль, а не чтение.

На вечер этот никто у К.С. разрешения не спросил, составом он возмущен, считает, что это какая-то халтура, где роли распределялись между небольшой компанией, которая собралась, подходит роль или не подходит, не важно, только бы лишнего исполнителя не приглашать. Афишу эту он велел повесить на стене в своем кабинете, чтоб всегда помнить об этом неожиданном для него ударе со стороны всех членов высшего совета, от которого он ждет помощи, созидания, а не разрухи. Мне кажется, что все эти главные участники вечера сконфужены. Все они говорят о том, что они не думали, что афиша выйдет в таком виде, что они предполагали, что это просто “халтура”, на какую они и согласились. Кто ответствен за этот вечер – на афише не указано. И конечно, публика, читая ее, считает это выступлением МХАТ.

Сейчас снова пересмотрела Ваши два последние письма. Хочу Вам вот что сказать: я, вероятно, плохо рассказала, если Вы поняли, что Баратов сидел в первом ряду на премьере. Он сидел, кажется, в ряду 5-м, 6-м, там его место. Но выходил он раскланиваться к первому ряду. Я этим хотела сказать, что он был не на сцене, а тут, внизу, около первого ряда, спиной к дирижерскому пульту, вот так примерно.

Алла Константиновна была тронута, что Вы о ней вспомнили. Она по-прежнему живет во дворе театра, у нее две маленькие комнаты. Сын ее хворает уже два месяца, была корь, теперь какие-то болезни в горле. Ее муж – один из участников этого предполагавшегося кооперативного дома, секретарь правления. Но, как говорят, с этим домом ничего не выйдет. Нам нужно для постройки получить ссуду, а это очень трудно. Теперь пошла тенденция соединять жилищные кооперативы чуть ли не по 50 кооперативов, и им сразу какие-то суммы давать. Я толком этого не знаю, мне только сказали, что в этом месяце или в феврале это должно решиться и что шансов на постройку мало. Алла Конст. по этому поводу огорчается, мечтала, что у нее будет квартира. В отношении работы надеется на Ваш приезд, на возобновление работ по “Прометею”, где она – хоть и дублерша – все мечтает сыграть Ио. Из-за этого дублерства в период прометеевских репетиций было много скандалов и бабьих дрязг, но Коренева все же осталась основной исполнительницей. Это ей обещал К.С. и обещание свое сдержал, хотя немало под нее подкапывались и хоть и сама Лид. Мих. иногда начинала сильно нервничать и нервить К.С-ча.

Роль старика в “Продавцах славы” вычеркнута. Почему – не знаю. Я до Вашего письма и не знала, что такая роль существует. Не читала пьесу, принимала ее в том виде, в каком она идет у нас. Я Вам послала ведь не тот экземпляр, который играется у нас; в нашей постановке приняли комбинированный перевод Бинштока и Матерна и еще двух лиц. В этом же переводе, что я послала Вам, пьеса идет у Корша, называется “Торговцы славой”.

Я давно уже хотела написать Вам о Дм. Ив. В одном письме Вы недоумевали: почему ушла вся дирекция, не для того ли, чтоб очистить место новым ставленникам, и неужели театр расстается с Дм. Ив. Не знаю, догадались ли Вы теперь, что все дело-то разыгралось из-за Дм. Ив. И в то решительное заседание, результатом которого явилась смена правлений, Вас. Вас. даже предлагалось: остаться с Мих. Мих. на прежнем положении, и только как член правления (но не как зав. финчастью) вошел бы к ним Егоров. Но Вас. Вас. категорически против этого запротестовал и предпочел уйти, чем быть в другом составе дирекции. Поведение же Мих. Мих. было как-то странно. К.С. вызывал его к себе и предложил остаться заведующим труппой и членом правления. Мих. Мих. согласился. А на следующее утро отказался и даже уверял, что он и не соглашался накануне. Но так как была опасность, что Дм. Ив. в один прекрасный день уйдет сам, не желая оставаться только в зав. финчастью (он сам об этом говорил), то пригласили одно лицо, совершенно новое, для того чтобы он познакомился с ведением нашего финансового дела. В случае ухода Дм. Ив. этот Алексей Федорович Неутриевский вступит в его должность. Он большой спец, служил в ВСНХ и в свое время (при Малиновской, кажется) в Актео. Дм. Ив. на это согласился. Вообще, конечно, Дм. Ив. не остается спокойным, и какие-то подводные течения оттуда, снизу, идут. Но правление старается парализовать их, до сих пор удачно. Вначале, конечно, не могло быть спокойно и после перемен у нас внутри, а теперь как будто жизнь налаживается. Дм. Ив. попросил разрешения совместительствовать в других местах, указав на Большой театр и УГАТ. Высший совет разрешил ему службу в Большом театре, но нашел нежелательным его участие в работе Управления госактеатрами, потому что тогда ему будет трудно быть представителем театра. При совместительстве в другом учреждении ему понизили оклад, теперь он получает не 300 (как заведующий), а 200. Если совместительство он бросит, то, конечно, оклад ему снова будет доведен до 300.

Конечно, Дм. Ив. не может без критики относиться к деятельности теперешнего правления. Конечно, у него есть друзья, которые тоже находят, что перемен не надо было делать. Но я думаю, что все наладится, что работа будет идти хорошо и гладко. И если Дм. Ив. действительно не будет смотреть в лес и не будет всовывать палки в колеса, то почему бы жизни театра не идти так, как она шла при прежней дирекции.

Вы видите, я уже начинаю делать опечатки. Устала, Вы только подумайте, какое громаднейшее письмо наконец я Вам написала. Еще несколько мелочей – и пора прощаться.

За последние дни прибыли письма на Ваше имя, которые я вскрыла. Одно от какого-то Сергея Григорьевича Евсеева, который кем-то у нас служил – давно. Потом был Вами уволен, как он пишет – неизвестно за что (письмо крайне почтительное). Он поздравляет Вас с 25-летием театра и спрашивает, за что же Вы его так обидели и уволили. Второе – из Киева, от “артиста-педагога Андрея Семеновича Стронского”. Просит Вас помочь ему материально, потому что Вы это можете. Едва ли когда-нибудь (по тону письма) Вы его видели, знали. Обоим я ответила, что Вы находитесь в годичной заграничной командировке.

На днях видела Софью Витальевну. Она в добром здоровье, сама мне сказала, что сначала ее волновали перемены в нашем театре, а теперь она успокоилась, видит, что это никак не было направлено против Вас, и Вы это, судя по письмам Ек. Ник., сами говорите.

Да, что я хотела Вас спросить. Когда я читала Ваше письмо к Хмелеву, мне почему-то снова почудилась Ваша непримиримость к старикам, их осуждение. Показалось мне это? Или у Вас было какое-то недоброжелательство к ним, когда Вы писали то письмо? Мне показалось, что и Хмелев это почувствовал, потому что он не всем давал читать письмо, многим сам читал то, что находил нужным. Потому что такое письмо могло вызвать большие разговоры, большие передряги и волнения в нашем актерском мире. Я никому не сказала об этом письме, тем более что оно написано не мне. У меня были смутные чувства, когда я читала некоторые фразы. Может быть, я неверно поняла. А уж последние строчки, о которых я Вам уже писала, совсем меня расстроили. Милый Владимир Иванович, что же мне отвечать, когда меня спрашивают о Вас. Столько народа спрашивает, всегда подсаживаются в буфете, подходят в коридорах. Есть люди, которые, видя меня, тотчас же вспоминают Вас и начинают расспрашивать. Я всегда так крепко говорю, что Вы приедете, что, конечно, об этом скоро начнется переписка с Вами. И как все хотят знать о Вас там, в Калифорнии. Что Вы делаете, как Вам там нравится. Не то, что Вам там нравятся розы и пальмы, и кипарисы, и тепло, а как Вас увлекает работа там, с кем Вы занимаетесь. Нравится ли Вам работа в кино? Правда ли, что Вы там ставите фильм? Десятки вопросов. И все кончают всегда просьбами непременно передать от них приветы. Я обещаю. Но вот о двух я Вам напишу, потому что дала слово, что приветы от них пошлю “персональные”. Это Лиза Тюремнова, которая перешла в драматическую группу, и Борис Львович, который страшно много работает, перебегает в один вечер с Большой сцены на Малую, потом опять обратно, и так иногда до шести раз в вечер. С ним мы много-много говорили о Вас. Сейчас как раз в Москве гостит его жена Нина Ник., которая вышла замуж в Ленинграде. Борис Львович переживал сначала это очень больно, потом как-то привык. Вероятно, теперь опять всколыхнулась прежняя боль.

Вы только подумайте, сколько я Вам сегодня написала. Прерывать письмо приходилось часто – и все-таки громадное какое получилось.

Пожалуйста, скажите Екатерине Николаевне, что Вы никаких сплетен не устроили, что Вам ничего и не надо было разбирать и разъяснять, что если она будет ко мне добра и снисходительна – она будет замечательная дусинька Екатерина Николаевна. И скажите, что я желаю ей много-много хороших вещей. А Мише и Бертенсонам кланяйтесь, пожалуйста.

Что ж, до свиданья, Владимир Иванович? Ну, скажите мне, буду я писать Вам в будущем году письма, или буду ходить на доклад, или, может быть, на доклад ходить не буду, потому что Вы возьмете себе другого секретаря, но все-таки увижу Вас в коридорах, в зрительном зале, в нижнем фойе?.. Помните, как Вы около четырех выходили после репетиции, как Вас ловили жаждущие и алчущие, какими счастливыми отходили от Вас люди, когда Вы говорили им хотя бы чуть-чуть добрые слова. Неужто Вы по всему этому не скучаете, не тоскуете?.. Или Вы не умеете скучать? Не хотите уметь скучать? Всего хорошего, милый Владимир Иванович.

О.Бокшанская

126.

Москва, 4 февраля 1927 года

Письмо № 25

Милый Владимир Иванович!

Неделю уж Вам не писала, даже восемь дней, и скучаю без письма Вам. Хочется писать, а времени нет. Хочу ответить на Ваше письмо от 6 января, что получила на днях, и нет возможности. Больше всего, кажется, выбивает из колеи обязательный ежедневный поход в Цандеровский институт на электризацию. Ухожу около часу, возвращаюсь около трех (из-за очередей на электризации в гардеробной института пропадает много времени). А часы это все боевые, когда в театре надо было бы сидеть и делом заниматься.

Вот репертуар дальнейший февраля:

9-го, среда “Дни Турбиных” “Прод. славы”

10-го, четв. “Дни Турбиных” “На дне”

11-го, пятн. 4 сп. 2 аб. “Мудрец” “Елиз. Петр.”

12-го, субб. “Дни Турбиных” “Прод. славы”

13-го, воск. утр. “Синяя птица”

веч. “Горячее сердце” “Битва жизни”

15-го, вторн. “Дни Турбиных” “На дне”.

В первоначально выпущенном репертуаре в воскресенье вечером были намечены “Декабристы”, но заменены “Горячим сердцем” потому, что Вас. Ив. боится испортить снова себе глаза гримированием. Он и “Мудреца” теперь не играет, за него играет Ершов. Вероятно, если Вас. Ив. и поправится, все равно Глумова будет играть Ершов, Вас. Ив. не хочет больше играть эту роль. “У врат царства” все время репетируют на Малой сцене (на Большой – “Фигаро”), уже в костюмах и гримах. В день проходят примерно по два акта. Я еще ни разу не была там, опять-таки из-за Цандеровского института. Жду, когда перенесут репетиции на Большую сцену. Вы в последнем письме спрашиваете: кто Иервен, кто профессор. Иервена играет Синицын (Вы его у нас не видели, конечно. И вряд ли знаете по Незлобинскому, кажется, театру?). Профессор – Ник. Аф.1.

На “Фигаро” тоже очень давно не заходила. К.С. все это время репетировал ежедневно, только сегодня пропустил потому, что вечером у него соединенное заседание высшего совета и реп.-худ. коллегии. Вчера он сказал, что четыре акта он “свалил”, осталось разработать последний. В пьесе масса пения, танцы, игры – по-моему, сейчас спектакль растянут примерно до двух часов ночи. Конечно, придется сильно сокращать, когда репетиция пойдет всей пьесой. К.С. я сказала о Ваших строках относительно “Фигаро”, и он попросил меня прочитать ему непосредственно из Вашего письма все, что Вы пишете об этой вещи 2. Я ему, конечно, и про Вашу записку относительно Москвина и Мозжухина сказала, и про Ваши две строчки об “Унтиловске” – всем ведь интересно знать Ваше мнение о каждой вновь принятой пьесе. В Вашей фразе об “Унтиловске” (“об “Унтиловске” не пишу, т.к. автор, говорите, переделывает?...”) Иван Мих. увидел, что пьеса Вам не особенно понравилась. Между прочим, передавая Ив. Мих. то, что Вы писали о приглашении Мозжухина, я спросила его, не кажется ли ему, что ему надо написать Вам, ведь Вы проявляете столько внимания к нему и его делам. И он сказал, что непременно напишет, хотя как-то чувствует себя неловко, сконфуженно, как же написать, какие слова найти: именно ему написать Вам как-то конфузно. Так мне кажется, может быть, ошибаюсь. Когда я сказала о том же Леонидову, он ответил мне, что считает Москвина обязанным написать Вам, что он бы, Леонидов, на месте Ив. Мих. непременно написал бы.

Сегодня пришло от Вас письмо Грибунину, я его видела внизу, на подъезде. Он Вам послал в один день с моим письмом № 17, на которое я жду ответа от Вас. Стало быть, ответ скоро будет, не так ли?

Я Вам в прошлом письме писала о чеховском вечере в помещении 2-го МХАТ. Вот как было с этим: К.С. предложил послать устроителям письмо с предложением, чтобы пьесы шли в том составе, в каком игрались в последнее время в МХАТ или в утвержденных театром вечерах “халтуры”, и чтобы устроители обратились с просьбой к таким исполнителям участвовать в вечере. Тем ничего не оставалось, как подчиниться, т.к. в случае неисполнения предложения театра вечер был бы отменен. Но кому-то, вероятно, все же было неприятно это вмешательство К.С. И Лид. Мих., которую пришлось пригласить на “Три сестры” и “Вишневый сад”, довели на репетиции до того, что она с репетиции ушла и от участия в вечере отказалась. Роли Евг. Мих. (Анфиса и Полина) были вовсе вычеркнуты. Вечер состоялся и имел, как говорят участвующие, большой успех. Театр был полон.

Завтра и послезавтра днем в МХАТ 2-м генеральные “Дела”. Вероятно, я пойду послезавтра. Это спешный выпуск новой пьесы, так как “Орестея” не делает никаких сборов и идет очень редко.

На днях пришла телеграмма от М.Геста на имя К.С. – предложение в Америку (те крупные города, где мы были уже, и Калифорния), на обратном пути заехать в Лондон – с февраля будущего года. Обусловлено в поездке присутствие К.С., Москвина, Качалова и Книппер, и Миши Чехова. Репертуар: “Федор”, “Три сестры”, “Вишневый сад”, “На дне”, “Ревизор”, “Горе от ума”, “Горячее сердце” и три новых постановки (???!!!).

По тому, что Гест был у Вас в начале января, я думаю, что Вы об этом уже знаете. Может быть, этих гестовских желаний о количестве пьес или о Мише Чехове не знаете, но, вероятно, Вы с ним говорили на тему поездки “стариков”, когда он был у Вас. К.С. как будто отнесся к поездке отрицательно, Москвин, Лужский, Качалов, Леонидов как будто за поездку, но, во всяком случае, об условиях надо списаться. Все, конечно, понимают, что столько пьес, да еще таких громоздких, везти нельзя. И надо же знать, какая гарантия и какое количество актеров везет Гест. Вероятно, скоро будет послан Гесту ответ, после обсуждения снова с К.С. и высшим советом. Беспокоит и вопрос, кто же и кто же останется здесь. О телеграмме знают пока только самые верхи, в труппе это неизвестно. Взбудоражит всех. Вы себе представляете, как многим из молодежи хочется поехать, наслушавшись рассказов о прежних поездках “стариков” и Муз. студии?! Милый Владимир Иванович, напишите, что же Вам говорил Гест об этом. Вы подумайте, как скупо Вы пишете: “Третьего дня обедал у нас Гест...” И все. А мы здесь строим догадки: как Вы встретились, о чем говорили, чем он занят теперь, как он занят нами, что он собирается делать в будущем сезоне... Между прочим, меня все спрашивают, не пишете ли Вы мне об Ол. Влад., о которой мы уже давно ничего не знаем. Слышали от Вавы, что она расшиблась, была больна, теперь поправилась. Знаю, что Ваве она написала, что вернется, может быть, весной, и, во всяком случае, осенью.

За последние дни у нас все вводы в “Турбины”, и все приходится смотреть спектакль. Не помню, писала ли я Вам, что бедный Кудрявцев натрудил себе связки (у него несмыкание связок), и ему запрещено говорить громко. Его роль Николки в “Турбиных” уже неделю играет Вас. Орлов. После Кудрявцева Орлов и не юнкер, и не молод, и очень нервен, почти истеричен. Потом заболел Вербицкий, и так как в “Продавцах славы” сына Башле играет или Орлов (занятый в “Турбиных”), или Синицын – официальный дублер Вербицкого в роли Тальберга, то в первый день болезни Вербицкого Тальберга играл Судаков, который вообще может сыграть любую роль в “Турбиных”, кроме Елены, конечно. Он сыграл неплохо. А на следующий день играл уже Синицын, играл страшно нервно, в каком-то дергающемся и дергающем тоне. Смотреть его было почти мучительно, каково же было играть с ним. К тому от волнения он почти все перезабыл, товарищи ему подсказывали на сцене. Сегодня новый ввод: Алешу Турбина вместо Хмелева играет Судаков. Это волнует всех. Хмелев так хорош в этой роли, так его все любят и вообще, и как Алешу, что представить себе другого Алешу ужасно трудно. А вместе с тем мечта Судакова сыграть эту роль. Он даже обращался в реперт.-худ. коллегию с просьбой, чтоб К.С. его просмотрел в этой роли на закрытом показе и выпустил дублером Хмелеву, в очередь. Но решено было сохранить первоначальный состав “Турбиных” до тех пор, пока возможно. Потому что публика ведь идет не только на пьесу, но и на всюду расхваливаемую игру определенных актеров. А тут случилось, что и у Хмелева со связками, с горлом нелады, и ему надо себя поберечь, а не надрывать голос по четыре раза в неделю в сцене “Гимназии”. Вот и пришлось ему уступить роль Судакову. Этот ввод не внезапный, Судакову дали репетиции две. К тому же он как режиссер знает всю пьесу, мизансцены великолепно. И наконец-то волнуется по-настоящему, что играет. А то ведь у Ильи Як. спокойствие завидное, анекдотическое.

Вчера наконец-то попала я на “Лизистрату”. И поняла, что Рабинович послал такое письмо в редакцию газеты. Трудно даже представить себе, во что превратилась та великолепная установка. Сцена более плоская, неглубокая, чем самая неглубокая из американских театров, что мы объездили. Белые колонны, их перекрытия почти впиваются в горизонт – хотя и густо-синий, но какой-то явно холщевый, составленный из кусков. Теснота на сцене ужасная – от установки. А когда набьется весь народ – просто повернуться негде. И еще вчера был спектакль со многими отсутствующими, как мне сказали за сценой. Действительно, из знакомых дам не было Кемарской (хворает) и Полозовой. За Полозову коринфянкой была Крутова – очень хороша и жива. Установка хотя и не вращается, все же стоит на этих коричневых деревянных ужасных подставках. Я знаю, что Рабинович настаивал, чтоб установку сняли с подставок, но студия не могла на это согласиться: она надеется, что в по ездке будут такие театры, в которых можно будет играть с вращением установки. Лизистрату играла Белякова, Колонику – Гундобина (как на гастроли, т.к. от последнего акта должна была уйти, ведь она служит в МХАТ и обязана была прийти на последнюю картину “Федора”). Поэтому в последнем акте “Мир” должна была читать в первый раз Ля-Туш. Волновалась ужасно, но прочла славно. Вместо Саблуковой – Грубэ. И только теперь стало ясно, как подымала тон всех народных сцен Саблукова. Остальные все те же. Только спартанский дуэт поют Бушера и какой-то мне не известный. Пьеса кончается гимном, “Пускай же девы молодые...” уже не идет. При этом в афинских послах впереди идет не Сеня Рахманов, он идет вторым, а Кинезий – Саратовский, который говорит и некоторые слова (“Я умираю от охоты”, “О мире надо нам договориться” и т.п.), а в момент общих объятий подходит к Лизистрате и стоит с ней на коленях во время гимна. Так что она уж больше не вздевает руки в молитве, а тоже вместе с мужем поет “Мы славим бога Аполлона”...

Вы читали рецензии о “Лизистрате”? Все это верно: спектакль стал тусклым. Публика как будто и смеется во время акта, но после закрытия занавеса энтузиазма нет, аплодисментов нет, нет подъема. Студия явственно утеряла душу, вдохновение, то, что делало ее живой, волнующей. А кроме того, по-моему, спектакль потерял вот то целомудрие, ту изумительную непосредственность, которая была в нем на нашей сцене. И так и выпирают штучки Баратова, которые перенимают Рошет и подобные ему (Рошет играет роль Цитринника, который в студию не вернулся, о нем напишу после) – с вздергиванием туник, с подчеркиванием двусмысленных положений 3. И этот слабый смолинский стих еще пересыпан отсебятинами 4, т.е. своими словами в массовых сценах, которые (свои слова) слышны явственно в зал и так много сору приносят в пьесу. То, чем актер должен жить в данную минуту, он говорит громко, так же громко, как действующее лицо свое реплику. В то время как встречаются в последнем акте мужья и жены, на авансцене идут восклицания: “Где ты, мой милый? Где ты был? Ну, расскажи! Пусти меня! Подожди!”. Из всех спектаклей (я видела до сих пор “Анго” и “Карменситу”) – это самое неудачное возобновление. Так чувствуется, что из зрительного зала за спектаклем не было и нет контроля. Я подумала вчера: сколько бы блокнотов исписали бы Вы замечаниями во время такого спектакля! За сценой встретила нескольких студийцев, они меня очень славно, душевно встречают (правда, не все, у некоторых ко мне чувства повернулись в дурную сторону, как к изменнице, что ли, или это они и всегда так ко мне относились?). Спрашивают, что Вы пишете, не пишете ли мне о них, когда Вы вернетесь...

В студии, как я слышала – уже в театре, у нас, – не все хорошо, даже просто все нехорошо. Всем вертит Баратов и – как и полагается – Муся Грубэ. В новой постановке “Соломенная шляпка” Баратов играет жениха, Грубэ – невесту. Говорят, Грубэ вводится в роль Периколы как дублерша. Словом, то, что Вы предсказывали, то и случилось. Кто дружит с Мусей, тот получает роли. (Передаю, быть может, преувеличенные сплетни, но что слышала, то и говорю.) Я бы не хотела только, чтобы Вы кому-нибудь это сказали или прочли, могут пойти обиды и сплетни.

Но вот что недавно мне уж не как сплетни, а как факт передавали относительно их дел. Началось все из-за той переработки за лето 25-го года, о которой я Вам писала в прошлом письме. Лосский на вопрос о налоге заявил, что действительно за него такой налог заплачен был, но он вовсе не считает себя в долгу перед студией, наоборот, он считает, что студия ему должна гораздо большую сумму, т.к. Вл. Ив. обещал ему, что он получит вознаграждение особое за поездку, в которой он был обделен. Это вознаграждение он считает, кажется, в 2 000 р., так что считает, что студия ему должна за поездку, кроме уплаченного налога, еще 1 200 руб. Студия же сейчас в большой от Лосского зависимости и согласна на какие угодно льготы ему, только бы он не сердился. Во-первых, у него вышли какие-то обиды, что ему дали роль в “Соломенной шляпке”, не спросив, хочет ли он ее играть. Во-вторых, он связан с Большим театром и категорически отказался ехать в поездку с конца марта. (Он теперь зам. зав. худож. части Большого театра.) И вдобавок запрещает и Беляковой ехать в поездку, а тут уж студия попадает в безвыходное положение. Правда, если не поедет Лосский, Лариводьера будет играть Рахманов, а вице-короля – Камерницкий. Но если Белякова не поедет, Вы понимаете, что с ними будет? Белякова дает слово, что не подведет и поедет во что бы то ни стало, даже не обратит внимания на угрозу Лосского развестись с ней. Словом, каша ужасная. А студия, правление, не хотят его раздражать, всё хочет уладит миром. И конечно, для слаженности спектаклей ужасно хочет, чтоб он ехал в поездку. И конечно, уж и не мечтает получить какую-то там свою переработку за лето 25-го года, пускай пойдет в уплату налога Лосского, только бы показать ему, что студия рада всячески ему быть приятной, так пусть и он к ней будет благосклонен. По-моему, стыдно все-таки ему, получающему такие деньги в Большом театре, платить свой налог грошами бедных людей. И требовать себе уплаты каких-то обещанных ему денег за поездку в то время, когда все получили только то, что им платили в Америке по ведомости, и получили-то там гораздо меньше его. Вы всегда за него заступались, может быть, и теперь найдете его правым, а мне он противен за все это. Да еще плюс – его (только подумать, его) “Борис Годунов” в Большом!

Я спрашивала, как обстоят дела с отчетом Муз. студии (спрашивала у А.А.Козлова, составлявшего отчет). Он мне сказал, что такой краткий отчет (как я Вам послала в копии) сделан заново, с исправлением некоторых сумм и передан в УГАТ. Вероятно, он будет признан недостаточно подробным. Но пока как-то отписались, т.к., собственно, через УГАТ он пойдет в Наркомпрос. Когда я читала К.С. Ваше письмо о “Фигаро”, он со мной снова стал говорить о студии, о Вашем взгляде на нее. Его студия сейчас идет очень хорошо материально, делая по 2 100 на круг. Имеет хороший успех у публики. Я в воскресенье днем была у них на “Онегине” – полный зал, громадный успех. Правда, их постановки все – новость для широкой публики, а Муз. студия должна пробавляться своими старыми постановками. Но у них впереди новые постановки, а у наших – если с Баратовым – то какие же постановки ждут их!

К.С. мне сказал, что несколько человек из Муз. студии просятся к нему, но он сказал, что если и примет, то только с Вашего разрешения. Кажется, в первую голову просится к нему обратно Галя Горшунова. Я спросила К.С., какие следующие постановки в его студии. Он назвал “Богему” и “Майскую ночь” и спросил меня, правда ли, что Вы хотите ставить “Пиковую даму”. Я сказала, что да, в поездке Вы говорили об этой постановке как об интересной для Вас. Снова К.С. мне сказал и о “Прометее”, то, что я Вам уже писала в прошлом письме. Сегодня приходил ко мне Баклановский, помните его, такой маленький, черненький, играл служку в “Пугачевщине”. Он попросил меня достать ему Вашу карточку и послал ее к Вам для подписи при толстом письме. Теперь боится, что письмо пропадет и он останется без ответа. Я ему надписывала конверт, сказала, что у меня рука легкая.

Одновременно высылаю Вам последние журналы. В одном из них Ваша карточка с К.Фейдтом. А журнал “Рабис” – старый, в нем то интервью с представителями 2-го МХАТ, о котором я Вам писала. Я журнал этот все-таки раздобыла. Я хотела Вам еще написать о Цитриннике, он меня просил об этом. Я Вам как-то написала, что его в студии не приняли. Нет, оказывается, в конце концов они соглашались его принять, только считали, что он должен принести извинения за опоздание “старикам”-студийцам, основному ядру. Он по разным практическим соображениям было пошел на это, но потом его дела устроились, и он не только не пошел на это собрание, где он должен был извиняться, а вышел из состава студии вовсе.

Милый Владимир Иванович, с Сумбатовыми недавно при мне говорила Рипси, я ее просила разузнать о здоровье Ал. Ив. Мар. Ник. сказала, что все очень хорошо теперь и что в конце ноября она послала Ек. Ник. большое письмо. Передайте, пожалуйста, нежный поцелуй от меня Ек. Ник. и сердечный привет Бертенсонам и Мише. Желаю Вам радостных дней, чудесных дней. До свиданья.

Ваша О.Бокшанская

127.

Москва, 12 февраля 1927 года

Письмо № 26

Милый Владимир Иванович!

Вчера, когда шла на Малую сцену смотреть генеральную “У врат царства”, мне подали Ваше письмо. Так что читала его, уже придя в помещение студии. И конечно, взволновалась, потому что что-то неуловимо враждебное, какое-то неуловимое отталкивание себя от театра увидела в Ваших словах. Не знаю, смогу ли написать Вам, сумею ли сказать, как все это мне тяжко.

А теперь о “Вратах царства” – как о фактах, а не о чувствах.

С пьесой этой вышло так. Во вторник 8-го К.С. был позван смотреть показ. Думали, что он внесет свои поправки, потом Нина Ник. будет опять заниматься, и в начале марта пьеса войдет в репертуар. К.С. же оказался так спектаклем доволен, что приказал выпускать в пятницу 11-го и субботу 12-го генеральными для “папы и мамы”. Но в репертуар ее нельзя было уже поставить раньше 23-го, т.к. репертуар уже выпущен. По этому стали строить планы, как бы использовать эти оставшиеся до премьеры 10 дней. Решено было (т.е. предложено К.С-чу) дать одну репетицию для каких-нибудь учебных заведений – вообще кому-то подарить, а потом 20-го в воскресенье продать закрытый утренник, начав его часа в два. Тогда Гаррель сыграет в “Синей птице” Свет и подойдет на генеральную ко второму акту. А то иначе обе наши исполнительницы – Гаррель и Еланская – заняты в “Вратах”. При этом еще не было решено, пойдет ли пьеса 23-го еще на Малой сцене или уж будет перенесена на Большую и дана для 1-го абонемента. Нина Ник. настаивала на показе на Большой, между нами говоря, из-за внешности Вас. Ив., который грузноват на Малой сцене. Да там и освещение невыгодное. Он вблизи за кулисами выглядит моложе, чем при рампе. Реп.-худ. коллегия, напирая на желание “усилить престиж Малой сцены”, предлагала провести показы (первые спектакли) на Малой сцене.

Все это были планы вчерашнего дня. А сегодня все полетело. И вот из-за чего. Вас. Ив-чу совершенно запрещено гримировать глаза. А он не удержался и провел под глазами две черточки. Гриму это не помогло, но к вечеру у него уже покраснели и вспухли веки, и сегодняшняя генеральная слетела – теперь не знаем даже, когда же она будет дана.

На вчерашней репетиции, по моему и почти по общему мнению, первым номером прошла Еланская. Она была просто очаровательна. И я думаю, что Вы бы сказали, что она делает то, о чем Вы ей писали.

У нее такая непосредственная веселость, такая обаятельность, такая живость, такой прекрасный нерв, что она вела сцены и весь интерес был в ней. Нисколько мещанства. И все время жаль и досадно за нее, что Карено ее не замечает, что Бондезен такой пошлый, а ей кажется, что это – настоящее. И очень красивая Еланская – при совсем легком гриме. Красива своей сияющей молодостью и в простом платье первых двух актов, и в немного более нарядной блузке третьего, и в последнем акте – в красном платье, в широкой шляпе. Она наслушалась уже похвал достаточно и ужасно рада, что я обещала написать о ней Вам.

Про Вас. Ив. не пишу. Во-первых, Вы себе ясно все представляете; во-вторых, я ему так часто на сцене не верю. Очень хорошо играет Ник. Аф. профессора, его хвалил и К.С., и смотревшие. Опять нервится и дергается сам, и дергает зрителя Синицын в Иервене. А Гаррель очень мила в роли фрекен. Станицын, откровенно говоря, мне не понравился. Он играет квинтэссенцию пошлости и вульгарности и внешне, и во внутреннем рисунке роли. Играет с нажимом, вылезал из спектакля. Хотя про него и говорят, что он “жирный кот”, но ведь нельзя так вот на первый план этот “жир” и эту “кошачью подлую повадку” и выставить. Правда?

Нет, всех лучше Еланская, хоть ей еще надо хорошенько выграться. Но она согревает спектакль, интересно тогда, когда она на сцене; когда ее нет – ждешь ее появления 1.

Судаков ходит гоголем, гордится своей Клавдюшей. Сам он только что сыграл давно желанную роль Алексея Турбина. Сыграл хорошо, ничего не скажешь, но, по-моему, того, чем подкупает всех Хмелев – обаяния, – у него нет. И когда некоторые из наших, которые ужасно как любят сказать, что такой-то такому-то “вмазал”, что “такого-то игрой покрыл такой-то”, начинают говорить, что Судаков покрыл Хмелева, я не соглашаюсь. “Покрыл” потому, что у него зычный голос и он в сцене гимназии может без хрипа сказать все свои слова? Очень уж поверхностное мнение... Но вошел он, как всегда это у Судакова, крепко, уверенно, и теперь, вероятно, всегда будет играть Алексея в те дни, когда на Малой сцене параллельно “Турбиным” идут “Продавцы славы”. Хмелев же должен играть в дни параллельного “Дна”, потому что Судаков тогда занят в роли Пепла. Так что как следует дать отдохнуть горлу Хмелев никак не может.

Смотрела я генеральную “Дела” во 2-м Художественном. Прекрасный спектакль. Чехов играет совершенно неожиданный образ Муромского, но играет изумительно. И пьеса мне понравилась, смотрится с напряженным вниманием – и какой язык! Прекрасно сделал “оформление” Н.А.Андреев – это тоже один из козырей спектакля. Использована вращающаяся сцена и для поворота при полной тьме, и для легких поворотов одной и той же установки на глазах у зрителя. Вероятно, во всех следующих номерах журналов будут отчеты об этом спектакле, из них Вы многое поймете. А в посылаемых нынче есть фотографии. Не правда ли, как интересно придуман этот срезанный портрет на стене княжеского кабинета? Этот акт очень эффектен внешне. Но лучше всех установок – канцелярия, которая едва ли будет доказательна на фотографии. Такой образец канцелярий, такая сгущенная канцелярия любого учреждения любой столицы. Громадные светлого дерева шкафы, на них груды “дел” в синих бумагах, кипы дел. И столы...

Постараюсь найти рецензию Л.Гроссмана в “Веч. Москве” об этом спектакле. По-моему, хорошая статья. Или это потому, что он принял спектакль почти так, как я его приняла. Вероятно, оттого. Давно уж не было так приятно на спектакле 2-го МХАТ. И совершенно изумительный Чехов, о котором думаешь после этого несколько дней, все находишься под впечатлением катастрофы Муромского.

Я Вам снова посылаю пачку журналов и “Веч. Москву”, в которой есть отчет о заседании относительно театральной политики. Это должно быть Вам интересно, так как там почти сплошь о выступлении Луначарского.

Да, хотела я Вам написать, что в той “Веч. Москве”, которую я Вам послала в прошлый раз, в хронике театральной указано, что студия К.С. будет готовить “Бориса Годунова” и “Кармен”. Я, удивившись, спросила Рипси, но она мне ответила, что “Борис” действительно у них разучивается, но про “Кармен” она никогда там и не слыхивала и думает, что это ошибка хроникера.

Сегодня у нас был показ гримов и костюмов исполнителей “Фигаро”. Вчера показывали участники народных сцен, но не К.С-чу, а только Телешевой и Вершилову. Сегодня же смотрел К.С. Костюмы изумительны и выполнены превосходно Ламановой, которой после показа аплодировала труппа. Совершенно исключительны костюмы графа, графини, их приближенных, очень забавны – остальных персонажей. Ник. Аф. получил такой уморительный костюм, что все хохотали так же, как он когда-то – помните – вышел на показе гримов “Анго” Лушаром. Пожалуй, еще смешнее Лушара, потому что ему сделали невероятнейшую фигуру с каким-то животиком почти у колен. Ужасно смешной 2. К.С. был чрезвычайно доволен.

Сейчас идут разговоры и примерные предположения, как поехать весной в Ленинград. Хотят сделать так, чтобы и здесь продержать спектакли до 15 июня, и в Ленинграде проиграть весь июнь. По представленному (кажется, Женей Калужским) плану, 31 мая в Ленинград уезжают почти все пьесы нашего репертуара и Малой сцены, здесь же в Москве остаются “Растратчики”, которых играют до 15 июня ежедневно для абонементов и несколько вне абонемента. После же 15-го июня в Ленинград уезжает “Гор. сердце” (до этого оно не может быть там показано, т.к. Тарханов, занятый там, играет главную роль в “Растратчиках”) и “Турбины” или “Растратчики” на 10 рядовых спектаклей. Этот план, вероятно, еще будет долго обсуждаться. В Ленинграде тоже пойдут параллельные спектакли, как и у нас здесь, по два в вечер, в Михайловском и Александринском. Здесь же с 1 по 15 июня при “Растратчиках” спектакли пойдут только на Большой сцене.

Я забыла написать Вам последний репертуар. Вот он:

февраля 16-го, среда “Дни Турбиных” “Прод. славы”

17-го, четв. 4 сп. 7 аб. “Царь Феодор” “Дама-невидимка”

18-го, пятн. 4 сп. 9 аб. “Мудрец” “Елиз. Петровна”

19-го, субб. “Дни Турбиных” “На дне”

20-го, воск. утр. “Синяя птица”

веч. “Дядя Ваня” “Битва жизни”

22-го, вторн, “Дни Турбиных” “Прод. славы”.

Помните, я писала Вам, что Муз. студия собиралась обратиться к Ник. Аф. с просьбой помочь им в амторговском деле. И Камерн. со мной об этом говорил, что они непременно придут к Ник. Аф. Но не пришли почему-то... Знаю, что говорили о помощи им с Вас. Вас., но, как мне сказал Лужский, он ничего не может для них сделать. Вас. Вас. сказал мне, что письмо Ваше он получил.

Вероятно, на днях окончится наше дело с корзинами Муз. студии. Они попросили разрешения оставить у них корзины до 15 февраля, мотивируя тем, что они закажут по нашим новые для себя. У меня есть данные думать, что это не совсем так. Просто у них были в это время выезды на спектакли в районы, и они не могли остаться без корзин. Но наше правление и К.С., слава Богу, этого не знают, а мне незачем им об этом говорить. Хорошо было бы только, чтобы они сдержали слово и ко вторнику представили бы корзины, чтобы не было на них нападок.

Отвечу Вам по Вашему письму, по тем вопросам, которые меня не задели. На те сегодня не отвечаю. Можно мне написать Вам об этом в другой раз?

Шумно ли у нас в правлении? Нет, в комнате реп. коллегии шумно только во время заседаний, а так обыкновенно там тихо посиживает Мих. Гер. и его гости: члены коллегии, Леон. Мир. ...В кабинете правления тоже тихо. Ник. Аф. бывает там только в часы, свободные от репетиций. Так что чаще всего там сидит Ник. Вас. один или те, что приходят к нему с докладом или запросом. У нас же, в средней комнате – проходно, да, но не слишком, так как личный стол – учреждение, в которое существует паломничество в течение всего дня, – переведен в комнату бухгалтерии. Здесь же только делопроизвод ство, стук машинок... Стучит барышня, что пишет бумаги управления делами, стучу я, и мирно покуривает, почитывает книжки, потягивается “беспредельный” Савва... (Это наша няня, когда хочет сказать, что ей нечего делать, говорит: “И хожу я совсем беспредельная”.) Федичка календарь Вам купил и, вероятно, в понедельник вышлет.

Конечно, о Массалитинове на банкете вспомнили и хотели послать ему телеграмму, да не знали, куда. Слова воспоминания о нем встретили и провожали аплодисментами. Но вообще из “трех Николаев”, создавших школу, потом 2-ю студию, на банкете был только один – Ник. Аф. Ник. Григ. сознательно отсутствовал. Вообще у Ник. Григ. большая обида против театра. Началось это с весны, когда произошла с ним грустная история. В день премьеры “Продавцов славы”, где он играет видную роль журналиста, он пришел на спектакль настолько нетрезвый, что с трудом говорил слова и провел роль 3. К.С. был в ужасном состоянии. К тому же спектакль выпускали как-то наскоро, знаю, что еще в семь вечера на сцене репетировали с оркестром музыкальный антракт. И вдруг – такой афронт, на следующий же день (пьеса шла, кажется, два раза подряд), или это было на следующий спектакль – словом, в следующих “Продавцах” он пришел в театр в таком виде, что его нельзя было выпустить на сцену, и за него играл режиссер спектакля Горчаков (??!!) – единственный, как-то знавший текст и мизансцены. К.С. тогда страшно возмутился, отобрал от Ник. Григ. роли и заведывание пом. режиссера, – словом, лишил всех чинов и орденов. И об этом было вывешено на доске. Правда, теперь ему все возвращено: и роли, и заведывание (главный пом. режис.), но Ник. Григ. обиделся – и уж надолго.

Что же касается вечера 27-го, то он был еще недоволен тем, что из-за того, что решено было абсолютно никого посторонних и членов семейств не пускать, исключение сделали только для Анны Ник., но для его дочери Маруси не сделали и попросили ее на вечер не приводить. Тогда он вовсе не пришел ни на “Торжественное утро”, ни на вечерний банкет.

А вот о другом провинившемся перед театром, о Ливанове, я, кажется, Вам не написала, что в высший совет поступила просьба вернуть его с 1 февраля в театр к работе. Члены высш. совета поддержали эту просьбу, только К.С. остался при особом мнении. Но так как он один был против всех, то подчинился общему решению, прося только занести в протокол его заявление, что он против возвращения сейчас Ливанова, что он не будет с ним заниматься и что он требует, чтобы Ливанов не участвовал ни в одном вечере в театре, где будет хоть один человек из посторонних театру. Ливанов теперь разгуливает по театру. Перед его возвращением к работе с ним имели разговор члены совета Москвин, Леонидов и, кажется, Вас. Вас. Как мне сказал Леон., ни смущения, ни раскаяния в нем они не заметили.

Сегодня стесняюсь позвонить к Сумбатовым, поздно, одиннадцатый час. В следующем письме непременно напишу Вам о них.

Кланяйтесь, пожалуйста, от меня дорогой Екатерине Николаевне, Мише и Бертенсонам.

Желаю Вам много-много хорошего. Почему мне кажется, что Вы ко мне переменились? Это так больно.

Ваша Ольга Бокшанская.

Колосков недавно вступил, вернувшись из отпуска, в прежнюю свою должность. Только не в директора ГАБТ, где сейчас Бордуков.

128.

Москва, 19 февраля 1927 года

Письмо № 27

Милый Владимир Иванович!

Не подумайте, что я стала реже писать (раз в неделю) потому, что Вы мне написали, что Вы мне это разрешаете, а я обрадовалась разрешению. Просто сейчас дни стоят ужасно занятые. Вошли в работу “Растратчики”, разрешенные Реперткомом. Вы знаете Судакова – ведь уж раз он взялся за дело, в покое не оставит. Вот он и теребит меня с перепиской режиссерских и всяких экземпляров пьесы и ролей. При этом колено мое все еще побаливает, значит, днем, уходя на электризацию, выбываю из работы часа на два. И вообще работы много, всякой ежедневной, необходимой в течение дня. (Роли успеваю переписывать только по вечерам.)

А сегодня был такой суматошный день, что до сих пор не удалось пойти в Цандеровский институт, а сейчас уже половина пятого. Но так как сейчас там большой наплыв больных, приходящих после окончания службы, то я решила сначала напи сать Вам, а потом пойти туда попозднее, перед закрытием института, когда публики становится меньше.

Суматоха сегодня вот из-за чего. Вчера вечером разрешился вопрос о генеральной “У врат царства” в понедельник 21-го на Большой сцене. Был большой спор между режиссурой и реп. коллегией о том, где устроить показ. Коллегия настаивала на показе на Малой сцене, так как считала, что это может поднять значение той сцены. Нина же Ник. настаивала на Большой, т.к. на той сцене Вас. Ив. грузен, грим его не молодит, даже старит. К.С. склонялся к поддержке мнения Нины Ник. Она к тому же выражала ведь мнение и самого Вас. Ив. Но так как репетиции и всякие показы по понедельникам не разрешаются, мы решили дать генеральную всю – членам правительства и ЦИКу (у них сессия). В Кремле этому обрадовались и попросили прислать им комплект, за исключением, конечно, тех билетов, которые мы персонально рассылаем членам правительства. Свои абсолютно никто не получают контрамарок. Репетиция закрытая. К.С. даже считает, что следовало бы труппе объявить, чтоб она не приходила стоять в проходах. А 23-го пьеса входит в репертуар для абонементных спектаклей.

Вот, кстати, репертуар февраля:

23-го, среда 4 сп. 1 аб. “У врат царства” “Дама-невидим.”

24-го, четв. “Дядя Ваня” “Елиз. Петр.”

25-го, пятн. “Дни Турбиных” “Прод. славы”

26-го, субб. 4 сп. 4 аб. “Мудрец” “Елиз. Петр.”

27-го, воск. утр. “Синяя птица”

веч. “У врат царства” “Битва жизни”

Марта 1-го, вторн. “Дни Турбиных” “Прод. славы”.

Я прозевала вовремя Вам сообщить наши данные за январь о среднем сборе. Простите за это упущение. За январь на Большой сцене на круг сделано 2 911 руб. и на Малой – 614 руб. За первые две недели февраля мы несколько выправились. На Большой сцене – 3 119 руб. и на Малой – 640 руб. “Царские врата”, конечно, не вызывают надежд на увеличение сборов, но дают некоторое успокоение в смысле сдачи абонементов.

22-го февраля в Таганроге празднуется юбилей (столетний) существования театра в городе Таганроге. Празднуется в Народно-художественном тамошнем театре (НХТ, как они себя называют, почти что МХТ). Об этом были посланы извещения и на Ваше имя, и на имя театра. От театра туда послана папка с адресом, в котором помянут Антон Павлович, связав ший таганрогский театр с нашим театром. Подписывалась вся труппа.

Ваши строки о постройке кооперативного дома в нашем дворе я прочитала и К.С., и Ник. Аф. Последний доволен, что Вы высказываете те же опасения, которые беспокоили и его. Сейчас в этом деле я хорошо не разбираюсь, потому что по этому поводу идет какая-то работа, а я о ней точно ничего не знаю. В понедельник днем как раз общее собрание членов кооператива, на котором из доклада, вероятно, я все узнаю и тогда напишу Вам. К.С-ча беспокоит только то, что соседний рабфак может застроить наш двор, и тогда мы очутимся в худшем положении, чем если бы построили свой кооператив. Кооператив этот абсолютно будет самостоятелен и никак не связан с хозяйством театра.

Я Вам в последний раз написала о том, что Григ. Алексеевич вернулся из отпуска к своей должности. Как я слышала, это сделано только из желания дать ему возможность уйти с честью, без больших неприятностей. Говорят, что он уйдет со своего поста дней через десять. Куда – не знаю. Кто будет на его месте, пока тоже не слыхала.

Третьего дня в театре мне сказали, что будто где-то появилось интервью с Вами, в котором Вы ругаете за постановку “Турбиных” и за непостановку “Прометея”. Я никак не могла разузнать, кто действительно читал это интервью, каждый мне отвечал, что он от кого-то слышал, что кто-то читал. Вы знаете, как у нас любят все раздуть, все представить в преувеличенном виде. Поэтому первый рассказ об интервью и был такой, что Вы будто страшно разнесли театр за его дела. Но потом, когда я стала доискиваться, кто же...

129.

[13 апреля 1927 г. Москва]

Сейчас перечитала тот первый лист, что написала Вам днем. Больше написать не успела. Мне не нравится, как написано, но знаю, что лучше все равно не скажу. Пока думаешь о письме, все кажется страшно просто и легко выразить. Как начинаешь писать, да еще после того перечитаешь – никуда не годится.

Я подумала: как же это дальше будет, после такого Вашего письма, после тех строк, что только ко мне обращены 1. Мне писать Вам стало так трудно теперь, и кажется, что уж теперь стану самой безличной информаторшей. Мне трудно Вам сейчас писать, ужасно трудно. И Вы это, вероятно, сразу почувствуете по письму. Я Вам напишу, непременно ведь напишу, ни одной минуты не сомневаюсь, – а сейчас не могу.

Только что мне сказали, что действительно “Фигаро” в субботу дадут генеральную “для папы-мамы”. К.С. был очень доволен сегодняшней репетицией.

И еще сказала мне Рипси, что от Вас пришла телеграмма с опровержением слуха о смерти Василия Ивановича. Я так рада, что это оказалось выдумкой. Мы здесь долго не могли поверить: Василия Ивановича тогда в Праге я видела таким бодрым, несмотря на его возраст, таким подвижным. Не хотелось верить. И только когда прочитала в “Комедиа” парижской строки некролога, то подумала, что случилось это горе для Вас. Только после этих строк в “Комедиа” и в театре поверили. И до того слух прошел, но не верили. Очень-очень рада за Вас, за Екатерину Николаевну, за самого Василия Ивановича.

Пожалуйста, передайте Екатерине Николаевне и Мише и Бертенсонам мой душевный привет.

Всего хорошего, милый Владимир Иванович. Простите меня, если я глупо или противно реагирую на Ваше письмо. Ведь на таком расстоянии все может показаться. А у меня здесь сердце болит. И ничего с ним не поделаешь.

Ваша Ольга Бокшанская

130.

Москва, 27 апреля 1927 года

Письмо № 34

Милый Владимир Иванович!

Еще раз поздравляю Вас с праздниками – Вас, дорогую Екатерину Николаевну и Мишу. Надеюсь, что моя телеграмма пришла вовремя. Или Вы забыли о нашей Пасхе? Ведь она на неделю позднее, чем везде за границей.

Две недели не писала Вам – Вы знаете почему. Не могу побороть тяжести душевной. Вам, должно быть, неприятна такая душевная несдержанность, такая неуравновешенность. Мне самой это досадно, даже противно, и не могу кого-то в себе переспорить. Не знаю, написать ли Вам – да все равно, напишу. Мне было больно и обидно за театр, что Вы прислали такую телеграмму на праздники. Как раз при мне ее Рипси прочитала К.С-чу. Это был ответ на его поздравление 1. Он был ужасно обижен, спросил меня: “Что же это значит?” – а я не знала, что отвечать, что подумать. Вы поблагодарили – вот и все. Даже не захотели прислать своего привета, своего поздравления. А та телеграмма, которую послали Вам, составлялась с настоящим, хорошим волнением, от всей души. Я ничего не могу понять, я Вас не могу понять, я Вас таким не знала. Вы, который учили “все прощать, все понимать”, – Вы непримиримы и беспощадны. Самое изумительное, никем неповторимое, ни с кем несравнимое всепрощение всегда исходило от Вас.

Я запуталась, я ни в чем больше не могу разобраться, а те, кто любят Вас и не могут поверить в Вашу беспощадность, в Вашу непримиримость, видят во всем влияние на Вас.

На Страстной у нас стояли “страстные” или “страдные” дни выпуска генеральных “Женитьбы Фигаро”. В первый раз показ для публики (только своей близкой, даже без билетов) состоялся в Страстной четверг. Так пришлось отложить потому, что простудился Завадский 2. Репетиция прошла вяло и с накладками, но успех был большой. Правда, публика вся была настроена страшно благожелательно. Аплодировали долго, много, страстно. Следующая генеральная (по билетам, розданным участникам спектакля, но без права приглашать актеров других театров) была назначена на следующий день, на Страстную пятницу вечером. В этот день по репертуару мы ничего не пометили, не рассчитывая получить приличный сбор. Были разговоры о “Турбиных”, но потом решили, что лучше использовать этот вечер для устройства репетиции. Эта вторая генеральная была на редкость удачна. Играли с большим подъемом, все шло как по маслу. Спектакль имел громадный успех, много раз принимались аплодировать среди акта. Действительно, многие мизансцены К.С-ч поставил до того смешно, что зал грохочет. Много веселой суматохи, которая смешит и самих исполнителей. Т.е. смешила на черновых репетициях, – на генеральных они так волновались, что ничего почти не соображали. После репетиции у всех подъем был громаднейший, была полная вера в блестящий грядущий успех. В коридорах было шумно, весело, в зрительном зале, на сцене – еще веселее. Спектакль длинен ведь и сам по себе, и по чрезвычайно сложной постройке декораций, из-за чего приходится делать длиннейшие антракты. Но внешне он настолько великолепен, что две декорации – вот за все три генеральные, что прошли – вызывают аплодисменты, подлинную бурю аплодисментов в течение нескольких минут. Это спальня графини (декорация первой картины второго акта) и парк (последний акт). Кроме того, под аплодисменты идут повороты сцены во втором акте (от спальни графини к красочному балкону), в четвертом акте (от пляса на свадьбе к комнате Марселины – тут уже аплодируют блестящему входу Марселины – Соколовской), в последнем, пятом акте, когда в финале начинает вращаться сцена парка и открывает беседки, трельяжи, бассейн – жеманный парк XVIII столетия. При этом, право, стоило бы аплодировать костюмам – до того они изумительны. И несмотря на то, что занавес закрылся только в половине первого ночи, публика стояла на своих местах, хлопала в ладоши и требовала К.С. на сцену. Словом, пятница была сплошным триумфом, волнительным и радостным. И такое было у всех настроение, что даже прощались все недочеты игры, которые у молодежи (кроме Андровской 3 и Яншина – Антонио) заметны.

Следующую генеральную (для актеров московских театров) назначили на утро 26-го, т.е. вчера. После пятницы мы были все уверены, что спектакль постоит за себя, что мы, по мальчишеской терминологии, “вмажем” всем другим театрам. А на самом деле – молодежь сдрейфила. Понизила тон с самого начала, вероятно, от большого волнения, и спектакль пошел хотя и лучше, чем показывали в четверг, но хуже, чем показали в пятницу. Однако успех все же был большой, но определенно – успех Головина и К.С-ча как режиссера. Очень уж строгие критики сидели в зале и требовали настоящей актерской игры, а этим в спектакле могут похвастать только Соколовская, Андровская, Яншин, Тарханов... Лужскому роль не задалась. Подгорного все хвалят, но он собой не доволен 4. Однако, по всем отзывам, если и нет четкости рисунка, однако он на верном пути. Вот Вам примерно общие отзывы: Баталов делает не свое дело, играя Фигаро, и потому ждать, что он будет играть лучше, гораздо лучше, нельзя. Будет играть немного лучше, но все равно настоящего Фигаро в пьесе не будет. Завадский – блестящ внешне, великолепно носит костюм, сводит с ума всех наших молодых дам и девиц, но, как говорит К.С., не может донести до публики ни слова, ни мысли, ни жеста. Его хватает только для первых рядов, дальше уже впечатление сглаживается. Но все-таки, конечно, он у нас сейчас единствен ный граф для этой пьесы. Что же касается Фигаро, то К.С. огорчен Баталовым и даже говорил с Телешевой о необходимости ввода кого-либо другого (вероятно, Прудкина). Но в этом году вводить все равно не станут, а в будущем у Прудкина – Яго, с самого начала сезона 5. Очень плоха, по единодушному признанию, Сластенина. (Я чувствую, Вы тут усмехнетесь и не поверите.) У нее ужасный голос, недостаток речи (шепелявость), и она даже не так красива, как на это рассчитывали. Она была очень хорошенькая, когда репетировала в костюме графини, но в своих волосах. А высокий белокурый парик ей совсем не идет. В отношении же актерском ей, по общему мнению, конечно, не сыграть центральную роль в пьесе. Как я уже писала Вам, блестяще, первым номером, играет Нина Ал. Соколовская. Она изумительна в этой роли. Про Андровскую и говорить нечего. В четверке центральных ролей она спасает положение. Очень хорошо играет Яншин маленькую роль садовника, под аплодисменты среди действия. Тарханов всем очень нравится в роли судьи. Сам же пока еще не доволен, хотя надеется, как он сам говорит, что будет хорошо играть. Хорошо играет Керубино Шура Комиссаров. К.С. все время, пока репетировали, был им недоволен и очень его “цукал”. Но, правда, он не был виноват. Вершилов в своих занятиях с ним вел его на показ “ребенка пажа”, а К.С. требовал от него “молодого мужчину” – пылкого ко всякой женщине. К.С. придумал для него массу смешных мизансцен. Поэтому, когда Керубино на сцене, все время в зрительном зале смех. И поет он музыкально свой прелестный романс, а это тем более приятно, что в остальном певческая сторона во всем спектакле сильно хромает. Баталов никак не может петь свои куплеты, хор сбивается. Ни разу не было удачи в отношении музыкально-вокальных номеров. Между прочим, в спектакле на сцену выходит тот небольшой оркестр, который занят. Все они гримируются и одеваются. И даже Борису Львовичу для дирижирования в последнем акте, правда, где-то в глубине сцены, в одной из беседок, приходится одевать костюм и маску.

Мила еще Бендина, которую публика хорошо принимает 6. В народных сценах еще не все слажено. Успех имеет сцена в суде и финал свадьбы, танцы некоторых наших виртуозов. Танцы нравятся и в финале пьесы, да и весь финал имеет большой успех.

Одновременно с этим письмом, в другом конверте, посылаю Вам программу “Женитьбы Фигаро”. В ней две накладки, которые будут к следующему выпуску исправлены: Головин не помечен “академиком” и пропущены зав. отдельными частями И.И.Титов и П.Н.Андреев.

Завтра напишу Сергею Львовичу и приложу также программу “Фигаро” в его вечное владение. С гордостью могу отметить, что это я настояла и провела в программу строчку “Перевод С.Л.Бертенсона”, правда, при помощи Ник. Аф. А то режиссура подала программу К.С-чу без этой пометки, а К.С. не заметил этого и утвердил проект. Тут я и начала тормошить Ник. Аф. и Рипси, что это недопустимо.

Кроме программы посылаю Вам в том конверте письмо от И.М.Кудрявцева, который почему-то нынче попросил, чтоб я его переслала при своем письме. Кроме того, Кудрявцев мне сказал, что в прошлом своем письме он просил Вас дать ему Вашу фотографию, но Вы никак на это не ответили. Второй раз просить об этом он боится и просит меня это сделать за него, что я и исполняю с большой охотой, т.к. в очень хороших с ним отношениях.

Возвращаюсь снова к “Фигаро”. Стало быть, спектакль вчера шел довольно вяло. И все хотелось того ликующего настроения, какое было в пятницу перед Пасхой. Я надеялась, что последний акт подымет настроение до высшей точки. И вдруг – в самом начале акта – ужасное происшествие. Завадский, несмотря на предупреждение пом. режиссера, прибегавшего к нему в уборную, не только опоздал, но вообще вовсе не пришел на выход, когда по пьесе от его выхода должна произойти страшная суматоха и беготня. Мы все в зале, зная пьесу, похолодели, что же сказать об участвующих, которые не знали, что ж им делать. Они сыграли суматоху без графа и играли ее до тех пор, пока не прибежал он на сцену. Может быть, для всей чужой публики, что сидела в зале, это замешательство не было заметно, но для актеров на сцене оно было ужасно. Подумайте, в каком состоянии Завадский играл следующую затем его сцену с графиней, переодетой Сюзанной, и как вообще пошел акт дальше. Однако финал настолько зажигателен, что как только началось вращение сцены, с постепенными остановками, показывающими парк в самых различных комбинациях, начались аплодисменты, которые разрастались от живой музыки и веселого танца всей молодежи. Занавес снова давали бесконечное число раз, вызвали, конечно, на сцену К.С., который привел туда всех работавших по спектаклю: Телешеву и Вершилова, Глиэра, Гремиславского, великолепно исполнившего задания Головина, Ламанову, которой К.С. очарован за чудесное исполнение костюмов. Успех был настолько велик, что К.С., хоть и очень сердился на сцене потом и выговаривал за погрешности технической части, но все же быстро сменил гнев на милость. И на сегодняшних замечаниях, как говорили, он был добр.

Завтра спектакль идет в первый раз для публики (вне абонемента). Завтра же приглашаются и власти, которых нельзя было позвать на вторую генеральную, боялись, что она пройдет слабо (и ошиблись в этом) и которые не могли прийти на дневную репетицию вчера потому, что вчера был уже для всех будний день. Потому что последняя генеральная была такая вялая, все надеются, что спектакль пройдет крепко. Дай Бог! Вероятно, в дальнейшем пьеса пойдет только для абонементов, иначе не успеть сыграть десять раз.

Боже мой, как давно я не писала Вам репертуара!

Простите меня, будьте ко мне добры, милый Владимир Иванович. И как раз надо начинать репертуар с 13-го числа, нет, уж лучше начну со вторника 12-го.

Апреля 12-го, втор. “Дни Турбиных” “На дне”

13-го, среда “У врат царства” “Елизавета Петровна”

14-го, четв. “Дни Турбиных” “Продавцы славы”

15-го, пятн. “Горячее сердце” “Дама-невидимка”

16-го, суббота “Дни Турбиных” “Продавцы славы”

17-го, воскр. утр. “Синяя птица”

веч. “Горе от ума” “Битва жизни”

19-го, вторн. “У врат царства” “Елизавета Петровна”

20-го, среда “Дни Турбиных” “На дне”

21-го, четв. “Дни Турбиных” “У врат царства”

22-го, пятн.

23-го, субб. спектаклей нет спектаклей нет

24-го, воск.

25-го, понед. утр. “Синяя птица”

веч. “Горе от ума” “Дама-невидимка”

26-го, вторн. “Царь Феодор” “Елизавета Петровна”

27-го, среда “Дни Турбиных” “На дне”

28-го, четв. “Женитьба Фигаро” “Сказка об Иване-дураке”

29-го, пятн. “Горе от ума” “Битва жизни”

30-го, субб. закр. сп. “Декабристы” “Продавцы славы”

мая: 1-го, воск. “У врат царства” “Елизавета Петровна”

2-го, понед. “Жен. Фигаро” “Сказка об Иване-дураке”

3-го, вторн. спектаклей нет

4-го, среда “Жен. Фигаро” спектакля нет

5-го, четв. “Дни Турбиных” “У врат царства”

6-го, пятн. “Горе от ума” “Дама-невидимка”

7-го, субб. “Жен. Фигаро” “Битва жизни”

8-го, воскр. утр. “Дни Турбиных” “На дне”

веч. “Горе от ума” “Битва жизни”

10-го, вторн. “Жен. Фигаро” “Сказка об Иване-дураке”.

Чуть ли не целая страница репертуара вышла. В пояснение репертуара хочу только сказать, что “Федор” вчера прошел только потому, что Вас. Ив. попросил дать ему сыграть до Ленинграда раз в Москве. Он ведь в этом сезоне этой роли не играл вовсе. Что касается первомайских спектаклей, то они по постановлению Московского комитета распределились так. Закрытые спектакли, которые мы отдаем по случаю 1-го мая в Комитет для бесплатного распределения, назначены на 30-е, т.е. на канун праздника, т.к., по мнению Комитета, в день 1-го мая все так устают от демонстраций, что с трудом идут на спектакли. Да и трамваев в этот день нет. Но вместе с тем всем театрам предложено играть в день 1-го мая свои обычные спектакли, продающиеся через кассу. И по предложению того же Комитета спектакли назначены и на 2-е мая (не знаю, из каких соображений), а день отдыха перенесен на 3-е мая – вторник. Обратите внимание, как труден будет для всех день 8-го мая, когда в воскресенье придется на Большой сцене играть днем “Турбиных”, а вечером “Горе от ума”. И на Малой сцене тоже два спектакля, причем в “На дне” днем участвуют многие старики, которые вечером заняты в “Горе от ума”.

Перед праздниками я смотрела спектакль “Горе от ума” с Качаловым. Меня это не увлекло никак, но я стараюсь об этом не говорить вовсе. Ведь все равно я никого из поклонников Вас. Ивановича не смогу убедить в том, что ему не следует, несмотря на все его мастерство, играть эту роль. А если это мое мнение дойдет до Вас. Ив., ему будет неприятно, и он на меня очень рассердится. Довольно с меня и того, что на меня ужасно разобиделась Нина Ник., что я в своем рассказе о “Царских вратах” не упомянула о ней. Как она сказала: “Ах, вот какая информация идет к Вл. Ив.!” А я-то думала, что она только обрадуется, что Вы похвалили Еланскую. И слушать меня не хотела, когда я ей объясняла, что Вы написали об Еланской вообще, а никак не об Элине, которую Вы и не видали. Что Вы в своем письме пишете о сущности Еланской-актрисы. И слышать ничего не хотела. “Мне все равно, Вы только скажите, Вы писали только об исполнителях, а о работе режиссера – ничего? Это даже странно!” И ушла от меня. А теперь кланяет ся мне так, что я чувствую ее обиду всякий раз. Однако, говоря о Качалове в Чацком, должна сказать, что я со своим мнением остаюсь в потрясающем меньшинстве. Вас. Ив. имеет успех и у своих товарищей, и у публики, которая вопит его имя и заставляет давать занавес после конца раз по семь.

М.Гест дал нам с парохода телеграмму, что он приедет сюда к 21-му. Мы ему ответили в Париж, что советуем приехать не раньше 25-го, т.к. с 22-го все театры закрыты 7. На днях мы получили от него телеграмму, что он приедет 4-го мая (это было, кажется, из Лондона) и что кроме него и его секретаря он просит визу для актрисы Пинчо, которую мы все помним по роли монашенки в “Миракле”. Это была первая исполнительница этой роли в Америке. Конечно, все визные дела для него устроены и для его спутников тоже.

Нам хочется показать ему “Фигаро”, “Турбиных” и “Горе от ума”. По репертуару Вы видите, что это так и выйдет. А сегодня я читала большое интервью с ним в Париже, с его портретом. Он там много говорит о могучей роли кино, и в его словах я услышала Ваши идеи. Так мне показалось, милый Владимир Иванович. Интервью это помещено в “Комедиа”, газете, которую получает театр. Кроме того, мы выписываем “Иллюстрасион”.

Дорогой Владимир Иванович, шлю Вам, дусиньке Екатерине Николаевне, Мише и Бертенсонам нежный привет и желаю здоровья и радостей.

Ваша Ольга Бокшанская.

Те три книги, о которых просит Сергей Львович в своей открытке, Вам уже высланы. Это “Тарас Бульба” и 2 книги о кино.

131.

Телеграмма 4 мая 1927 г.

По поручению Константина Сергеевича сообщаю генеральные и премьера “Женитьбы Фигаро” прошли громадным успехом. Аплодисменты разраставшиеся каждым актом неизменно переходили восторженные овации. Прессы пока нет. Привет. Бокшанская.

132.

Москва, 2 мая 1927 года

Письмо № 35

Милый Владимир Иванович!

Сегодня такой странный день в театре: не то праздник, не то будни. Первомайский спектакль мы сыграли еще 30 апреля, вчера играли самый обычный спектакль. Зал был неполон, т.к. трамваи в этот день не ходили и публика на спектакль не пошла тучей. Но все же мы сделали сбору около двух тысяч, были же театры, что вовсе отменяли спектакли за малым сбором. Сегодня свободный день для учреждений, значит, что-то вроде воскресенья, но утренника у нас нет, шли репетиции, вечером же играем для первого абонемента “Женитьбу Фигаро”, а на Малой сцене – “Сказку об Иване-дураке”. Завтра для актеров день отдыха. В Тулу уезжает группа – халтурить (“Смерть Пазухина”).

Сегодня день ушел на разговоры с приехавшими представителями ленинградской комиссии по улучшению жизни детей. Это они нас пригласили в Ленинград и являются организацией, купившей наши спектакли. Там продажа идет великолепно. Как сказал мне вчера Дима Качалов (служащий там в Александринке), все тамошние театры нас ненавидят, так как мы уже выкачали на предварительной продаже до 150 тысяч из публики. Вообще не только по рассказам, но и по газетным вырезкам мы знаем, что там делалось при открытии продажи билетов на гастроли МХАТ. Там объявили абонементы, по 3 спектакля в абонементе. Еще с предыдущего вечера, часов с девяти встала у кассы толпа, человек с тысячу, ждали открытия кассы. А утром вскоре администрация тамошняя объявила, что дешевых билетов больше для продажи нет. Начался скандал, пришлось вызывать милицию, кончилось тем, что дело пошло в прокуратуру. Целый ряд лиц из Ленинграда письмами сюда к нам просил нас помочь достать билеты, но мы же ничего не можем сделать, мы совсем не распоряжаемся этими делами. Нам только дали по несколько билетов – места дирекции, К.С., на тот случай, если надо будет кого-либо уважить из друзей театра или дать старикам по их просьбе. Вы представляете, сколько народу будет к нам обращаться и сколько недоразумений и обид из-за всего этого будет.

Поездка будет чрезвычайно сложной. Сразу едут не все, а лишь необходимые для начала тамошнего сезона. Тем временем здесь “Растратчиками” будем заканчивать сезон. После этого подъедут те, кто в дальнейшем будет нужен для “Синей птицы”, входящей в репертуар только за шесть дней до конца ленинградских гастролей. Не помню, писала ли я Вам, что сначала было предположено в последние шесть дней поставить подряд пять раз (там вклиняется один понедельник) “Растратчики”. Но когда был изготовлен макет, ясно стало, что пьеса может идти только на вращающейся сцене, которая поворачивается и на глазах зрителя, и иногда за закрытым занавесом. Но, во всяком случае, макеты сделаны так, что перед каждым из трех действий на сцене застраивается весь круг необходимыми для действия декорациями, потом все решительно снимается и строится следующий акт. Когда же выяснилось, что “Растратчики” в Ленинград ехать не могут, на разрешение “Турбиных” трудно рассчитывать, то надо было дать какую-либо другую пьесу. Можно было бы везти “Горе от ума”, но там заняты все старики, а они уже обговорили количество спектаклей для себя. Сама наша тамошняя организация предложила привезти “Синюю птицу”, на что мы и согласились, хотя и знаем, что спектакль этот идет у нас теперь ужасно расхлябанно, а со времени запрещения “Лазоревого царства” стал вовсе скомканный. Хотите почитать, вот наш ленинградский репертуар.

Больш. драм. театр:

мая: 31-го, вторн. “Царь Феодор” (Москвин)

июня: 1-го, среда “Царь Феодор” (Качалов)

2-го, четв. “Дядя Ваня”

3-го, пятн. (день отдыха за 2-е – Вознесение)

4-го, субб. “Декабристы”

5-го, воскр. “Царь Феодор” (Москвин)

6-го, понед.

7-го, вторн. “На дне” (Станиславский)

8-го, среда “Царь Феодор” (Качалов)

9-го, четв. “Царь Феодор” (Москвин)

10-го, пятн. “Дядя Ваня” Район. сп.
“Декабристы”

11-го, субб. “Декабристы”

12-го, воскр. “На дне”

13-го, понед. “Дядя Ваня” Район. сп.
“Елиз. Петровна”

14-го, вторн. (свободн. за 13-е, Духов день)

“У врат царства” – Палас-театр

15-го, среда “Мудрец” “Елиз. Петровна”

16-го, четв. “Горячее сердце” “Елиз. Петровна”

17-го, пятн. “На дне” “У врат царства”

18-го, субб. “Мудрец” “Елиз. Петровна”

19-го, воск. “Горячее сердце” “Дама-невидимка”

20-го, понед. Район. сп. “На дне”

21-го, вторн. “Горячее сердце” “Дама-невидимка”

22-го, среда “Мудрец” “В буре времен”

23-го, четв. “Горячее сердце” “У врат царства”

24-го, пятн. “На дне” “Дама-невидимка”

25-го, субб. “Синяя птица” “Елиз. Петровна”

26-го, воск. “Синяя птица” “В буре времен”

27-го, понед.

28-го, вторн. “Синяя птица” “Дама-невидимка”

29-го, среда “Синяя птица” “В буре времен”

30-го, четв. “Синяя птица” “В буре времен”.

Как Вы видите, работы там будет всем достаточно, и все-таки, кажется, еще прибавится дела. Сегодняшние представители приехали говорить о том, чтоб мы, в том случае, если разрешат им без всяких хлопот привезти в Ленинград “Турбиных”, сыграли там эту пьесу раз 6–8. В таком случае будет пролонгация на несколько дней. При этом они, кажется, согласны, чтоб “Турбины” игрались по два раза в день. Кроме того, они просят за особую плату сыграть им 4–5 воскресных утренников. За “Турбиных”, конечно, тоже особая плата и совсем особые расчеты. Словом, сколько бы мы, кажется, ни смогли сыграть там спектаклей, столько бы у нас купили. В отношении “Турбиных” дело стоит туго: во-первых, даст ли на них согласие К.С., во-вторых – многие из занятых в пьесе уже составили группы, которые подписали контракты в различные южные места, где они за спектакли получают возможность и понежиться на солнце, и хорошо пожить, и заработать немного. В смысле же утренников трудно потому, что, конечно, Ленинград хочет спектакли со стариками, а Москвин, Качалов могут не согласиться даже за особую приплату сыграть лишние спектакли. Все достаточно переутомлены. А вот наш дальнейший репертуар, объявленный сегодня.

Май:

11-го, среда “Горе от ума” “Дама-невидимка”

12-го, четв. “Дни Турбиных” “У врат царства”

13-го, пятн. “Женитьба Фигаро” Спектакля нет

14-го, субб. “Горе от ума” “Битва жизни”

15-го, воск. днем “Дни Турбиных”

веч. “Женитьба Фигаро” “Сказка об Иване...”

17-го, вторн. “Женитьба Фигаро” “Битва жизни”.

Как Вы видите, мы спешно сдаем абонементы. К концу сезона у нас долгов перед абонентами – пропасть. “Растратчики” – те, вероятно, просто пойдут подряд в июне, день за днем, только эта одна пьеса. Выпущена афиша об абонементах на будущий год. С 9-го мая начинается продажа. Объявлено 15 абонементов, по пяти спектаклей в каждом (две новых пьесы, одна возобновленная и две старых). Сначала будет идти продажа на первые 10 абонементов, а потом, в зависимости от ее успешности, – на пять остальных.

Театр сделал заявку на две толстовские пьесы: “Плоды просвещения” и “Живой труп”. Хочет на будущий год дать нам свою пьесу Тренев, обещал и Булгаков, хотя последний, кажется, сильно заважничал и потребует льготных для себя условий. Во всяком случае, сначала он хотел заключить контракт, но не сошелся в условиях и сказал, что оставляет разговор до осени. Во 2-м МХАТе состоялся разбор конфликта той комиссией, которой это было поручено. К сожалению, я как-то невнимательно ко всему этому отнеслась – у нас готовились к выпуску “Фигаро” (это было 27 апреля) – и плохо осведомлена. Слышала так: комиссия признала все действия правления правильными, не усмотрела тех условий работы, которые приведены в письме Чупрова 1, но только все же решила предложить двум сторонам помириться и продолжать совместную работу. На это большинство ответило, к сожалению, не единогласно. Нашлась группа людей (человек 25), которая считала, что не следует настаивать на удалении восьми членов, составляющих всю оппозицию. Им можно предложить годовой отпуск, можно ждать, что они сами уйдут, но не выгонять их так из дела. Я не знаю, как же порешили окончательно. Как-то в разговоре с Ив. Ник. я слышала, что большинство все же пойдет до конца в своих требованиях, вплоть до того, что Мих. Ал. составит небольшую группу, которая будет играть отдельные спектакли, может быть, поедет в Тифлис, Баку, ряд других городов, куда их зовут надолго, может быть, найдет здесь какое-либо помещение – тот же театр Корша, который, вероятно, не будет занят, так как оттуда Топорков ушел к нам, Климов как будто уж покончил с Малым театром 2, Радин и Шатрова объявили себя свободными на будущий сезон.

Я хочу Вам сказать, что в день получения Вашей телеграммы я встретила Ив. Ник. Если б Вы видели, с каким ликующим радостным лицом показал он мне Вашу телеграмму, ту телеграмму, что Вы прислали после письма Соф. Влад. Им это дало такую громадную моральную поддержку, такую радость, что Вы так думаете об их правом деле 3. Если я что-либо узнаю о дальнейшей их судьбе и планах, я Вам напишу.

На праздниках я говорила по телефону с Мар. Ник. Сумбатовой – поздравила ее и заодно спросила про Ал. Ив. По ее словам, ему теперь гораздо легче, отеки ног почти кончились. После тех тяжелых дней, что все они пережили, теперь – только б не сглазить – они вздохнули облегченно. Конечно, ему очень надо бы уехать в теплый край, и его мечта – поехать снова на юг Франции. Мне сказал К.С., который был у них в первый день праздника, что Ал. Ив., конечно, выглядит еще после перенесенных страданий усталым и слабым, но что ему непременно нужно уехать. При этом Ал. Ив. говорил о своих материальных заботах: ведь для такой поездки нужны большие деньги. К.С. заговорил у нас в театре о том, чтоб сделать для Ал. Ив. какой-нибудь понедельничный спектакль, чтоб помочь ему материально, и я ужасно хочу, чтоб это исполнилось, и буду подталкивать всех для этого. Мар. Ник. пришла к нам на “Фигаро” и хвалила спектакль. Я ее видела издали, но не смогла с ней говорить, она встретила на этой актерской генеральной много своих друзей и знакомых и все время была с кем-нибудь. А я стеснялась подойти и помешать разговору.

До нас доходят слухи о том, что Муз. студия играет в Баку и Тифлисе с большим материальным и художественным успехом. В добрый час! 4-го они кончают тифлисские гастроли и с 8-го до 16-го будут в Краснодаре (кажется, это Екатеринослав)4. На праздники я получила поздравление от вокального их квартета, что меня очень тронуло. Дм. Ив. просит Вам сказать, что он почти закончил отчет по поездке студии за границу. Делал он его сам, во всем сам разбирался, как-то меня позвал для объяснений.

Желаю Вам, дорогой Екатерине Николаевне и Мише много радостей и счастья, милый Владимир Иванович.

От Вас давно нет писем, а все ждут новостей, все спрашивают. Мне так больно, что так все случилось у Вас в отношении меня.

Ольга Бокшанская

133.

Москва, 11 мая 1927 года

Письмо № 36

Милый Владимир Иванович!

В субботу, 7-го, приехал Морис Гест, и жизнь наша полетела невероятнейшим темпом. Встречать его на вокзал поехали Коренева, Леонидов (оба с букетами от театра), Подгорный, Рипси, Федя и я. И конечно, неизменный наш Смирнов для перевозки багажа. Ждали ведь мы и Пинчо, визу для которой просил Гест, но она не приехала. Гест сразу показался нам поправившимся, окрепшим, непохожим не только на нью-йоркского Геста, но даже на того Геста, который, по отзывам встречавших, приезжал в прошлом году в Москву. Меня ведь тогда здесь не было, я не могу судить. С вокзала на двух машинах поехали в “Метрополь”, где был оставлен для него и его секретаря номер (две спальни, гостиная и ванная). Мы думали, что он устал с дороги, хотели дать ему отдохнуть, но он ни за что не хотел успокоиться, сразу рассказал нам массу интересных вещей и показал замечательнейшие фотографии себя и всяких знаменитостей. Тогда же мы увидели фотографию какого-то банкета, где Вы стоите около обнимающего Вас Яннингса (Дженингс, как зовет его Гест). Мы недолго пробыли в гостинице, и уже часа через полтора после приезда он был в театре, где встретился с Москвиным, Качаловым, Тарасовой, бывшими на репетициях, Лужским, еще кем-то, уж не вспомню. В шесть часов был назначен обед высшего совета с Гестом. К.С. не мог приехать, он лежал больной дома. Заболел он накануне, так что пришлось переменить “Горе от ума” на “Фигаро”. А на воскресенье, 8-го, снова было назначено “Горе от ума”, которое К.С. никак не мог отменить. К.С. вызвал Геста к телефону и говорил с ним, ужасно жалея, что не может встретиться лично. С самого начала Гест стал говорить о необходимости заключения контракта на поездку и о том, что на нынешнее лето он хочет пригласить некоторых артистов. Переговоры с Леонидовым он начал уже на вокзале. А за обедом выяснилось, что он хочет повезти в Холливуд этим летом Москвина и Леонидова, а театр – только через сезон. Это было для театра неожиданностью, даже как-то разбивало те предположительные планы, которые строили старики. Но тут уж спорить не пришлось, раз у него был свой план. Вечером Гест смотрел у нас “Женитьбу Фигаро” и остался в полном восторге. После спектакля тут же продиктовал трогательнейшую телеграмму Головину, говоря ему, что хотел бы поцеловать его руку за его искусство.

После спектакля должен был быть ужин со стариками, опять-таки – с членами высшего совета. Но Лужский не смог остаться, а Москвин не смог прийти. Так что ужинали с ним Качалов, Леонидов, Подгорный, Федя, Рипси и я. Сидели долго, домой поехали, когда уж “развидняться” стало.

На следующий день – воскресенье днем – он смотрел “Турбиных” и сделал совершенно точные наблюдения над спектаклем. Сразу оценил игру молодежи, про пьесу же сказал, что двух копеек не дал бы за нее и, уж во всяком случае, не променял бы единственного слова чеховской пьесы за все слова этой. Однако был сильно тронут спектаклем, заплакал. К тому же спектакль вышел неспокойным: после сцены в гимназии в публике сделали две истерики. Это ударило по нервам зрителей, и следующая, тоже тяжелая, картина пошла под обильные слезы не только смотревших спектакль в первый раз, но и нас, вероятно, смотрящих этот спектакль раз в шестидесятый. Вечером мы собрались на “Эсмеральду”. Он считал необходимым побывать в балете. Это, однако, не доставило ему никакого удовольствия. Наоборот, привело его в раздражение, особенно ужасная, тяжеловесная, некрасивая Гельцер. По журналам последней недели Вы увидите, что в самом Большом театре начался поход против того, чтобы Гельцер одна танцевала все лучшие балеты. Действительно, ей надо было бы сейчас уйти с честью. Ей больше нельзя выступать, это производит тягостное впечатление. Просидев в Большом три акта балета, мы, встретив там Берсенева, пошли на последний акт “Блохи” во 2-й МХАТ. Я не говорила с Гестом об его впечатлении, но мне показалось, что ему скорей не понравилось. Ник. Аф-чу он сказал: “Грубо!”

В понедельник с утра он начал делать всякие покупки, что продолжает делать каждый день с утра часов до пяти. А вечером ездил к Иоле Игнатьевне Шаляпиной, на аукцион в “Прагу”, заехал в кино на 20 минут, словом, пропадал весь вечер и приехал часов в 11 посидеть с нами, поужинать. Вчера вечером, по настоянию Берсенева, мы отправились смотреть у них первый акт “Эрика”. 2-му МХАТу непременно хотелось, чтоб он оценил Чехова как следует быть и посмотрел его в таких разных пьесах, как “Эрик” и “Дело”. То, что он увидел, произвело на него ужаснейшее, тягостное впечатление. Хотя Чехов играл, как всегда, великолепно, ему было ужасно смотреть на него. То есть, вероятно, это было так тягостно особенно потому, что Чехов играл так блестяще. В сумасшедшем Эрике он увидел себя за месяцы своей нервной болезни. Он встал с кресла с перекошенным лицом, я видела, что ему невероятно тяжко. Мы тотчас же ушли оттуда (нас было четверо: он с секретарем, Леонидов и я) и поехали в Еврейский камерный театр, который все время страшно хвалят и превозносят. Там шла последняя их постановка “Путешествие Вениамина III”. Боже мой, что за жалкое зрелище. Что за безвкусица, что за безактерье 1. Мы высидели там один акт (три картины) и ринулись к выходу, мечтая скорей попасть домой, в дорогой МХАТ. Когда мы поравнялись с театром, Гест снял шляпу и низко поклонился, как он сказал, “единственному театру”, “его величеству МХАТ”. Попали мы в антракте перед последним актом “Фигаро”. Секретарь его поскорей отправился в зал смотреть, сам же Гест облегченно вздохнул, опускаясь в кресло: “Наконец мы добрались домой!” Так прошел вчерашний день. Сегодня днем он посидел в театре, поговорил снова и как будто окончательно с Москвиным и Леонидовым, побывал в городе, пообедал и теперь ждет “Горе от ума”. Будет сегодня смотреть этот спектакль, к большому нашему огорчению идущий не в удачном составе: заболел Ершов, и Скалозуба играет в первый раз Жильцов (!). К.С. в отчаянии, ему так хотелось щегольнуть слаженным спектаклем. С Ершовым плохо. Он уж давно себя нехорошо чувствует, у него совсем расшатаны нервы, доктор требует для него абсолютного покоя и санаторного режима не менее чем на 2 недели. Теперь к этому “брэкдаун”* присоединился еще грипп с температурой выше 38. А он во всех пьесах занят, даже в выпускаемой “Буре времен”, где, вероятно, вместо него спешно будут вводить Станицына 2. И из “Турбиных” он выпадает (играет Гетмана – и очень хорошо). Вместо него хотят ввести Вербицкого, это замена неудачная, но больше никого нет. В Ленинград же без Ершова ехать нельзя, он по всему репертуару занят: он и Годунова должен играть, и Барона в “На дне” (два или три раза), и Барина с усами в “Горячем сердце”...

Дальше у Геста вечера распределены так: завтра он должен смотреть во 2-м МХАТе “Дело”, он обещал еще в день первой встречи с Берсеневым. Но после вчерашнего “Эрика” его туда не тянет, и он даже придумывает, как бы отменить этот поход туда и посмотреть снова у нас “Турбиных”. В пятницу он будет на “Царской невесте” в студии К.С. А в субботу в пять часов дня он уезжает.

С К.С. он виделся совсем мало. В первый раз он прошел к нему перед воскресным “Горе от ума”, а потом встретился после спектакля. Мы все вместе ужинали. К.С. настолько плохо себя чувствовал, что перед спектаклем попросил дать ему немного портвейну, а то у него слабость. И за ужином, к нашему удивлению, выпил вина. После этого спектакля он опять слег и лежал до сегодня. Сейчас он уже приехал в театр, но снова чувствует большую слабость. Следующее свиданье Геста с К.С. и стариками было в понедельник. В зале К.О. был легкий завтрак во время заседания высшего совета с Гестом. Там решались вопросы поездки театра вообще и отъезда Москвина, Леонидова и Подгорного (которому Гест тоже предложил поехать в Калифорнию) на лето для съемки. К.С. дал разрешение этим трем поехать. Относительно же поездки театра – разговоры были поверхностные, которые, конечно, не могут быть сейчас закреплены.

Я ничего сегодня не пишу о том впечатлении, какое произвело сообщение Геста о том, что Вы остаетесь еще на год, может быть, на два в Америке. Об этом не могу писать в такой обстановке и в таком настроении. Я Вам скажу об этом в другой раз.

12 мая 1927 г.

Милый Владимир Иванович, продолжаю на следующий день. Вчера вечером больше не могла писать, надо было идти с нашими гостями смотреть спектакль, который им очень-очень понравился (“Горе от ума”), но который, конечно, доказал Гесту полную невозможность включения его в американский репертуар. Сегодня мне придется с Гестом идти в МХАТ 2-й. И некого больше прихватить с собой. Ник. Аф. занят в спектакле, Рипси не может уйти, Леонидов сегодня уезжает в Ленинград заканчивать киносъемку 3. Сегодня после спектакля состоится в театре банкет в честь Мориса. Приглашены все бывшие в Америке и, по просьбе Геста, несколько американских журналистов и Чехов и Берсенев из 2-го МХАТа.

Вчера, когда я сошла вниз, Гест спросил меня, где это я так долго пропадала, и я ответила: писала письмо Владимиру Ивановичу. Он сразу вскочил: “Вы писали про Москвина и Леонидова, про мои разговоры с ними?” Говорю: да. “Нет, это не надо. Только после того, как я сам туда напишу”. Я ему говорю, что написала только, что он ведет с этими двумя переговоры. “Ах, если только то, что разговоры, то это ничего”. Словом, я ему обещала, что напишу Вам о секретности этого сообщения до тех пор, пока он сам не пустит в печать приглашения Москвина и Леонидова. Пожалуйста, милый Владимир Иванович, не проговоритесь никому об этом письме и о приглашении из Москвы артистов для его фильма. Хотя ведь правда, Вы так замечательно держите чужие секреты, что ни Гесту, ни мне опасаться не надо.

Нынешнее письмо все сплошь о Гесте. Да им, собственно говоря, и заполнена наша жизнь последних дней. Вот когда Морис уедет и я немного приду в себя (мы ежедневно расходимся в два часа ночи, так что попадаешь к себе и укладываешься только в четвертом часу), я соберусь с мыслями и напишу Вам письмо о наших делах, от которых я даже как-то отстала.

Вот наш последний репертуар:

мая 18-го, среда “Горе от ума” “Дама-невидимка”

19-го, четв. “Женитьба Фигаро” Спектакля нет

20-го, пятн. “Дни Турбиных” “У врат царства”

21-го, субб. “Женитьба Фигаро” “Сказка об Иване...”

22-го, воск. утр. “Синяя птица”

веч. “Горе от ума” “Битва жизни”

24-го, вторн. “Дни Турбиных” “Продавцы славы”.

Видите, как трудно у нас кончается сезон, когда приходится сдавать абонементы в таком спешном порядке. А “Растратчики” – те просто пойдут подряд десять раз, для абонементов.

Вчера, в отдельном конверте, я послала Вам переданную мне Дм. Ив-чем копию отчета Муз. студии. Этот отчет теперь аннулирует прежде посланный, причем в исчислении Дм. Ив. убыток выразился в меньшей, чем прежде, сумме: вместо 53 тыс. – 46 тыс. (кажется, верно вспомнила сказанные Дм. Ив-чем цифры). Сегодня вместе с журналами высылаю Вам брошюру о наших гастролях в Ленинграде 4.

Милый Владимир Иванович, шлю Вам, дорогой Екатерине Николаевне и Мише самые нежные приветы и пожелания здоровья и радостей.

Ваша Ольга Бокшанская

134.

Москва, 26 мая 1927 года

Письмо № 37

Милый Владимир Иванович!

Снова двухнедельный перерыв в письмах, но если б Вы только знали, сколько за это время работы было, сколько суматохи. Я писала Вам еще при Гесте, как раз накануне банкета, который театр дал ему. Приглашены были все участники американской поездки и несколько американских журналистов, на выбор Мориса. А.А.Прокофьев сделал прекрасный ужин, играл струнный оркестр, говорились речи, немного танцевали. Пока были посторонние, по-моему, было несколько официально, но потом, под утро, стало замечательно славно. Разошлись поздно. М.Гест уехал часов в шесть, а мы в компании стариков оставались долго, я вернулась домой не раньше девяти часов утра, в чудесный солнечный день. Кажется, Гест был очень доволен этим вечером. На нем ему поднесли “чайку” и передали также для Отто Кана и Давида Беласко. Не знаю, каким был Гест в первый свой приезд в Москву, но в этот он очаровал нас всех окончательно. После банкета он оставался здесь еще пятницу и полдня субботы. В пятницу вечером он с К.С. ездил слушать “Царскую невесту”, которая ему понравилась. Все остальное время он проводил с нами. Для нас всех, кто был с ним, это были чудесные, интереснейшие дни. Мы с большой грустью распростились с ним. После отъезда он прислал нам сначала короткую телеграмму об удачном прибытии на место. А немного погодя пришла телеграмма о том, что из-за болезни Нормы Толмедж расстраивается летняя съемка картины, в которую он приглашал Москвина и Леонидова. Не знаю даже, как они оба приняли это известие. Москвин о нем еще не знает, т.к. отпросился на две недели в отпуск перед Ленинградом и уехал куда-то под Каширу рыбу удить, куда-то в такую глушь, что туда ни письма, ни телеграммы не доходят. Что же касается Леонидова, то я ему через жену передала это известие. Ведь он сильно болен. У него было подряд два сердечных припадка, и второй настолько сильный, что перепугал врачей. Сейчас он лежит дома, никого не должен видеть и, как только врачи разрешат, должен выехать, перейдя из постели в вагон, в Берлин, в санаторию. В Ленинград он, конечно, не едет (единственную его роль в гастро лях – Городулина – будет играть В.Ф.Грибунин), причем это его беспокоит не столько из-за театра, сколько из-за того, что он не доснял всего только нескольких кадров для выпускаемой с ним картины. Доктора категорически запретили ему работать, и чем кончится теперь дело с его картиной, неизвестно.

Мы переживаем сейчас грустные и тревожные дни: очень больна Евг. Мих. Раевская. У нее воспаление легких, тяжелое. Температура доходила почти до 41. Я не успела еще узнать, какая температура сегодня, вчера вечером было 38,9, а утром 37,9. В те дни, когда температура была 40 и выше, она была в забытьи, был даже бред. Но как только немного понизилась температура, как она стала бодриться, говорить юмористические вещи, мечтать о поездке в Ленинград. Так хочется, чтоб она поправилась, что я верю, что все будет хорошо.

До сих пор болен Ершов. У него оказалось капельное сердце, которое он перетрудил. Этим в большой степени объясняется подавленное его душевное состояние и тягостность настроений.

И еще одна наша беда – “Растратчики”. Недавно был просмотр К.С-чем пьесы, правда, в еще достаточно черновом виде. И К.С. не принял пьесы, наоборот, она привела его в огорчение, почти ужас. Не все, далеко не все нравится ему и в исполнении. Конечно, очень многое еще совсем сыро. Очень хорошо показал наш новый актер Топорков небольшую роль (одно явление) инженера Шольте. Словом, после показа настроение у всех было ужаснейшее. Судаков, Марков, Катаев (автор) совещались долго с К.С. и пришли к такому решению. Многое должно быть переработано, и параллельно с этим Судаков продолжает усиленно работать с исполнителями. Следующий показ 27-го (завтра), после чего К.С. окончательно говорит, выпускается ли пьеса генеральными и в июне абонементными спектаклями, или постановка переносится на следующий сезон. В таком случае абонентам будет предложено либо получить деньги обратно за один недоданный спектакль, либо получить этот спектакль в будущем сезоне. В Москве же до 13-го остаются “Дни Турбиных”. В связи с такой программой страшно меняется список едущих (на небольшие роли), из-за чего начнутся вводы. Все это до того сложно и запутано, что рассказать даже на словах трудно, не только написать. Настроение от всего этого тревожное, люди задерганные. Писала ли я Вам, что в начале мая на генеральной “Фигаро” был у нас в театре Анат. Вас., который сказал К.С., что получил от Вас письмо: Вы просите отпуск еще на год. Анат. Вас., как мне сказал К.С., говорил с ним в таком тоне, что, мол, Вам это все, конечно, раньше моего известно. К.С. растерялся и не знал, что и как отвечать. Кроме того, Анат. Вас. сказал, что в этом письме сказано: если до Вас дойдут слухи о моем разрыве с МХАТ, не верьте им. От этих слов К.С. еще больше растерялся и не знал, как себя держать и в каком роде говорить. Анат. Вас. не сказал, что он ответил Вам. А нам бы это очень хотелось знать.

Это было дня за 4–5 до приезда Геста. К.С. об этом рассказал мне по телефону на следующий, кажется, день. Он спрашивал, нет ли у меня на этот счет от Вас сведений. Я сказала, конечно, что нет, и посоветовала ждать Геста, который все расскажет. Гест подтвердил нам, что Вы не вернетесь еще год, может быть – два. Я понимаю, почему Вы не пишете пока сюда об этом, или мне кажется, что я это понимаю. Но все-таки какого-то намека я ждала. Или хотя бы строк о том, что Вы послали такое письмо в Наркомпрос.

От Ол. Влад. пришла бумага в высший совет об ее желании получить дальнейший отпуск, но в такой неудачной, такой странной форме, так официально, как могла бы написать актриса, никогда не бывшая в МХАТ, что она повергла в изумление, в какое-то почти ошеломление всех стариков, которые ее читали. Высшего совета за это время не было, бумага эта не разбиралась. Не могу понять, кто ее составил, потому что не допускаю, чтоб она сама это написала. Всем кажется, что надо было просто написать: “Многоуважаемый К.С., по разным таким-то и таким-то причинам остаюсь здесь, но прошу числить меня и дальше в списках театра”. И все.

Только что говорила с М.Н.Сумбатовой по телефону, чтоб написать Вам последние сведения. У них все более или менее благополучно. Поправка идет медленнее, чем хотелось бы. Доктора объясняют это поздней весной. Ал. Ив. проводит время или сидя, или лежа. На улицу еще не выходил, воздухом дышит только так: сидит в комнате, которая аркой соединена с другой, и в той, другой, открывают окно. Хлопочут о праве выезда за границу, на юг Франции. 31-го обещали им дать ответ относительно заграничных паспортов. Если они их получат и успеют устроить все дела с визами, то выедут (конечно, при благоприятном состоянии здоровья Ал. Ив.) между 10 и 15 июня.

У нас на носу поездка в Ленинград, а еще столько не сделано, да и не может быть сделано, пока не утвердятся окончательно списки едущих. Я совсем замучилась со списками на комнаты в Ленинграде, на жел. дорожные билеты, на суточные и т.п. Из администрации едут: Рипси при К.С., Нина Сергеевна – в реп. конторе и я – все остальное: секретарь дирекции, машинистка, кассирша, информатор для газет... Я совсем замучилась, т.к. переписку с Ленинградом (с Вишней – о прессе, и посылая ему статьи из Москвы, и с представителем пригласившей нас организации) и с Москвой (Трушников – об организации поездки) веду я, да не под диктовку, как это было при Сергее Львовиче, а самостоятельно, по заданиям членов дирекции. Каждый вечер у меня уходит по несколько конвертов спешной почты в Ленинград. Переписка статей для Ленинграда тоже на мне. И при этом остались ведь все текущие дела по Москве. И спешная переписка, правда, за сверхурочные, для заработка, пьесы, принятой театром к 10-летию Октября, “Бронепоезд 14-69” Всеволода Иванова – сильно переработанная в драму его повесть под тем же, кажется, названием. Недавно было устроено чтение этой пьесы, а теперь уж она пошла в срочную переписку, т.к. ее начнут работать уже в Ленинграде. Режиссеры коллегией намечены: Судаков, Литовцева, Марков (по обработке текста) и, если Судаков кого-либо выберет, то и те тоже. Утверждения это предложение коллегии еще не получило.

Пьеса эта рисует партизанскую войну в Сибири в 19-м году. В ней есть хорошие массовые сцены. Но вообще придется много еще перерабатывать ее. Когда все это успеется, Бог весть.

Самая неотложная вещь сейчас – организовать хорошо отъезд. Всего едет 160 человек. Рабочие уже выехали 23-го, 24-го и вчера, постепенно, при декорациях. Портные выезжают 28-го. 29-го едут почти все старики и администрация. 30-го – самый большой выезд – 100 человек. А потом опять маленькими группами. Есть еще большая довольно партия, которая выезжает 14-го, после конца московского сезона.

Вот наш последний репертуар. Ленинградский я Вам уже написала.

Мая 25-го, среда “Женитьба Фигаро” “Сказка об Иване”

26-го, четв. 7 сп. 10 аб. “Горе от ума” “Битва жизни”

27-го, пятн. “Дни Турбиных” “Продавцы славы”

28-го, субб. “Женитьба Фигаро” “Битва жизни”

29-го, воск. “Дни Турбиных”

31-го, вторн. Спектакль будет объявлен особо.

В Ленинграде, судя по письмам от пригласившей нас организации, нас ждут всякие фестивали и приемы, чего наши старики боятся ужасно. Все устали, хотели бы хоть немного пожить для себя, и вдруг придется бывать где-то. Воображаю, как будут от этого все удирать и сколько усилий придется делать К.С., чтоб уговаривать людей ходить на банкеты или чаи.

Милый Владимир Иванович, я получила Ваше письмо – после очень долгого перерыва. Сегодня же высылаю Вам те письма (в копиях), которые пропали за это время. Вы укоризненно мне пишете, что до Вас не дошло многое, что печаталось о конфликте в МХАТ 2-м. Я очень аккуратно высылаю Вам еженедельно по три журнала театральных, если есть еще что-либо послать – посылаю и то. Если это пропадает – разве я виновата? Номер “Нового зрителя” с письмом Чупрова, конечно, тоже был Вам выслан. О конфликте в МХАТ 2-м члены этого театра говорили чрезвычайно скупо. Все, что я знала, я Вам писала. Конечно, Лунач. мог Вам больше написать, он был в курсе этого дела. Я же больше всего знала из журналов, которые тотчас же Вам посылала.

Теперь до Вас, вероятно, дошли уж рецензии о “Фигаро”, которые почти во всех случаях отрицательны. Говорят, что положительные рецензии просто в редакциях не принимались. Сегодня как раз в “Известиях” появилась статья Волкова, про которую нам давно уж говорили, что ее все не хотят помещать из-за благожелательного отношения к МХАТ. Как Вы увидите (ведь Вы получаете “Известия”?), в ней нет ничего особенно благожелательного. Большого материального успеха пьеса пока не дала, сборы колеблются около 2 200–2 500.

Шлю сердечный привет Вам, милый Владимир Иванович, дорогой Екатерине Николаевне и Мише. От Ел. Петр. Аслановой слышала, что Ек. Ник. хворала. Надеюсь очень, что теперь все миновало.

Ваша О.Бокшанская.

Сегодня пишу немного, спешу ужасно, масса работы в связи с отъездом.

135.

Ленинград, 6 июня 1927 года

Письмо № 38

Милый Владимир Иванович!

За всей сутолокой переезда и начала наших гастролей в Ленинграде я забыла, какой последний номер был в моих пись мах к Вам. Как мне помнится, это было письмо за № 37. Во всяком случае, это письмо мое – первое из Ленинграда. Может быть, оно должно быть под номером 39 – не знаю, не помню.

Мы играем здесь уже неделю. Репертуар Вы уже знаете – если только он не был написан мной в том пропавшем письме, в № 35. Как только я получила Вашу телеграмму о том, что 35-е письмо до Вас не дошло, я тотчас же написала Федичке, чтоб он вынул из моего стола одну из копий этого письма и тотчас же отправил Вам. Что-то письма стали неаккуратно доходить, непонятно – почему. Я уж получила от Феди ответ, что им моя просьба исполнена. Кроме того, по моей просьбе он будет высылать Вам еженедельно театральные журналы и уже выслал оставленный ему мною клавир “Небоскребов”. Ваше письмо об этом клавире пришло в день нашего отъезда. Его мне подали часов в пять дня, когда я случайно перед визитом к Евг. Мих. Раевской зашла в театр. Я сейчас же достала клавир из шкафа, где он лежал и ждал своей участи, и передала Федичке со строгим наказом немедленно его Вам переслать. Насколько я помню, с клавиром было так. Я спросила Ив. Як., что им сделано по данному ему письму к Колоскову и что мне делать с рукописью. Он просил ноты хранить у себя, а потом сказал, что Колосков не заинтересовался этим делом и что отсутствие партитуры тоже уменьшает интерес к пьесе. Словом, клавир лежал у меня, и я ждала его востребования.

Вы, вероятно, легко себе представляете, какая суматоха шла у нас перед отъездом. Нет ничего удивительного в том, что я уже не помню, что писала Вам в последнем письме, а что только собиралась написать. Может быть, буду повторять то, что Вы уже знаете. Трудность поездки была главным образом та, что ничего нельзя было установить, что пойдет в июне на Большой сцене в Москве и кто в зависимости от этого едет в поездку сразу, а кто приедет позднее. Все это происходило потому, что никак нельзя было установить, пойдут ли “Растратчики”. Мне кажется, что сразу можно было сказать, посмотрев даже “невооруженным глазом”, что “Растратчики” идти не смогут: они были не готовы ни актерски, ни монтировочно. И все-таки Судаков на что-то надеялся, все-таки уверяли некоторые, что они смогут пойти. После первого показа пьесы К.С-чу (всех сцен, кроме последней, которую даже ни разу не репетировали на сцене) К.С. остался недоволен, сделал много замечаний режиссеру и исполнителям, но главным образом потребовал изменения многих сцен. В результате этого пока за Судаков начал работу по вычеркиванию многих сцен и по новой трактовке кульминационной сцены – в Ленинграде, в особняке, на киносъемке. Было решено, что результаты своей работы он покажет примерно через неделю после первого показа, это приходилось на пятницу 27-го мая. И тогда должно было все окончательно решиться. 27-го вечером это решалось, а 29-го уже выезжала первая “партия” в Ленинград: К.С. и все старики и администрация. Все же остальные – 81 человек – выезжали 30-го. Конечно, решилось так, что “Растратчиков” показать публике нельзя, что над ними надо работать. Закончить же московский сезон решено было “Днями Турбиных” – единственной пьесой, которая – с небольшой натяжкой – может пройти в Москве в июне, и то не каждый день. В пятницу вечером и в субботу шла спешная работа по изменению списка едущих. Целый ряд актеров, занятых в “Турбиных”, должен был остаться в Москве, а для их замены в ленинградскую поездку назначались другие. В Москве остались Калужский, Прудкин, Вербицкий, Хмелев, Станицын, Судаков – человек до 15-ти из тех, кто намечен был к поездке с самого начала ленинградских гастролей. Но так как репертуар был в Ленинграде уже фиксирован и 4-го там стояли “Декабристы”, пьеса, в которой заняты в ролях как раз участники “Турбиных”, то в Москве спектакли “Турбиных” назначили не на каждый день, а с таким расчетом, что 3-го вечером (день отдыха взамен за 2-е – Вознесение) они все могли выехать в Ленинград, сыграть там спектакль и в тот же вечер с поездом 11.30 выехать обратно в Москву. Что здесь делалось! На автомобилях они отправились на вокзал, и то едва-едва успели к поезду. А у них 5-го уже спектакль “Турбиных”, опоздать нельзя – спектакль слетит, ведь это единственные, бездублерные исполнители. Волнений было много! Таким же образом, только на один спектакль, сегодня вечером из Москвы выезжают Хмелев и Добронравов для участия в премьере “Дна”1 и вечером же после третьего акта уезжают обратно в Москву доигрывать “Турбиных”. Вся эта история с переездами, конечно, бьет по карману театр, это наш непредвиденный расход, но другого выхода не было. Ленинградский репертуар и список едущих были сделаны в расчете на “Растратчиков”, и тогда все расходилось хорошо.

Теперь о наших спектаклях здесь. Еще до нашего приезда почти все было раскуплено, правда, по абонементам. Здесь объявили 14 абонементов по 3 пьесы в каждом, причем даются две пьесы Большой сцены и одна – Малой, или наоборот: две Малой и одна Большой. Внеабонементных, кажется, только один. Хотя, может быть, что я здесь что-то путаю. Я говорю, что объявлено 14 абонементов потому, что первый “Царь Федор” шел в 14-й абонемент. Но арифметически у меня как-то не расходятся все спектакли между 14-ю абонементами. Первый спектакль имел колоссальный успех не только в публике, но и в печати, чего мы никак не ждали. Такого отношения прессы мы уж давно не знаем, это для нас совсем удивительно, что можно смело и открыто хвалить театр и такие старые постановки, как “Федор” и “Дядя Ваня”. Вызовы и овации были нескончаемы. Конечно, больше всего вызывали К.С., который выходил на сцену. Москвин, Вишневский и Книппер играли замечательно, Москвин довел до слез зрительный зал. Играл так мягко, так “без штучек”, как мы давно не видели. Без слез нельзя было его слушать в последней картине.

Я пишу Вам не из театра, а из отеля, на Рипсиной машинке, не на “чайке” и без нужных материалов под рукой. Но непременно обещаю Вам выслать все рецензии о спектаклях, которые у меня для Вас отложены. Сегодня ведь понедельник, в театре пусто, все отправились экскурсией в Эрмитаж, и только в номере К.С. идет репетиция “Дна” для исполнителей ролей.

Живем мы все в “Европейской”, причем К.С. занимает тот самый номер, в котором останавливались Вы во время гастролей Муз. студии. Мне было так странно войти в него, увидеть ту же обстановку, те же гравюры на стенах... Помните Вы эту прекрасную, так радостно-пустую комнату? Однако в гостинице и сразу-то немного народу поселилось, большинство предпочло снять комнаты на частных квартирах (за это каждому выплачивается по 1 р. 50 к. в сутки, и наша молодежь на этом делает экономию, снимая себе комнаты для двоих рублей за 30–40), а теперь постепенно еще съезжают. Останутся только старики (за исключением Москвина и Книппер, живущих на частных квартирах) да мы с Рипси, любящие отельную жизнь.

Доехали мы более или менее благополучно. Старикам были предоставлены мягкие вагоны, молодежь же вся отправилась в жестких, с предоставлением тюфяков, подушек, простынь... Но так как на жел. дорогах все это не совсем-то ладно урегулировано, то с постельными принадлежностями были недоразумения. Все же в конечном счете все получили всё, что им причиталось. Хуже было для тех, кто отправился 30-го из Москвы. Этим 81 человеку было дано два специальных вагона, которые прицеплены были не к ускоренному поезду, а к почтовому. Так что вместо ночи переезда им пришлось ехать от половины четвертого дня до 9 час. утра. Из-за этого многие жаловались на усталость и были недовольны. Но все это прошло к следующему же утру, когда все выспались и отдохнули. К тому же К.С. принес свои извинения за организацию, пригласившую нас сюда и устраивавшую переезд, за то, что она не сумела хорошо, достаточно хорошо обставить переезд. И организация эта прислала от себя письмо с извинениями. Все это случилось потому, что администратор их оказался не на высоте. Как будто его даже вовсе уберут от нас, раз он сделал ряд накладок. Ведь должен был все это делать Вишня, с которым мы вначале и договаривались. Но потом по каким-то неизвестным нам соображениям Вишня лишился места в этой организации, и мы перешли в ведение другого администратора. Все же театр, по просьбе Вишни, оставил его при гастролях, оплачивая его уж за свой счет и поручив ему дела прессы.

Второй спектакль “Царя Федора” прошел тоже при полном зале и с хорошим успехом, но с меньшим, чем спектакль с Москвиным. Ведь роль Федора – не настоящая качаловская роль, и публика это чувствует. Затем шла премьера “Дяди Вани”. С утра еще начался нерв, потому что К.С. остался чрезвычайно недоволен монтировкой. Там было многое не сделано, что-то не привезли из Москвы, что-то не подправили здесь. К.С. разволновался, раскричался – почти до сердечного припадка. Все мы перепугались до ужаса. Нет, постойте, это было не в день “Дяди Вани”, а накануне. В день премьеры К.С. из дому не выходил и поехал в театр к шести часам вечера. Тут снова обнаружилось, что не привезли половик (оставили для “Турбиных”, как объяснил Гудков, а потом оказалось, что он в “Турбиных” и не ходит), что оставили в Москве, опять же для “Турбиных”, револьвер. Словом, еще до спектакля К.С. наволновался немало. То, что не привезли револьвер из “Дяди Вани”, а какой-то другой, отразилось на самом спектакле. Револьвер не был испробован и на спектакле, на сцене, не выстрелил. Представьте себе состояние Вишневского 2. И все же, несмотря на какие-то недочеты, которые, конечно, особенно заметны нам, но не публике, спектакль имел грандиозный успех, занавес давали 11 раз, публика стояла везде – в партере и в ложах и в ярусах – и восторженно аплодировала. В день “Дяди Вани” в далеком районе в большом фабричном театре где-то за заставой играли кроме того спектакль районный “У врат царства”, опять-таки с громадным успехом. На этот спектакль, как отмечено в газете, приехали не только местные рабочие, но и публика из центра. Следующей премьерой 4-го июня прошли “Декабристы” – опять-таки с большим успехом по адресу актеров. Ведь пьеса очень слабая, но Качалов играл великолепно и его две сцены (у него только две сцены) произвели громадное впечатление. И последний акт пьесы – отдельные сцены в камерах и общая в коридоре тюрьмы – заставили многих в публике плакать. Вызовы и овации снова были бесконечны. Рецензий о пьесе я еще не читала: вчера было воскресенье, в утренних газетах не успели напечатать отзывов, а вечерней не было. Сегодня же еще не видела газет, не выходила еще из гостиницы. Вчера вечером шел в третий раз “Царь Федор” с Москвиным. Я работала у себя (я сижу не там, где было мое место при Вас – там считается теперь кабинет К.С. и место Рипси, но т.к. она там редко бывает и К.С. приходит в театр не в кабинет, а в зрительный зал или на сцену, то там всегда пусто, – у меня комната в первом этаже дамских уборных) и не прислушивалась к зрительному залу. Вдруг приходит Рипси и рассказывает, что таких оваций давно уже в театре не было. Сначала актеры выходили на вызовы, потом уж пошли разгримировываться, думая, что вызовы постепенно прекратятся. Однако человек 300 в зале оставались и вызывали упорно Москвина. Так они стояли не меньше четверти часа и заставили Москвина, уже разгримировавшегося, накинуть штатское платье и снова выходить на вызовы. Он набросил на себя пиджак (без рубашки) и, плотно запахиваясь, вышел на сцену. Когда вздумали опускать железный занавес, эти энтузиасты из публики так завопили, что занавес остановился на серединке и Москвин снова и снова выходил кланяться. Как говорит Ив. Мих., барышни, что вопили в зале, “готовы были подложить свои животы под занавес, только б его не опускали”). Простите, что я пишу Вам такой вздор, но Ив. Мих. непременно меня попросил, чтоб я Вам это написала – насчет барышень. Он сидит сейчас в соседней комнате, у Рипси, и его там зарисовывает художник для газеты. И кричит мне через стенку: “Нестор-летописец, что ты все щелкаешь? Вероятно, ты так привыкла на машинке щелкать, что не можешь сидеть сложа руки и так себе зря по машинке хлоп-хлоп”. Вот я ему и объяснила, о чем я как раз пишу. Он был очень доволен.

Когда я сказала Трушникову, что Вы ничего от него не получили, он что-то замычал, покряхтел и выговорил, что так и должно было быть. Вероятно, это означало, что он Вам и не написал ничего. Сергей Ал. сейчас здесь. Он наш администратор по поездке, он ездил в Ленинград передовым и теперь здесь остался, так как очень полезен как опытный человек, не только как наш работник, но и как указывающий здешней организации, как работать. Они сами – эта Комиссия по улучшению жизни детей, которая нас пригласила, – очень неопытны в деле театральных гастролей.

Сегодня наши старики участвуют в благотворительном концерте (бесплатно), устраиваемом совместно Академией наук и Пушкинским домом. Я очень плохо в курсе дела, знаю только, что сначала из-за этого шло недовольство организации, что актеры дали согласие на участие без предупреждения и афиши уже были выпущены и билеты начали распродаваться (концерт благотворительный), но сегодня все уладилось, и КУЖД (Комиссия улучшения жизни детей) не протестует.

Теперь о московских делах, т.е. о московских наших больных. Слава Богу, сведения оттуда приходят благоприятные. Евг. Михайловну я видела перед отъездом лично. Она была слаба, но тогда уж второй день у нее держалась нормальная температура. И теперь Федичка пишет, что температура продолжает быть нормальной. Конечно, ей придется долго поправляться. Вероятно, ее отправят на Кавказ в сопровождении прелестной женщины-врача, которая ее пользует уже второй год и во время ее болезни почти от нее не отходила.

Леониду Мироновичу тоже лучше. Федя писал, что на днях он начнет понемногу выходить на улицу. Он уже получил заграничный паспорт и уедет сейчас же, как этого потребуют врачи. Москвин все жалуется: меня Леонидов подкачал, теперь в каждом разговоре, в каждом письме напоминает жена – как бы с тобой того же не было, что с Леонидовым. И Нина Ник., как только Вас. Ивановича хотят завалить работой, дать ему роль, волнуется: вы хотите, чтоб с ним то же было, что с Леонидовым!

А вот московское дело: я Вам давно не писала, каковы наши средние сборы по Москве. За апрель: Большая сцена 2 634.63, Малая сцена – 526. За первую половину мая: Большая сцена – 2 557.65, Малая сцена – 455.64. Второй половины мая при мне не вычисляли. Здесь сборы хорошие. КУЖД говорит, что абонементами уже заполнены спектакли на 80–85%, остальные 15–20% остаются в разовой продаже в кассе и доходят к вечеру. Контрамарок нам никому не дают. Дирекция имеет в своем распоряжении только два места в партере, и Константину Сергеевичу Шапиро вместе с кабинетом отдал свою ложу. Вот и все. В поездке, как и всегда, я кроме своей обычной работы веду кассу и плачу жалованье. В первое время это особенно хлопотно, так как кроме командировочных надо еще рассчитываться за дорожные расходы, за квартиры живущим на частных квартирах и за всякие недополучки по Москве. Но так как поездка только на месяц, мне ничего не кажется страшным. Месяц пройдет быстро, и я надеюсь со всем справиться. Ужасно только волнуюсь за дальнейшие месяцы, за лето. Я подала в Москве просьбу о заграничном паспорте к своим родителям и боюсь, что не получу разрешения на выезд. Тогда лето испорчено, кроме Риги я никуда не хочу ехать и в случае отказа останусь в Москве. И скучно будет, и грустно, и одиноко (сестра с детьми уехала к родителям) и – главное – не будет ни отдыха вообще, ни отдыха и лечения для глаз.

Написала ли я Вам, что “Турбины” в Москве кончаются 10-го и в тот же день (при начале спектакля не в 8, а в 7 час.) с поездом 11.30 все нужные в Ленинграде к 11-му (снова “Декабристы” и снова та же история с необходимым приездом 9-ти человек из Москвы) выезжают сюда, но уж отсюда больше не уедут обратно в Москву, а останутся до конца гастролей. Погода в Ленинграде стоит ужасная, был один изумительный, совершенно летний день (прошлое воскресенье), пришел он так неожиданно и так же неожиданно ушел и больше не повторился. Вообще же дождь каждый день и холодно. А в Москве было уже тепло, и большинство из нас поехало налегке. Вишневский в Москве на вокзале злился, держа на руке драповое пальто: “Вот Подгорный говорил взять теплое пальто, а к чему? Все равно не понадобится!” А в Ленинграде в первый же день вдруг подошел к Ник. Аф. и со свойственной ему экспансивностью поцеловал ему руку: за то, что тот его уговорил взять теплое пальто. Что же будет, если придут жаркие дни – он снова начнет брюзжать, что заставили его возиться с драповым пальто?

О Вашей телеграмме относительно того, что сообщение Геста о Вашем оставании в Америке слишком преждевременно, я сказала К.С. и старикам, тем, кого видала. Гест говорил так категорически и так открыто, что я поняла, да и все мы так думали, что он говорил с Вашего ведома. И это подтвердили слова Анатолия Васильевича о письме, полученном им от Вас. Все это так совпало, что никому и в голову не приходило, что Вы Ваш будущий год уже определили. В тех же словах, в гестовских, я сказала и Софии Витальевне.

Дорогой Владимир Иванович, пожалуйста, передайте Екатерине Николаевне и Мише мой самый душевный привет и пожелания здоровья и радостей. Будьте здоровы и благополучны. Крепко жму Вашу руку.

Ваша Ольга Бокшанская

136.

Ленинград, 18 июня 1927 года

Письмо № 39

Милый Владимир Иванович! Все это время была так ужасно, непередаваемо занята, и вообще работа моя так трудна, занимает столько часов (не менее 12-ти в день), что не могла Вам писать, хотя хотела этого очень – столько хотелось Вам и описать, и ответить на Ваше последнее письмо, где Вы хотя и добродушно, но издеваетесь надо мной 1. Сейчас в надежде, что репетиция в театре кончилась и никто не станет мне мешать своим приходом и просьбой уплатить по десятку самых разнообразных ведомостей, стремительно пишу Вам самое необходимое.

К.С. получил Вашу телеграмму 2 и вот что сделал по этому делу: 13 июня им послана телеграмма в Наркомпрос Ходоровскому, копия Остроградскому: “Горячо присоединяюсь общей просьбе оставлении Музыкальной студии в сети государственных театров точка. Верю, что под эгидой такого большого художника и мастера как Немирович-Данченко студия скажет еще новое слово не только в области театра, но и кинематографии. Кроме того, территориальное сожительство двух студий на практике оказалось возможным, но при разделении их по разным ведомствам в будущем создадутся большие затруднения. Станиславский”. Кроме того, не знаю, какого числа, на копии не помечено, однако, вероятно, раньше 13-го, им дана телеграмма Остроградскому: “Сделайте для Музыкальной студии все возможное. Телеграмму Ходоровскому посылаю. Станиславский”.

Вашу телеграмму ко мне о том, что Вы Луначарского о новом отпуске не просили, я ему прочитала, вернее, я передала ее Рипси для сообщения К.С. Он сейчас очень занят репетициями “Бури времен”, которая не была показана в Москве и выпускается здесь, так что я его почти не вижу. “Буря времен” вы зывает в нем почти панику, т.к. он считает постановку совсем не готовой и хотел бы ее вовсе не выпускать сейчас, но нельзя ничего сделать: пьеса объявлена в репертуаре, билеты распроданы по абонементам. Единственное, что ему удалось отторговать, это то, что спектакль не пойдет, как объявлено, 22-го (заменен “Невидимкой”), а будет выпущен в первый раз 26-го.

(Нет, не убереглась от визитов, сейчас снова была полна моя комната: получали деньги, наводили справки, спрашивали, когда Вы приедете, увидав на вложенном в машинку листке слова “Владимир Иванович”.)

Посылаю Вам не все, правда, но все-таки некоторые рецензии. Поругивали нас совсем редко; кажется, холодновато было в каком-то недоброжелательном журнале, в “Жизни искусства”, вероятно, уже забыла я. Да вчера была рецензия об “Елизавете Петровне”, не совсем хорошая; ругали, правда, не актеров, а автора, пьесу и постановщиков (их помечено много на афише: Баратов, Мчеделов, Телешева, Станицын). И заодно прохватили театр, что он, составляя абонементы (составляли-то не мы, а здешние организации), включил в число стариковских спектаклей и обязательный один – молодежи. И публика обречена скучать и смотреть неинтересный спектакль. Вместе с тем от всех, кто из наших был на спектакле “Елизаветы”, начиная от Трушникова и кончая Вишневским, я слышала, что артисты играли очень хорошо и спектакль шел редко-гладко. Спектакли стариков имеют громадный успех, особенно “Горячее сердце” и “Мудрец”. На все спектакли если уже не распроданы билеты, то разбираются перед началом, так что в зале полным полно. И вызовы после конца – громовые, а на премьере “Горячего” просто стон стоял.

Все наши старательно используют свое пребывание здесь. Вас. Вас. предводительствует рядом экскурсий в музеи, в пригороды, по дворцам. Правда, это скверно отражается на репетициях, которые постоянно задерживаются. Недавно был такой скандальный случай, когда не репетицию “Гор. сердца” с Москвиным на сцене в полной монтировке опоздали ведущий режиссер Судаков и пом. режиссера В.Баталов – на целый час: были в Петропавловской крепости. Все уговоры К.С. о поднятии дисциплины не могут воздействовать, все как-то размотались на десятом месяце сезона, никого не соберешь. И К.С. поэтому не очень грозен, понимает и усталость, и интерес к новому городу, хотя за последнее поругивает (не для осмотра города приехали, а для гастролей), о первом же сочувственно вздыхает, потому что сам устал чрезвычайно. Вместе с тем место отдыха для многих совсем не установлено, т.к. сейчас нельзя сказать, удастся ли старикам поехать на заграничные курорты: в такие тревожные дни не хочется уезжать из России 3.

Милый Владимир Иванович, теперь по Вашему письму. Как это я могла написать об Андровской только строчку? Она так очаровательна в “Фигаро”, так обаятельна. К ней можно применить все эпитеты настоящего восторга. Я хочу Вам сказать, Владимир Иванович, что вообще Вы не должны придавать моим письмам значения очень обдуманных писем. Ведь я их пишу в такой суматошной обстановке, что часто не говорю, а просто “сбалтываю” какие-то слова, которые никак не должно ставить в строку. Вот это же самое было с той фразой, к которой Вы придрались: что я обиделась за театр, я обиделась за “все-таки еще” Ваш театр. Правда, Вы тут же во всем разобрались и сказали: “Очевидно, под словом театр мы с Вами на этот раз подразумевали разные понятия...” Конечно, здесь было много необдуманных слов, милый Владимир Иванович, и не надо было много всепрощения, чтоб простить меня.

Нине Николаевне я Ваши строки прочитала, она, видимо, была тронута и польщена. А я была очень рада, что Вы обелили меня в ее глазах. И опять-таки: я действительно хотела написать Вам и об ее режиссерской работе, потому что она меня пленила в образе Элины, но когда пишешь, мысли летят и многое не досказываешь или пропускаешь. Однако я никак не могу понять, кто информировал Зин. Григ. Морозову 4. Я никогда ни в театре, ни в Москве ни от кого не слышала такой информации. Думаю, что до этих соображений Зин. Григ. дошла своими размышлениями и какими-то сложными умственными комбинациями.

Мне было очень интересно читать Вашу оценку меня, и хочется Вам об этом написать – конечно, потому, что я не со всем согласна. Хотя к чему – ведь у Вас такое мнение, у меня – такое. На Вас я произвожу такое впечатление, а на себя – другое 5. Но главным образом не отвечаю из-за недостатка времени, из-за суеты обстановки, из-за постоянных перерывов по служебным делам и из-за стремительной необходимости закончить и отправить письмо. Относительно нашей Америки Вы, по-моему, теперь все уже знаете: в принципе все хотят ехать, но кто же знает, что будет с нами через полтора года. Вот Москвин и Леонидов задумали поездку в Калифорнию за несколько месяцев, за какие-то два месяца до отъезда, и то все полетело и разрушилось. Посылаю Вам рецензии. Нет, об этом я Вам уже написала днем. Ведь этот лист письма я продолжаю уже вечером во время спектакля, даже почти конец уже, кажется, ставят на сцене последний акт “Мудреца”.

Вам, дорогой Екатерине Николаевне и Мише шлю самые нежные приветы, всю сердечную симпатию и привязанность, которая у меня есть к Вам и в которой Вы, кажется, сильно сомневаетесь.

И все-таки, несмотря на издевательскую иронию Вашего последнего письма, у Вас было, по-моему, веселое и добродушное тогда настроение. И это мне дало радость.

Ваша Ольга Бокшанская

137.

Москва, 9 июля 1927 года

Письмо № 40

Милый Владимир Иванович!

После долгих волнений, работы и хлопот я наконец сегодня выезжаю в отпуск к своим, в Ригу. Счастлива я безмерно, т.к. надеюсь всех там увидеть, родителей, братьев, сестру с детьми, живущую там уже месяц, отдохнуть и полечить глаза, которые никуда уж не годятся.

Конец Ленинграда и неделя, проведенная в июле в Москве, были сплошным мучением, столько было дела. В Ленинграде сезон кончился отменой премьеры “Бури времен” и заменой ее “Вратами царства”. Обо всем этом и вообще обо всех театральных делах напишу Вам из Риги. Вчера я получила Ваше письмо от 16 июня и очень Вас за него благодарю 1. То, что Вы там написали о частых Ваших думах о Москве, о том, что кино не стало Вашим делом, все это меня ужасно обрадовало. Если б Вы знали, сколько мы говорим здесь о том, как ужасно Вы нужны здесь, как нужны Вы театру как делу искусства и каждому из нас, театральных, в частности – каждому из нас, такому маленькому человечку, которому Вы помогаете жить. Сегодня высылаю Вам книжку о Качалове, которая вышла в Ленинграде к нашим гастролям, а также книжки о Норме Толмедж, Лилиан Гиш и “Пикфер” – Дугласе и Мере, которые выпущены здесь и расходятся в массе экземпляров, при продаже в кино 2. Я дума ла, что Вам интересно будет показать Вашим друзьям, как о них думают в СССР. Я попросила одну из наших барышень, чтоб Вам высылала она еженедельно театральные журналы. Во время нашего Ленинграда мне обещал это делать Федичка, но теперь он тоже в отпуску (уехал третьего дня), и я надеюсь, что перерыва в получении журналов московских у Вас не будет.

Не знаю, послали ли Вам кто-нибудь из Ваших друзей из Ленинграда небольшую вздорную заметку о Вас в ленинградской “Красной газете”. Я ее тотчас отложила для отсылки Вам, но, поверите ли, не было минуты свободной, чтобы сделать это, за все прошедшие 2–3 недели.

Сердечно кланяюсь дорогой Екатерине Николаевне, Мише и Вам. Поезд мой идет через 4 часа, надо скорей со всеми в театре прощаться и лететь домой.

Крепко жму Вашу руку.

Ваша О.Бокшанская

138.

Москва, 5 сентября 1927 года

Письмо № 41

Милый Владимир Иванович!

Первое мое письмо из Москвы, хотя я уже неделю здесь. Первые дни проходили в таких нескончаемых встречах и разговорах со всеми друзьями, что по-настоящему я никак не вошла во все дела. Кроме того, много хлопот и забот было по налаживанию жизни дома, по устройству таможенных дел. Кстати, хочу Вам напомнить (на тот случай, если Вы приедете сюда, о чем столько говорят), что багаж Вы имеете право дать на осмотр и в Москве, в московской таможне, сделав на границе соответствующее заявление. Также можете, если Вы дадите осмотреть свой багаж на границе и останетесь недовольны решениями пограничной таможни, заявить, что этот осмотренный багаж Вы просите полностью вложить снова в чемодан, запечатать его и послать в московскую таможню для вторичного досмотра. Все это совершенно законное с Вашей стороны будет требование. Сообщаю на случай неожиданных осложнений на границе. Если Вы поедете через Париж с остановкой там, лучше всего зайдите к полпреду, который может Вам облегчить въезд.

Первые вопросы, которые я услышала в театре, были о Вас, о том, когда же Вы приезжаете. И когда я отвечаю незнанием, мне не все верят, думают, что я скрываю. Ко времени моего приезда сюда здесь уже существовала полная уверенность в Вашем скором возвращении. При этом ряд писем Ек. Ник., которые цитируются всеми, действительно и должен был создать такую уверенность. Если б Вы только знали, как все Вас ждут! И я стала так даже верить, как верят все в театре. Одна вещь меня было смутила: Никита Балиев в Париже сообщил Ник. Аф-чу, что ему доподлинно известно, что Вы подписали контракт на следующий год. И все же я надеюсь, что он просто так сболтнул, желая показать осведомленность. Идут еще некоторые слухи из Наркомпроса, будто Вам предоставлен отпуск еще на год. Почему? Разве Вы об этом просили? И наряду с этим – уверения Софьи Витальевны, Подобеда, Е.С.Кречетовой, что возвращение Ваше решено окончательно, вопрос только в сроке: тотчас же после конца контракта Вы выезжаете или немного задержитесь. Я знаю, что Вы телеграфировали Дм. Ив., что через две недели Вы окончательно решите. Правда, две недели уже прошли, но ведь еще может прийти телеграмма о Вашем приезде, правда? Слышала, что Серг. Льв. писал Ольге Леон. о квартире. Ведь это тоже симптом. Милый Владимир Иванович, ну неужели после всех этих чаяний и надежд Вы напишете, что остаетесь еще на год? Неужели сила нашего громадного общего желания увидеть Вас не подействует – хотя бы и на таком громадном расстоянии?

Владимир Иванович, я, конечно, получила Вашу телеграмму о “Цене жизни”. Дело с ней обстояло следующим образом. Телеграмма пришла в воскресенье, когда в музее никого не было и ни у кого в театре я не смогла узнать недавно поставленный у Е.П.Кречетовой телефон, номер его. В понедельник узнала и позвонила: оказалось, что Ел. Петр. больна, лежит, к телефону не подходит. Я поговорила с ее мужем и узнала, что в музее “Цены жизни” нет вовсе, что же касается поисков в кабинете, то муж Е.П. обещал пойти попоздней на Вашу квартиру и посмотреть там. Вечером он мне позвонил, что пьеса им найдена (единственный экземпляр) в Вашем столе. Я послала к Кречетовым за ней. Но выслать этот единственный экземпляр я побоялась, вдруг пропадет. Поэтому я села за переписку его в двух экземплярах, которые одновременно в отдельных пакетах вышлю Вам. Если один и пропадет, то дойдет авось другой. Сейчас я кончаю второй акт. Надеюсь, что никак не задержу высылку, потому что пишу днем в каждую свободную минутку и все время вечером. 4-го приехал К.С. и на вокзале же Ник. Аф. передал ему Вашу приветственную телеграмму. Вечером она была вывешена над диванчиком. Очень все были рады, что Вы нас вспоминали в этот день. А то, что Вы еще раз телеграфировали, в ответ на телеграмму Ник. Аф., еще больше порадовало. Всем нам так хочется, чтоб Вы почаще были с нами, если уж Вы не совсем, на все время, с нами. К.С. приехал похудевшим, посвежевшим, привез какой-то новый режим для себя: не спать после обеда непосредственно, а сначала идти гулять, потом уж отдыхать. И – для долголетия – мало есть, так сказал доктор. Настроение К.С. пока уловить не смогла, совсем мало его видела. Так как Рипси числа до 10–15 сент. в отпуску (в Париже), обязанности ее временно исполняет Федя и – отчасти – я. К.С. просил меня разобраться в его корреспонденции. На днях он хочет диктовать мне ряд писем ответных.

В театре до приезда К.С. было совсем тихо и вяло. Сейчас стало немного оживленнее, т.к. нужно решить теперь вопрос будущего управления театра. Возможно, что изменится состав дирекции, возможно (даже наверно), будет упразднена реп.-худ. коллегия, ее заменит Худполитсовет. Сейчас по всем этим вопросам идет в зале К.О. заседание, куда вызван высший совет, дирекция, предместкома, председатель реп.-худ. коллегии, Д.И.Юстинов, постановочная часть (Симов, Гремиславский). Вероятно, за сегодняшний день многого и не решат и такие заседания еще продолжатся. В репетиции К.С. еще не входит. Репетиционные дни проходят, во-первых, в повторении каждой пьесы, идущей по репертуару впервые в этом сезоне, и во-вторых, в занятиях по “Бронепоезду”, “Сестрам Жерар” (бывшая “Буря времен”, она же “Две сиротки”) и “Дядюшкину сну”. Есть предположение, что “Сестры Жерар” будут показаны еще в сентябре. Конечно, все будет зависеть от того, что скажет К.С. после показа ему всей пьесы в гримах и костюмах. В Ленинграде он был страшно недоволен всей работой, и у меня нет уверенности, что там много поправили после Ленинграда.

“Бронепоездом” занимаются Литовцева и Судаков. Пока проходят сцены, утвержденные Реперткомом. Такое разрешение дано после ходатайства. Вначале хотели вовсе запретить заниматься пьесой, пока не будет представлен окончательный текст по указаниям Реперткома. Театр дал обещание, что все задания Реперткома будут исполнены. Это самая наша сроч ная постановка. В ней будут заняты все старики, хотя бы в небольших ролях. Я Вам, кажется, писала из Ленинграда, что художника для “Бронепоезда” нашли там, хотя он вообще житель киевский, некто Леон. Терентьевич Чупятов. Он работал все лето, к концу августа представил все эскизы и не удовлетворил комиссию, назначенную К.С-чем. Это было без меня, точно состава комиссии я не знаю, как будто в нее входили, кроме Судакова и Гремиславского, Леонидов и Москвин. Работу по “Бронепоезду” передали Симову, который очень хотел получить эту постановку еще весной, при принятии пьесы, и даже делал для показа К.С-чу эскизы и макеты по собственной инициативе. Вчера К.С., дирекция и режиссура были в нашей “секретной лаборатории” – результатов осмотра работ пока не знаю.

Пока наш репертуар без “Турбиных” складывается скучно для кассы и нелегко для актеров 1, а главное – для Жени Калужского, которому нечего комбинировать для Малой сцены, кроме заигранных там пьес. Премьера нам дала сбору 2 300 руб., на следующий день “Фигаро” и вчера “Горячее сердце” – каждый спектакль около 2 000. В кассе денег нет, все мы пробавляемся авансами по 5 руб. Настроение поэтому пониженное. Просим банковского кредита для оборота, ведь через неделю с небольшим надо платить жалованье за первую половину сентября, а тут еще не все и за август выплачено.

Вот наш репертуар:

сентября 3-го, суббота “Фигаро”

4-го, воскрес. “Фигаро”

6-го, вторник “Гор. сердце”

7-го, среда “У врат царства” “Елиз. Петровна”

8-го, четв. “Гор. сердце” “Дама-невидимка”

9-го, пятн. “Царь Феодор” “Елиз. Петровна”

10-го, суббота “Фигаро” “Битва жизни”

11-го, воскр. “На дне” “Елиз. Петровна”

13-го, вторник “Фигаро” “Битва жизни”

14-го, среда “У врат царства” “Продавцы славы”

15-го, четв. 1 сп. 1 аб. “Фигаро”

16-го, пятн. “Гор. сердце” “Продавцы славы”

17-го, суббота “Фигаро” “Битва жизни”

18-го, воскр. дн. “Синяя птица”

веч. “Царь Феодор” “Дама-невидимка”

20-го, вторн. “Декабристы” “Елиз. Петровна”

21-го, среда 1 сп. 2 аб. “Фигаро”.

“Синяя птица” пойдет только в этом сезоне. Нам уже объявлено, что на будущий сезон она будет запрещена.

Относительно “Турбиных” мы подали заявление в коллегию Наркомпроса. Для кассы театра сейчас это самый волнительный вопрос: разрешат или не разрешат и в нынешнем сезоне играть эту пьесу.

Весной еще были выпущены 15 абонементов, по пяти спектаклей в абонементе. Разошлись они очень хорошо, но – увы – абонементные взносы уже давно истрачены на летнее жалованье. По плану абоненты должны получить две новые постановки (“Отелло” или “Дядюшкин сон” и “Унтиловск”), две старые постановки (“Фигаро” и “Смерть Пазухина”) и одно возобновление (“Хозяйка гостиницы”, возобновляемая для Еланской, или, может быть, “Вишневый сад”). Для восьмого спектакля абонентов прошлого сезона, которым недодали тогда “Растратчиков”, дадут “Бронепоезд”. Постановка “Растратчиков” сильно отодвигается, не раньше весны, во всяком случае, позднее “Отелло”, котор. намечается на март. Есть еще надежда, что появится у нас какая-либо современная интересная пьеса (Булгакова или Тренева), постановка которой будет проводиться в этом сезоне. Булгаков приехал в Москву, отдохнул, поправился, грустит о запрещении “Турбиных” и не рассчитывает на успех своей новой пьесы у Реперткома. О Треневе ни слуху ни духу. Вероятно, Вы обратили внимание на помещенные заметки в посланных Вам театральных журналах о Чижевском (помните его и его “Лобное место” или “Голгофу”?) и треневской “Любови Яровой”. Я хочу написать Треневу и об этом. По всему тому, что я знаю о Чижевском, он тут страшно неправ и обнаружил свой скверный характер задиры и самовлюбленного автора.

Все наши старики съехались (кроме Кореневой, которая должна прибыть дня через три). Выглядят превосходно, все поправились, посвежели. Ив. Мих. сбавил 30 фунтов, очень помолодел. То же и Леон. Мир. и Качалов, который стал очень строен и интересен. Евг. Мих. молодцом, хотя, конечно, переутомляться ей никак нельзя, слабость после болезни дает себя чувствовать. Однако приходит на спектакли (не до конца), смотрела и “Фигаро”, и “Гор. сердце”, репетирует-повторяет и собирается играть в “Федоре”. Рвется в бой страшно, а мы все за нее дрожим, ей надо беречь себя. Видела как всегда бодрого Вишневского, еще не встретилась (видела только со сцены) с Грибуниным. Всех перебираю в памяти – все хорошо выглядят и с большим жаром говорят о хорошо проведенном лете, но с меньшим – о предстоящем сезоне. Начинается сезон скучновато, может быть, потом разгуляется. Но Вы представляете себе, сколько жизни может влить телеграмма о Вашем приезде? Как это будет изумительно.

Я Вам не написала о том, что “Фигаро” на обоих спектаклях стали играть куда живей, кое-что и режиссура сократила, и пьеса имела у публики большой, хороший успех.

4-го “Делом” открылся 2-й МХАТ тоже при среднем сборе. У них наступила тишь и гладь, оппозиция ушла в Театр Революции, туда же ушли те шесть человек (из молодых), которые хотя и не были в оппозиции, однако не согласились с общим желанием труппы расстаться с членами оппозиции. Там же теперь Любицкий, с которым Муз. студия рассталась. На его место студия прочит Илью Шлуглейта, возившего их в гастроли. Говорят, что в этот театр выписывают Сухачеву и еще каких-то зарубежных артистов.

Слышала я, что Люб. предрекает (а может быть, и не Люб., а члены 2-го МХАТ, бывшие его члены), что это будет МХАТ 3-й. Говорят о возвращении – в театр Корша – Григория Хмары. Туда уже подписал Бакшеев.

Приехал из Пражской группы Сергей Комиссаров. Говорили, будто он приезжает во 2-й МХАТ, но по секрету Вам скажу – там не собираются его взять. Мих. Гер. заручился какими-то обещаниями от Судакова о принятии его к нам. Но у стариков еще этот вопрос не разбирался. Пока он ходит на наши спектакли и жаждет быть представленным К.С-чу. Говорили и о Театре Революции (будущем 3-м МХАТ) для него, но вероятно, туда ему самому не хочется, уж не та марка. В Муз. студии была один раз, но застала там только Баратова. Он мне рассказывал о полученном от Вас письме и набросал мне план своего письма к Вам. Думаю, что письмо это уже пошло к Вам и Вы в курсе всех его планов. Об их правах приглашения директора Вы, конечно, тоже знаете. Они хотели бы начать 20-го сентября, но удастся ли им это, не знают. Ведь им не позволяют открыть театр, требуя ремонта, а у них могут быть деньги на ремонт только тогда, когда они откроют театр. У нас в театре на “Фигаро” видела Надю Кемарскую, все так же очаровательна и мила. Для студии Ваше возвращение, даже если Вы не отдадите себя им целиком, – все. Знаете ли Вы, что Лосский разошелся с Беляковой и женился на актрисе Большого театра, кажется, ее фамилия Штанге или что-то в этом роде? Я ее видела раз в “Любви к трем апельсинам”.

Я отвлеклась от Муз. студии, я о ней так мало пока знаю, а Вы, вероятно, знаете очень много.

2-го сентября у них были приемные испытания, записались человек 350, но, по отзыву Кемарской, не было решительно ничего интересного.

Милый Владимир Иванович, я хочу уж попрощаться с Вами, хочется снова продолжить “Цену жизни”, я боюсь, что Вам будет неприятна даже та маленькая задержка, которая происходит от необходимости переписать пьесу. Скажите, пожалуйста, Екатерине Николаевне, что я ее крепко целую и желаю много радостей. Сердечный привет Мише и Бертенсонам.

Милый Владимир Иванович, всего-всего хорошего. Крепко жму Вашу руку.

Ваша Ольга Бокшанская

139.

Москва, 15 сентября 1927 г.

Письмо № 42

Милый Владимир Иванович! Я Вам писала в день нашего объединенного (высшего совета, дирекции и представителей реп.-худ. коллегии, месткома и постановочной части) заседания. Совершенно неожиданно для меня в этот день решилось все относительно будущего управления театром. Правда, К.С. почти сразу же сказал: не будем отвлекаться спорами по поводу докладов Ник. Вас. Егорова и Дм. Ив. Для ответов по их докладам я могу устроить еще целый ряд заседаний. Но сегодня нам надо встать из-за стола с готовым решением, с составленной схемой управления. Результатом заседания явились следующие перемены. Расформированы высший совет и реп.-худ. коллегия, которая еще в июне, в Ленинграде, заявляла о своем желании прекратить свою деятельность. Члены дирекции Ник. Вас. Егоров и Ник. Аф. остаются на своих местах: первый по заведыванию финансово-хозяйственной частью, второй – по административной части и внешнему представительству. Третьим членом дирекции является Леонид Миронович, он же заместитель директора по художественной части. Однако он не заведует труппой (как прежде член дирекции по художественной части заведовал и труппой), это заведывание поручено Тарханову. Кроме того, сделано следующее рас пределение: режиссерским управлением и прессой заведует Сахновский, а литературной частью – Марков. По худ.-постановочной части заведующим остается Симов, его заместителем Гремиславский. Дм. Ив. остается заведующим финансово-счетного отдела. Об утверждении Леонидова уже послана бумага в Наркомпрос. Однако объявления по театру еще нет, хотя, конечно, все знают о новых назначениях. Почему это задерживается, я никак не могу понять. Знаю, что Леонидов собирал уже несколько раз совещания, вызывая Тарханова, Сахновского, Маркова и Судакова, и что он собирается ехать к К.С., который захворал, чтобы получить подпись на объявлении о переменах в управлении худож. частью. Думаю, что тут дело в том, что уже после совещания, о котором я Вам пишу, К.С. решил, что надо дать какую-то должность Судакову. Как будто идет речь о работе в качестве режиссера-администратора, наблюдающего за работами всех режиссеров, регулирующего, подгоняющего и следящего за тем, чтобы работа велась по намеченному главным режиссером плану. Собственно говоря, как раз эта работа на том заседании и поручалась Сахновскому, когда говорили о заведывании режиссерским управлением. Надо сказать, что после того заседания Судаков был чрезвычайно расстроен. Да и понятно. После заседания на следующий же день пошли среди труппы большие разговоры о переменах, и очень обиженной оказалась коллегия, хотя ее и расформировали по ее же желанию. Члены коллегии хотели обратиться к К.С. с различными пожеланиями, больше всего о вводе в художественную жизнь театра если не всех их, то хотя бы Судакова. (Все это передаю с чужих слов, сама ни с кем из них не разговаривала.) Пошло то, что у нас ужасно как принято называть “буза”, хотя, кажется, это слово определяет действия гораздо худшие, чем совещания частного характера, какие были сделаны членами коллегии. Слухи обо всех этих разговорах и волнениях дошли и до К.С. и, чтоб положить конец невыясненности, он назначил на понедельник 12-го сентября продолжение заседания при вызове тех же лиц. Но уже с вечера воскресенья почувствовал себя плохо, а в понедельник совсем слег. Температура с утра у него была 37.8, к вечеру 38.2, и доктор определил какие-то нелады в почках. Заседание было отменено. Или, может быть, я путаю: он слег в воскресенье. Словом, во вторник ему стало немного лучше, он уже вызвал к себе нескольких лиц по делам театра. Вчера у него было уж 37.2 и он много работал дома, принимая режиссеров “Сес тер Жерар”. Однако он до сих пор в постели. Тем временем в театре, как я уже Вам написала, начались совещания Леонидова с Тархановым, Марковым, Сахновским и Судаковым. Вот тут, вероятно, и вырешили вопрос о Судакове. Думаю, что на днях уж все выяснится. И объявят наконец по театру. Как будто хотят Судакова назвать режиссер-администратор. Сначала говорили об инспектировании текущих спектаклей, но Судаков от этого сам отказался, еще на объединенном заседании. Совсем не понимаю, когда Судаков будет справляться с этой административной работой, он так занят как режиссер, что из-за этого-то и вышло, что он никакой член дирекции и заведующий труппой. Ведь как режиссер он кажется К.С-чу интересным и с будущим. Его энергия сделала то, что во всех “пожарных” случаях обращаются к нему. Теперь у него две боевые постановки сезона: “Бронепоезд” и “Отелло”. И в будущем, особенно после неудачи Горчакова с “Сестрами Жерар”, малых надежд после “Фигаро”, сделанного, конечно, К.С-чем на Телешеву и Вершилова. Ведь ни о ком, кроме Судакова и Сахновского, нельзя у нас говорить как о режиссерах, работающих самостоятельно. Конечно, я не говорю здесь о стариках МХАТ, как Лужский, Москвин, Леонидов. Они отошли совсем от режиссуры. Вот еще Нина Николаевна, но она как-то сама не берет самостоятельной работы. Ей предложили возобновить с совсем новым составом “Хозяйку гостиницы”, она же с трудом согласилась взять на себя работу только по женским ролям. Сейчас она ежедневно и много работает над “Бронепоездом”. Судя по вызовам на репетиции, они с Судаковым поделили картины в этой пьесе и ведут работу параллельно.

Сегодня наконец явился автор “Бронепоезда”, который уезжал во Францию на лето. Ему посылали уж телеграммы, прося вернуться. Дело в том, что Репертком “Бронепоезд” сначала вовсе не принял. Потом выяснилось, что не приняты некоторые картины, но что нельзя допустить работы над пьесой, пока не будет представлен полный текст. Автора в Москве не было, работу же надо было начинать. После хлопот и заверений, что при переделке непринятых картин будут приняты во внимание все указания Реперткома, репетировать отдельные картины разрешили. Вот в каком виде мне рассказали дело с “Бронепоездом”. Из письма, которое сегодня К.С. через Ник. Аф. послал Анат. Вас. (К.С. хотел иметь с Анат. Вас. личное свидание, но по болезни пришлось от этого намерения отказаться), я знаю, что К.С. просит в сегодняшнем заседании в коллегии Наркомпроса о репертуаре театров похлопотать о том, чтоб скорей установили текст “Бронепоезда”, приняв некоторые прежде непринятые сцены. Письмо это, написанное К.С-чем, с приложением финансового доклада об убытках, которые должны произойти от снятия с репертуара “Турбиных”, главным образом и послано из-за “Турбиных”. По самому скромному подсчету запрещение “Турбиных” дает нам до 130 000 убытка в сезон. Сейчас у нас ужасно с деньгами. Сборы все время идут ниже двух тысяч на Большой сцене, около 500 руб. на Малой. А вчера, например, “Врата царства” дали 1 470 руб. на Большой сцене. В кассе денег совсем нет, вероятно, с выплатой жалованья за первую половину сентября произойдет большая заминка. Вместе с тем ходят слухи, что на сегодняшнем заседании коллегии НКПроса на просьбу о “Турбиных” ответят отказом. Говорят, что, собственно, иначе и быть не может. Ведь в прошлом году пьесу в конце концов разрешил не Наркомпрос, а Политбюро, стало быть, и в этом году надо будет туда обратиться. Почему Вы запросили об этом телеграммой?1

Простите меня, что я сама не догадалась телеграфировать Вам о высылке “Цены жизни”. Я думала об этом, когда еще переписывала пьесу, а потом запамятовала. Совсем против моей воли переписка все-таки задержалась, и я смогла Вам выслать пьесу только в субботу 10-го. Переписана она была еще днем в пятницу, но сторожа уж опоздали в Наркомпрос, где надо было получить разрешение на высылку. Это было сделано с субботы утра. Пьеса пошла к Вам в двух отдельных пакетах по экземпляру, на случай пропажи одного экземпляра. Надеюсь, что ко времени получения этого письма пьеса уже будет у Вас.

У нас снова выпущен репертуар, и все без “Турбиных”, конечно. Боюсь, что долго нам придется ждать другого репертуара. Если даже пьесу разрешат, то едва ли все это очень скоро сделается. Бедный Женя Клаужский приходит перед выпуском репертуара, спрашивает, нет ли надежд, а то уж очень трудно составлять. Вот что выпущено на следующую неделю:

сентября 22-го, четверг “Горячее сердце” “Продавцы славы”

23-го, пятн. 1 сп. 3 аб. “Фигаро”

24-го, субб. “На дне” “Елиз. Петровна”

25-го, воскр. утр. “Синяя птица” “Гор. сер.”
(в Экспериментальном)

веч. “У врат царства” “Битва жизни”

27-го, вторн. 1 сп. 4 аб. “Фигаро”

28-го, среда “Ц. Феодор” “Елиз. Петровна”.

Посмотрите, сколько спектаклей мы теряем на Малой сцене. Нечего ставить. Если б можно было выпустить “Сестер Жерар”, они могли бы идти параллельно с “Фигаро”. Но с “Сестрами” (“жирардовская мануфактура”, как говорит про пьесу Вас. Вас.) пока застой. Кажется, в субботу (или в пятницу?), словом, перед самой болезнью К.С. был устроен показ всей пьесы в гримах и костюмах почти всех исполнителей. Не хватало костюмов для нескольких человек из народной сцены. К.С. этим показом остался не очень доволен. Он нашел, что надо много поработать над первыми двумя картинами и вообще над первой частью пьесы. Принял он только последние три картины, которые, по его мнению, могут пойти так, как они шли на показе. Было предположено, что К.С. с начала следующей недели и займется выпуском этой постановки, но он заболел – и все снова остановилось, как останавливалось уже не раз. Режиссеры (в эту постановку еще вовлечена Е.С.Телешева) работают ежедневно, но самое нужное теперь там – это присутствие К.С.

Вместе с тем К.С. очень рассчитывал войти в работы и по “Бронепоезду”. С этой постановкой он боится поступить так, как было с “Растратчиками”. Тогда Судаков работал совершенно самостоятельно над пьесой и до репетиций, приближавшихся к генеральным, не хотел никого на просмотр работы приглашать. А когда пришел К.С., то он спектакля не принял. Стали перерабатывать, снова показали, опять К.С. не принял. Из-за всей этой истории многое смялось в ленинградской поездке, много денег было потрачено зря, не сдали последнего абонементного спектакля, а главное – совершенно измучились колоссальной работой и неизвестностью актеры. И сейчас есть еще отражение истории с “Растратчиками”. Как-то недавно рассказывала мне К.И.Котлубай, работающая с Вас. Вас. над “Дядюшкиным сном”, как трудно теперь, после “Растратчиков”, “Прометея”, “Сестер Жерар”, заниматься: у актеров нет веры в то, что молодой режиссер, разбирающий пьесу, идет по верному пути. Все относятся к работе так: вот сейчас делаем, как нам указывают, а потом придет К.С. и все изменит.

Так вот с “Бронепоездом” К.С. боится сделать такой опыт – снова дать режиссеру самостоятельно работать. Ведь срок для постановки так короток, что переделывать уж не будет времени. Поэтому он хотел сам следить очень внимательно за работами и часто бывать на репетициях.

Вы знаете, что разрешен “Вишневый сад”. Для кассы это, конечно, страшно приятно. Но опять-таки – когда это будет! Ведь надо вводить Аню, Варю, Дуняшу, Яшу, Шарлотту... К.С. не выпустит возобновления кое-как. Вместе с тем на возобновление нельзя тратить много времени, ведь новых постановок столько на этот сезон. Совсем темны дела с “Унтиловском”, который пока не репетируется. Он должен пойти в первой половине сезона. К.С. этой работы еще не смотрел.

К.С. очень настаивает на возобновлении “Хозяйки” с Еланской. Актрис играют Андровская и Степанова, Кавалер – Топорков, граф – Вербицкий, маркиз – Яншин, Фабрицио – Ливанов. Вместе с тем, кажется, в театре нет человека, который не говорил бы недоуменно об этом возобновлении. В смысле интереса спектакля в нашей современности – полное отрицание. В смысле массового успеха – тоже. К.С. хочет возобновить для Еланской, Нина Ник., которая занимается с Еланской, считает, что это ни к чему, что есть более интересные и выигрышные роли для нее. Да, один человек еще хочет этой постановки, это Судаков, который, помнится, упорно спорил еще весной с Ниной Николаевной об этом деле.

Третьего дня состоялась генеральная “Смерти Иоанна Грозного” во 2-м МХАТе. Единственная открытая генеральная, так как предположенную для папы-мамы репетицию Репертком забрал только для себя и запретил пригласить кого бы то ни было. Из-за этого билеты были присланы только дирекции, старикам и некоторым видным актерам труппы. А я, конечно, билета не получила. Могла бы, пожалуй, лично попросить, да не хотела. Посмотрю на каком-либо спектакле, говорят, они на полные сборы все равно не рассчитывают. Сегодня там премьера. В театре у нас после генеральной разговоров об “Иоанне” больших не было, спектакль определили на четыре с минусом, без провала, но и без большой радости. Внешний успех на репетиции, как всегда во МХАТ 2-м, был, конечно, грандиозный. Некоторые отмечают очень Берсенева – Годунова, другие считают на первом месте Чебана – Иоанна. А впрочем, говорят об очень внешней игре у обоих.

Прилагаю вырезку из вчерашнего номера “Вечерней Москвы”2. Судите сами, сколько в ней правды, а сколько выдумки. Дмитрий Иванович говорит, что он веселился, когда ее читал. В сообщении о приезде Монахова есть доля правды: Монахов обещал подумать о приезде и, кажется, даст ответ в октябре.

Недавно послала Вам под бандеролью книгу “Пути развития театра”, которой теперь зачитываются все руководители и активные деятели театра. Думаю, что она Вам будет интересна 3.

Если б Вы только знали, сколько интереса вокруг разговора о Вашем приезде. Все мы, получающие от Вас вести, постоянно ловим друг друга и спрашиваем: нет ли новостей. Сегодня снова в подтверждение слухов о Вашем приезде мне сказали, что Сергей Львович писал Ольге Леон. о комнате. Я об этом знала раньше и писала уж Вам в прошедшем письме. Когда же Вы нам скажете, что Вы решили, когда? Нельзя же держать нас в таком напряженном ожидании столько времени. Милый Владимир Иванович, неужели после всех надежд на Ваш приезд Вы сообщите: остаюсь еще на год?!

Писала ли я Вам, что тот жилищный кооператив, который организовывал Ник. Аф. и в который Вы входили, получил банковскую ссуду и теперь строится в Брюсовском переулке? Будут работать всю зиму, будущее лето и рассчитывают к будущей осени стройку закончить и впустить уже жильцов.

Значит, до свиданья, Владимир Иванович? До скорого свиданья? Не знаю, как и спрашивать Вас об этом, чтоб Вы непременно ответили, что Вы решили.

Пожалуйста, передайте мой привет и поцелуй дорогой Екатерине Николаевне и приветы Мише и Бертенсонам. Всем вам – и Вам, Вам, Вам, Владимир Иванович, желаю радости и счастья.

Ваша Ольга Бокшанская

140.

Москва, 20 сентября 1927 г.

Письмо № 43

Милый Владимир Иванович! Все эти дни я неотвязно думаю о Вас, о том, как ужасно должна была Вас поразить смерть Александра Ивановича. Вероятно, и Вы получали в последнее время сведения об улучшении его здоровья, такие письма приходили все время в Москву. И у всех была крепкая надежда, что Александр Иванович снова справится с болезнью. Я вспоминаю Ваше отношение к нему, все Ваши слова о нем, которые я слышала от Вас, и мне больно думать, что Вы теперь с ним должны расстаться. Бедная Мария Николаевна, как ужасно было ей остаться одной. Я не умею говорить о соболезновании, о сочувствии, да и не поможешь словами. Но я хочу, чтобы Вы знали, что и я, и все мы всей душой взволнованы Вашим горем, горем дорогой Екатерины Николаевны.

Невозможно спокойно думать, что Александра Ивановича больше нет. И то, чем была для Вас его кончина, его уход, я еще сильнее чувствую от Вашей последней телеграммы, которую Вы написали К.С.1. Я не знаю точно ее текста, знаю о ней по секрету от страшно взволнованного Ник. Аф. Только что позвонил сюда по телефону К.С., вызвал Ник. Аф. к телефону и сказал ему о телеграмме. По взволнованным ответам Ник. Аф-ча, по тому, что вдруг увидела на его глазах слезы, я сразу поняла, что что-то случилось. Насколько я могла понять, и К.С. ужасно взволнован и хочет сам Вам ответить, а потом сказать в театре – не знаю, только старикам, или всем. Я не знаю тех слов, которые Вы только что, совсем недавно, сказали по телеграфу К.С-чу, но знаю, что это смерть Александра Ивановича заставила Вас произнести эти слова, приближающие Вас к К.С., ко всем нам, Вас – отталкивавшегося от нас (так нам казалось все это время), внушавшего себе, что МХАТ без Вас может обойтись и даже, быть может, чувствует себя лучше без Вас. Мое письмо, мои чувства – это лирика, я это знаю, но ведь в этой лирике все сердце, вся душа. И Вы ведь можете поддаться лирике, правда?

Мне трудно сейчас писать, я стучу на машинке, а у меня слезы капают на клавиши и все туманится перед глазами. Это от ужасно взволнованной души.

И Ваше последнее письмо, от 24 августа, про которое Вы думали, что оно придет числа 12 сентября, а пришло оно 19-го, в один день с письмом от Сергея Львовича от 3 сентября, меня заволновало и чем-то обрадовало. Ужасно долго не было от Вас писем. Я Вам писала, что никто мне не верит, что я ничего не знаю о Вашем решении, о Вашем приезде. А у меня даже писем от Вас не было, только и жила слухами о Ваших письмах в Муз. студию, в Наркомпрос, о письмах Екатерины Николаевны друзьям. И хотя Вы пишете, что Ваше письмо меня удовлетворить не может, все-таки есть в нем что-то страшно дорогое и радостное. Владимир Иванович, я думаю, что я получила все Ваши письма, но вместе с тем я не получала письма, в которое было вложено письмо Вашего брата. О том, что приходят дни, когда надо Вам вынести решение о своем будущем, я письмо получила. Но там не было никакого вложения. Может быть, было еще одно письмо?

Посылаю Вам то, что появилось в газетах об Александре Ивановиче. И из “Известий” тоже, потому что не знаю, аккуратно ли приходит к Вам газета.

Сегодня не могу ничего писать Вам о наших обыденных делах. В мыслях только Вы, Ваше горе, Ваше волнение.

Вам и Екатерине Николаевне желаю здоровья, сил и спокойствия, которое, я надеюсь, даст Вам время.

Ваша Ольга Бокшанская

141.

Москва, 22 сентября 1927 г.

Письмо № 44

Милый Владимир Иванович!

Вчера я Вам не написала подробнее о том, как помянули здесь Александра Ивановича, не написала из-за охватившего меня волнения. Сегодня я спокойнее и могу Вам все рассказать. Известие о смерти пришло к нам поздно вечером в субботу 17-го. Вас. Вас. Федоров позвонил Федичке по телефону. У нас шла “Женитьба Фигаро”. Федичка пришел в мужское фойе и сказал всем. Это печальное известие всех поразило и особенно тех, кто знает о Вашей исключительной дружбе с Александром Ивановичем. Конечно, тотчас же об этом повесили объявление над диванчиком.

На следующий день, в воскресенье, так поздно сообщили нам, что в 5 час. дня на квартире Александра Ивановича будет отслужена панихида, что не удалось никому об этом сообщить, и поехали туда от нашего театра только Ник. Аф. и Рипси, которым К.С. по телефону (он не выходил из дому по болезни до вчерашнего дня) поручил спросить родных Александра Ивановича, не нуждаются ли они в какой-либо помощи – материальной или в смысле хлопот, – ибо во всех этих отношениях и сам К.С., и весь театр придут к ним тотчас же на помощь. На панихиде было очень мало народу, видимо, мало кто знал о ней. В воскресенье же нам сообщили, что в понедельник, в 12 час. дня, в церкви в Георгиевском пер., у Б.Дмитровки, будет отслужена панихида. Там были почти все из Малого театра, во всяком случае, все старики и средняки, и от нашего театра все старики (кроме больных К.С. и Качалова, который заболел – что-то желудочное – настолько серьезно, что во вторник у нас была перемена, вместо “Декабристов” – “На дне”), дирекция, некоторые из молодых. Были общественные деятели, критики, друзья.

В тот же вечер в Малом театре была гражданская панихида, но, насколько я знаю, совсем интимного характера.

К.С. на следующий же день после смерти послал Марии Николаевне телеграмму, в которой высказал все свое волнение и горе 1. И Ник. Аф. от имени театра послал Марии Николаевне телеграмму, прося ее помнить, что МХАТ – близкий и верный ее друг. За последние два дня, Владимир Иванович, по театру распространились слухи о Вашем письме к Анат. Вас. Не знаю, насколько правдоподобно передают его содержание, но вывод из него делают определенный: Владимир Иванович возвращается. Об этом целый ряд лиц приходит говорить со мной, спросить, не знаю ли я из Ваших писем ко мне чего-нибудь более определенного. И это меня ужасно волнует, ужасно. Ведь я уже знаю о телеграмме, о которой не могу и намекнуть, и волнуюсь, что Вам написал К.С. и что Вы ему еще скажете, протелеграфируете, напишете. Вы только подумайте, что для всех нас это значит, какие дни сейчас могут прийти! Мне почему-то кажется, что вот теперь, в эти дни, многое решится. И это многое будет счастьем для нас, потому что это будет – Ваш приезд. Милый, милый Владимир Иванович, в эти горькие для Вас дни потери Вашего друга может родиться радость для нас, так Вас любящих и так Вас ждущих. Сегодня К.С. был у Анат. Вас., который хотел этого свиданья. Не так давно К.С., болезнью прикованный к дому, послал Анат. Вас-чу письмо с просьбой похлопотать о разрешении “Турбиных”, без которых мы совершенно погибаем, и о пересмотре решения о “Бронепоезде”, в котором Репертком не принял некоторых сцен. А работать над пьесой, в которой не установлен текст, так трудно. Письмо это К.С. написал потому, что как раз в коллегии должен был рассматриваться вопрос о нашем репертуаре. До сих пор мы не получили выписки постановления коллегии, но по справкам телефонным знаем, что “Турбины” нам не разрешены. После этого заседания коллегии Анат. Вас. запросил, когда он может повидать К.С-ча , и назначил ему свидание сегодня днем. Результатов этого свиданья я еще, конечно, не знаю.

23 сентября

Вчера уж больше не успела Вам написать. А сегодня узнала, что известие о Вашей телеграмме к К.С. распространилось по театру – не знаю, в какой форме, но во всяком случае, в том смысле, что Вы приезжаете. Только что поднималась по лестнице с Еланской, она, захлебываясь, мне говорит: “Вы только подумайте, что с нами стало, когда Судаков вчера пришел на спектакль (“Гор. сердце”) и сказал, что от Вл. Ив. получена телеграмма такая, что он непременно вернется! Мы завертелись, завизжали с Шевченко, запрыгали. Я-то еще могу так кружиться, а уж Шевченко-то, да в своих необъятных юбках, как завертится – ужас что было. Едва собрались на выход – так взволновались. Ну и игралось же нам на радостях!” И верно, спектакль вчера шел замечательно. А в день получения Вашей телеграммы у К.С. была вечерняя репетиция “Сестер Жерар”, первая после болезни, первый выход из дому. И К.С., говорят, занимался так, как давно уже не занимался. С таким подъемом, с таким увлечением, словно в нем кипела внутренняя радость. Тогда ведь бывшие на этой репетиции ничего не знали о Вашей телеграмме и рассказывали мне с восторгом об этой изумительной репетиции, вовсе не зная, что действительно у К.С. была в душе такая большая радость.

Если б Вы только видели, в каких условиях приходится нам работать с сегодняшнего дня. Дело в том, что при весеннем осмотре здания было установлено, что по всему фасаду, примерно по линии верхнего фойе, которое теперь даже закрыто для публики, идет трещина, вызывающая оседание здания. Сейчас надо подвести подпорки в фундамент (или что-то в этом роде, я никак не могу вспомнить, как это выразить технически), словом, приподнять осевшее здание. Ремонт этот начали, и вскоре обнаружилось, что в помещении бухгалтерии работать нельзя, служащие оказались почти на улице, все попростужались. И вот теперь бухгалтерия (человек 7–8) переехала в нашу комнату, не во всю комнату правления, какой она была прежде, а в ту ее половину, которая осталась после установки перегородки на том месте, где сначала была занавеска. При этом самое страшное то, что к нам переехала расчетная касса, так что все время в комнате нескончаемое паломничество театральных и нетеатральных лиц за получением денег. Шум стоит невероятный. И к этому прибавляются три пишущие машинки: моя, делопроизводительницы нашей и зав. личным столом, тех двух барышень, что когда-то определил к нам Порфирий Артемьевич. Уже достаточно было того, что к нам в комнату все время ходил народ за всякими удостоверениями из личного стола. Можно было это терпеть в надежде, что ско ро личный стол уйдет сверху тоже в помещение бухгалтерии. А вот теперь все они здесь, наверху. Не удивляйтесь поэтому, милый Владимир Иванович, если мои письма станут еще ужаснее в смысле стиля, чем были до сих пор.

Я начала Вам рассказывать о наших бедах с “Турбиными”. В начале сезона я уж писала Вам, что сборы наши ужасно слабы. В том письме я нечаянно ошиблась в сообщениях о среднем сборе Малой сцены. Он ужасен. А я просто увидела несколько случайных листков, притом за субботу, воскресенье. Малая сцена идет на круг 200–300 рублей, а если принять во внимание то, что теперь на неделе там пропадает два спектакля параллельных с “Фигаро”, то и того ниже. Будь у нас на Большой сцене “Турбины” в репертуаре, на Малую тотчас же ушли б “Врата царства” и “На дне”. И “Фигаро” не шло бы так часто. При таком ужасном среднем сборе на Малой сцене на Большой мы не берем и двух тысяч, все время колеблемся между 1 800–1 900. А недавно, когда была переменена с “Декабристов” на “На дне”, сбор был 950 руб. Очень много было возвращенных билетов и совсем никакой вечеровой продажи, а по смете наш средний сбор исчислен, если не ошибаюсь, в 2 800 руб. За прошлый год мы сильно избаловались сборами выше сметы, а тут даже сметного сбора не берем. Вместе с тем трудно рассчитывать, что дело с “Турбиными” разрешится в ближайшем будущем. И вот еженедельно выпускается грустнейший репертуар, и все мы живем надеждой, что на будущей неделе уж пойдут “Турбины”, надеждой неосновательной и тщетной, которую может лелеять только вконец огорченный Женя Калужский.

Вот наш следующий репертуар, который ничем не отличается от предыдущего или весьма малым отличается: вводом “Мудреца”.

Сентября 29-го, четверг “Фигаро”

30-го, пятница “Декабристы” “Елиз. Петровна”

октября 1-го, суббота “Горячее сердце” “Продавцы славы”

2-го, воскр. утр. “Синяя птица” “Битва жизни”
(Эксп. театр)

веч. “Мудрец” “Дама-невидимка”

4-го, вторник “Фигаро”

5-го, среда “На дне” “Елиз. Петровна”.

Спектакли, которые идут утренниками в Экспериментальном, не являются “халтурой”, заработком артистов, а входят в наш план. Театр заключил договор с Большим театром, филиалом которого является Экспериментальный, на все утренники воскресенья. Сначала все эти утренники хотело откупить у нас Пролетарское студенчество. Но так как эти утренники главным образом театр хотел устроить для обслуживания рабочих, взамен трудных для нас районных спектаклей, то порешили так: Пролетарское студенчество получает у нас большое количество билетов, преимущественно дешевых, а остальные билеты идут организациям и в продажу. Цены местам льготные, так что весь сбор с громадного Экспериментального театра дает нам что-то от 2 200 до 2 500 рублей. За театр мы платим 700 руб. от спектакля. Примерно за вычетом всех расходов от спектакля может остаться в кассе 1 000 рублей. Эти спектакли будут помогать нам приближаться к смете. (Простите помарки, Владимир Иванович, обстановка для писания письма ужасна.)

Весной было у нас еще предложение от Клуба имени Кухмистерова, имеющего прекрасный театр в очень отдаленном районе. Но с ними в конце концов театр не сговорился, так как они хотели, чтоб было несколько спектаклей в неделю, а дирекция предполагала занять в кухмистеровском театре один день в неделю. Конечно, актерам будет довольно трудно. По воскресеньям многие будут заняты в двух спектаклях. Или оркестр, например, который после “Синей птицы” отправляется прямо в Экспериментальный на третий акт “Горячего сердца”.

Милый Владимир Иванович, совершенно нет никакой возможности писать. Может быть, потом, когда все утрамбуется, станет здесь спокойнее, но сегодня – обстановка неописуемая. Столько криков, ахов и охов со стороны всех приходящих, столько поздравлений с новосельем, пирожные по случаю переезда, смех и шутки.

А я хотела бы Вам столько написать о той радости, которая катится по всему театру от известия о Вашем возврате к МХАТ. Как я Вам уже писала, сначала К.С. не хотел говорить всем, сразу не хотел сказать, пока сам Вам не ответит, теперь же, вероятно, решил поделиться со всеми своей радостью. Вы не можете не почувствовать – даже на расстоянии этих тысяч миль – всего нашего счастья. Какая громадная, какая прекрасная любовь, сотни разных “любовей”, сотни тончайших душевных ниточек тянутся, уже протянулись к Вам.

Ваша О.Бокшанская

142.

Москва, 29 сентября 1927 года

Письмо № 45

Милый Владимир Иванович!

Вчера Трушников какими-то неясными намеками дал мне понять, что Вас можно ждать месяца через два. Вы знаете Сергея Алекс., он всегда говорит какими-то аллегориями. Но так как при этом он сделал строгое лицо и сказал, что только мне об этом говорит, я молчу об этом сроке, пока Вы сами сюда не напишете окончательно. А здесь о Вашем приезде ходят самые невероятные сведения. На днях уверяли, что Вы уже в Париже, третьего дня в Муз. студии кто-то распространил слух, что Вы как раз садитесь на пароход. А у нас в этот день как раз была получена телеграмма из Холливуда. К.С., судя по его словам, ждет Вас через месяц. Вероятно, он думает, что Вы можете приехать к 10-летию, которое будет отпраздновано с большой торжественностью 1.

Милый Владимир Иванович, я сама решила дать Вам телеграмму о прибытии тела Александра Ивановича и о похоронах. Но если я этого не делаю до сих пор, то только потому, что здесь об этом все еще ничего не известно. Вчера я слышала, что будто 30-го сентября из Марселя отплывает пароход с телом Александра Ивановича. Я все утро пытаюсь поговорить по телефону с Вас. Вас. Федоровым, но он неуловим. Какой-то сотрудник Малого театра сказал мне, что, кажется, Вас. Вас. завтра выезжает навстречу телу Ал. Ив.

Только что говорила с самим Вас. Вас. Он мне сказал следующее: он выезжает из Москвы не завтра, а послезавтра, 1 октября. Пароход из Марселя на Батум выходит 30 сентября и будет в пути примерно дней восемь. Вас. Вас. предполагает, что при следовании тела из Батума на Москву будет сделана остановка в Тифлисе, т.к. грузинское правительство очень близко к сердцу приняло кончину А.И. и хотело бы почтить его память как можно торжественнее. Вас. Вас. при поездке в Батум остановится в Тифлисе, чтоб окончательно обо всем договориться. Вас. Вас. обещал телеграфировать в наш театр из Батума о прибытии тела А.И. и о следовании траурного поезда. Конечно, милый Владимир Иванович, Ваше пожелание о возложении от Вас венка будет исполнено.

У нас опять большой перебой в работе. Снова заболел К.С., это, вероятно, приступы малярии. Температура у него невысока, 37 с несколькими десятыми – двумя-тремя, – но самочувствие его неважное, и он не встает. Он много принимает по делам театра у себя на дому, по несколько раз в день ведет беседы (длительные) по телефону. Но на работе, на выпуске пьес такое его участие в жизни театра, конечно, не отражается. Из-за его болезни, собственно говоря, стоят “Сестры Жерар”, потому что хотя их и репетируют ежедневно, но ведь для пьесы главное, чтоб пришел К.С. и выпустил ее. Он начал заниматься по ней, но там еще работы достаточно. Выпуск пьесы еще задерживается и тем, что исполнитель роли Пьера (благородного героя) Раевский внезапно был от роли отставлен (он не удовлетворил К.С.), и роль недавно передали Синицыну. По копиям моих летних писем не могу уловить, писала ли я Вам о том, что в Ленинграде Синицын как-то опоздал на спектакль так (на “Врата царства”, где он начинает роль Иервена во втором акте), что чуть не сорвал спектакль. Первый акт уже сыграли, надо начинать второй, – его нет. Послали уж в Драматический театр за Судаковым, когда обнаружилось, что он дома, в “Европейской”, проспал. Антракт был затянут что-то на три четверти часа. Так как с Синицыным это уж не первый случай нарушения дисциплины, причем за предыдущее нарушение ему было сделано предупреждение о предстоящем, при повторении, увольнении – Синицын постановлением реп.-худ. коллегии был уволен. Но осенью он снова подал прошение и путем ходатайства стариков, главным образом Качалова, принят обратно в труппу. Вчера был назначен показ четырех картин “Бронепоезда” К-ну С-чу, но он не смог, конечно, быть. Он попросил, чтоб показ просмотрели старики: Леонидов, Лужский... Москвин не мог прийти, Вас. Ив. сам в пьесе. Из стариков в показывавшихся картинах заняты еще Книппер, Вишневский, Раевская (в малюсенькой роли дамы-беженки на станции). После показа к нам наверх пришел Вас. Вас. и с большим восторгом говорил и о самой пьесе, и о той работе, какую проделали Судаков и Литовцева над актерами, говорил захлебываясь, с настоящим увлечением. И пророчил большой успех, “покупает” сто представлений. Я слышала, что и Леон. Мир. с большой похвалой говорил о показе Егорову. Теперь дальнейший показ – К.С-у – намечен на 4 октября, когда хотят сыграть уже не 4, а 7 картин. Всего у автора в пьесе 9 картин. Но две из них вовсе не репетируются, т.к. только завтра текст их будет представлен в Репертком на утверждение. Так как Репертком нас (как и все театры) торопит с показом работ по Октябрьской пьесе, то, возможно, что ему будет показана очень черновая репетиция работающихся семи картин вскоре после показа их К.С-чу, может быть, на следующий день. Но это все пока предположения.

По остальным пьесам репетиции идут, но, конечно, все внимание отдано “Бронепоезду”. Следующей пьесой после “Бронепоезда” выпускается “Унтиловск”. Срок ему поставлен быть выпущенным не позднее 23 декабря, после “Унтиловска”, не назначая срока, – “Вишневый сад” и весной (апрель – май) – “Растратчики” и “Отелло”. Вы видите, что о репертуаре после Нового года как-то определенно, делово не думают. Во всяком случае, таково мое впечатление. “Отелло” лично мне внушает большие опасения. Правда, тут надежда на Судакова, который, выпустив “Бронепоезд”, сможет войти со всей присущей ему энергией в “Отелло”. Но вот какое осложнение грозит: А.Я.Головин представил эскизы, которые не вполне удовлетворили К.С-ча. Ему об этом послано письмо с просьбой переработать. Но сейчас он заболел, и кто знает, когда сможет приступить к работе. Слухи из Ленинграда идут, что он уж около месяца на камфаре 2. В последнем номере “Жизни искусства” есть даже сообщение, что Александринский театр передал постановку “Горя от ума”, порученную Головину, И.М.Рабиновичу.

С “Растратчиками” тоже пока неясно. Автор хотел было вовсе взять пьесу из театра, написал в театр письмо, показывающее его большое волнение. Об неудовольствии и волнении автора говорил даже Анат. Вас. с К.С. Было впечатление не то чтобы скандала, но какой-то большой неприятности. Однако на приеме у К.С. (были автор и Марков) как-то договорились снова сделать переделку пьесы и тогда, по просмотре нового варианта, решить вопрос. По журналам Вы видите, что нет-нет, а о Катаеве и “Растратчиках” промелькнет заметка.

Обратили ли Вы внимание (конечно, заметили) на заметки в “Известиях” и в театральных журналах об участии артистов МХАТ 2-го в “Мюзик-холле”? К.С. по этому поводу беседовал с Чеховым и, кажется, удовлетворился его объяснениями. Как я слышала, дело было так: труппа артистов вела переговоры с Управлением госцирков и, соблазненная, во-первых, заработком, а во-вторых, считая, что такие выступления как бы заменят работу на клубных сценах, согласились на предложение. Теперь же они находят, что не так поняли свои обязанности, и готовы порвать контракт. Во всяком случае, как заявляет МХАТ 2, он не позволит себе выступать в обстановке, не подобающей марке театра.

Вот следующий репертуар:

октября 6-го, четв. “Фигаро”

7-го, пятн. “Гор. сердце” “Прод. славы”

8-го, субб. “Ц.Феодор” “Елиз. Петр.”

9-го, воскр. дн. “Синяя птица” “Прод. славы”
(Экспер.)

веч. “Декабристы” “Елиз. Петр.”

11-го, вторн. “Гор. сердце” “У врат царства”

12-го, среда “Фигаро”.

Из-за этого репертуара уже идет разговор, – вернее, из-за “Продавцов” в Экспериментальном театре. Центр. театр. касса, через которую распределяются билеты, указывает, что утренник в Экспериментальном не может иметь успеха: пьеса не в спросе. Вообще, конечно, интересны спектакли Большой сцены, на которые трудно получить дешевые места. А на Малую сцену и в обычный спектакль легко попасть на дешевое место, чем же так выделяется в таком случае утренник в Экспериментальном! Тут касса, конечно, права. Но вместе с тем нет никакой возможности удовлетворить пожелания кассы и того зрителя, который идет на утренники в Экспериментальном: они хотят спектаклей со стариками, предлагают вообще играть только “Федора”, “Горячее сердце” и “Декабристов” – больше ничего им не нужно. У нас же расчет по включении в репертуар “Сестер Жерар” по воскресеньям играть эту пьесу в Экспериментальном. Но до выпуска “Жераров” нельзя же заставлять стариков не только нести репертуар Большой сцены, но играть еще и утренники в Экспериментальном.

Только что узнала, что К.С. сам хочет послать Вам телеграмму о прибытии тела Александра Ивановича. Я передала все, что узнала у Вас. Вас. Федорова, Рипси и Ник. Аф., они передадут К.С-чу, и телеграмма сегодня будет Вам отправлена. Я обещаю Вам, Владимир Иванович, что буду следить, чтобы все, что будет касаться похорон Ал. Ив., сообщалось Вам тотчас же, как только станет известно у нас в театре.

Желаю Вам всего хорошего, милый Владимир Иванович, и крепко жму Вашу руку. Екатерине Николаевне, Мише и Бертенсонам сердечнейший привет.

Ваша Ольга Бокшанская

143.

Москва, 7-го октября 1927 года

Письмо № 46

Милый Владимир Иванович!

Как-то так быстро прошла эта неделя, что я не поверила своим глазам, когда увидела, что последнее мое письмо к Вам датировано 29-м сентября. Еще и еще раз просмотрела папку, не забыла ли я положить по порядку копию следующего за № 45-м письма.

Третьего дня Трушников дал мне в переписку для Вас списки разрешенных к ввозу вещей. Если б Вы знали, с какой радостью я пишу те вещи, которые, как мне кажется, как-то приближают день Вашего приезда, не приближают – я неверно сказала, – а снова и снова говорят о близком Вашем приезде. Серг. Ал. сам Вам пишет письмо в ответ на Ваше, но просил, чтоб я Вам тоже написала следующее: когда Вы приедете на границу, то заявите о желании Вашем сделать досмотр тяжелого багажа в московской таможне. Это Ваше право. Ручной же багаж обязательно будут досматривать на границе – все то, что с Вами в вагоне. Или Вы можете до границы везти какой-то чемодан в своем купе, а на границе, не досматривая его, сдать под печати в багаж до Москвы. Только это, конечно, не имеет никакого смысла – везти с собой в вагоне чемодан, который потом сдать в багаж. Только имейте в виду, что вещи на московской таможне сразу Вы не сможете получить, поэтому лучше так рассчитайте Ваш ручной багаж, чтоб Вы без всяких для себя неудобств могли прожить без Вашего тяжелого багажа несколько дней. Проходит день, пока багаж Ваш не попадет со станции в таможню, потом таможня посылает Вам извещение, проходит затем несколько дней, пока произведен будет досмотр и вынесено решение по делу. Словом, я на Вашем месте считала бы, что Вы без багажа будете дней 5–7. Я уж умудрена опытом двух последних своих поездок, когда приходилось ждать не меньше недели. Когда у Вас будут смотреть ручной багаж, то сделают отметку о том, сколько вещей Ваших из ручных чемоданов уже вошли в дозволенную Вам норму. Это такой порядок. Такая отметка о провезенных Вами в ручном багаже вещах придет в таможню в Москву. По поводу Вашего приезда Серг. Ал. уже был во всех инстанциях, все обговорил. По его просьбе напоминаю Вам, что абсолютно за прещены к ввозу отрезы материи. Вещи могут быть привезены только в сшитом виде, даже не в наскоро сметанном. Отрезы же материй не пропускаются безусловно. В отношении же квартиры Серг. Ал. просит Вам сказать, что Вы не должны никак беспокоиться. Все там налажено и ждет Вас, и никаких осложнений у Вас не будет. Вы видите, милый Владимир Иванович, все, все здесь налаживается для Вас и ждет Вас.

Вчера К.С., от кого-то узнавший, что я получила от Вас письмо (от 11 сентября – где Вы пишете о непременном своем приезде этой зимой, о том, что бывают дни, когда Вас тянет неудержимо в МХАТ, а бывают дни, когда Вы злитесь, вспоминаете и злитесь, о том, что не письма из театра, а Ваша тоска по театру гонит Вас в Москву), – позвонил мне утром по телефону и попросил, чтоб я прочла ему письмо. Я предложила, что пошлю ему письмо на дом (он не собирался днем быть в театре, репетиция у него назначена была только вечером на Малой сцене), но он меня все же попросил прочесть тотчас же. Когда я кончила читать, он спрашивает: “Значит, Вы еще пишете Вл. Ив-чу в Америку? А я думал, что его надо ждать вот-вот сюда, и уж во всяком случае, к началу ноября. Я думал ему написать письмо, но считал, что оно уже не дойдет”. Я сказала К.С-чу: “По-моему, если хотите написать, то и напишите, хоть несколько строк, какие сейчас вот хочется сказать. И я уверена, что Владимир Иванович будет очень рад получить от Вас письмо”. Теперь не знаю, напишет он или отложит. Часа в три К.С. пришел в театр и через Рипси просил меня или снова прочесть ему Ваше письмо, или, если нет секретов, то дать ему его прочесть самому. Я послала ему Ваше письмо и, так как вечером ушла на спектакль “Барсуки” в Театр Вахтангова, ничего больше не знаю. Спектакль вахтанговцев мне понравился. Инсценировка Леонова смотрится с напряженным интересом все время, язык в пьесе очень хорош. И много есть хорошего в исполнении. Хорошо играет Володя Москвин, в драматической своей сцене дает такой исступленный темперамент, что у нас, пожалуй, так мог бы только Прудкин сыграть. Я так отмечаю Москвина именно потому, что это сын Ивана Мих. Но вообще там многие очень хорошо играют, и если Вы пойдете смотреть по приезде этот спектакль, Вам, вероятно, будет приятно увидеть, как актерски выросла вся эта Вам знакомая молодежь.

То же, конечно, у Вас будет и по отношению к нашей молодежи, которую даже К.С., живущий с ней бок о бок, не узнал на последнем показе “Бронепоезда”. К.С. 5-го смотрел в зале К.О. шесть картин юбилейной пьесы и несказанно был доволен показом. Плакал он настоящими слезами, так слезы и текли по лицу. Действительно, есть исключительные по силе и трогательности сцены и играют в них замечательно хорошо. Теперь К.С. счастлив, потому что уверился – пьеса 7 ноября пойдет. Ведь этот спектакль особенно ответствен, и то, что К.С. никак не мог из-за болезни в него войти, заставляло его беспокоиться ужасно, а тут еще пришла бумага из УГАТ, что ответственность за постановку в определенный срок возлагается Анат. Вас-чем персонально на К.С. Теперь К.С. спокоен: спектакль будет дан. Он очень хвалил режиссеров и актеров, сказал, что ему так понравилась вся работа, что даже не хочется делать замечаний по каким-то отдельным мелочам. К.С. думает, что ему в этой постановке и делать нечего будет, так все хорошо начато и проведено Ниной Ник. и Судаковым. Все на верном пути, все взято верно.

Такой удачный показ всех окрылил, сразу у всех прибавилось любви к работе. Уже начинаются монтировочные работы на сцене. Я видела один только макет – первой картины, у моря. Мне он очень понравился. Слышала большие похвалы и остальным макетам. К сожалению, я была на показе только трех последних картин. Я постеснялась пойти на показ, боялась, что мне скажут, что репетиция только для “посвященных”. А оказалось, что там собралась и вся свободная труппа, и Федичка, и Нина Серг. из репертуарной конторы. Когда мне в перерыв это сказали, я решилась пойти на конец репетиции. Теперь простить себе не могу этой робости, из-за нее я не видела ни Книппер, ни Вишневского, ни Прудкина, ни Станицына, ни Андровской... Многих не видела. Очень-очень их всех хвалили, и особенно Вишневского.

А сейчас сидела я в буфете с Хмелевым и Яншиным, и мы гадали, что Вы будете ставить, когда приедете. Если б Вы только знали, как Вас ждут. А почему Вы не ответили на телеграмму молодежи? Они ждали от Вас ответа. Мне сегодня с волнением говорит Марков: “Не знаете, что это может значить, что В.И. никак не ответил на телеграмму молодой группы? Или, может быть, он считал, что на эту телеграмму надо ответить: выезжаю тогда-то, а он этого сказать не может?” Я, конечно, никак не могла разрешить марковского недоумения.

Так как я часто передаю Вам все приветы, которые меня просят Вам послать, то и пишу Вам: сегодня днем приходил ко мне Хмелев, видит, что я пишу Вам, и говорит: пожалуйста, напишите от меня Владимиру Ивановичу привет, но только хороший. А на днях Тарасова расспрашивала меня о Вас и тоже взяла с меня обещание, что я передам Вам ее поклон.

Все говорят и говорят у нас о “Турбиных” – то ли, что разрешили, то ли, что разрешат. Но, конечно, пока не будет у нас официального сообщения, мы ничему не верим. А нужны нам “Турбины” до зарезу, пропадаем мы без денег. Анат. Вас. сегодня телефонировал К.С-чу и сообщил обнадеживающие вещи. Вот посмотрите, какой опять репертуар у нас выпущен:

октября 13-го, четв “Царь Феодор” “Елиз. Петр.”

14-го, пятн. 1 сп, 9 аб. “Женитьба Фигаро”

15-го, субб. “На дне” “Битва жизни”

16-го, воск. утр. “Синяя птица” “Декабристы”
(Эксп.)

веч. “Гор. сердце” “Прод. славы”

18-го, вторн. 1 сп. 10 аб. “Женитьба Фигаро”

19-го, среда “Мудрец” “Елиз. Петр.”.

Для нас просто зарез, для сметы, что столько спектаклей на Малой сцене у нас летит. Правда, эти вечера занимаются репетициями “Сестер Жерар”, но денег это соображение в кассу не дает. Параллельно с “Фигаро” могут идти только “Битва жизни” и “Сказка об Иване-дураке”. Но ни та, ни другая пьеса не делают сборов, так что нет смысла их ставить в репертуар. “Битва жизни” не может идти чаще, чем раз в неделю. “Сестры Жерар” так скомбинированы в отношении распределения ролей, что могут идти вместе с “Фигаро”, но они не готовы и когда-то еще будут выпущены. А тем временем мы теряем количество спектаклей на Малой сцене и выслушиваем по этому поводу упреки со стороны ряда учреждений, прежде всего со стороны УГАТа.

Одновременно с этим письмом в отдельном конверте высылаю Вам копии писем Марии Николаевны Южиной к Константину Сергеевичу в ответ на его телеграмму (эта копия была вывешена над диванчиком) и Александра Ивановича к Анат. Вас-чу. Последнее письмо так и не было напечатано здесь в какой-либо газете, но в копиях было передано и распространено во всех театрах.

Не получая до сих пор никаких известий от уехавшего в Батум Вас. Вас. Федорова, я позвонила сегодня в Малый театр и узнала там следующее. У них тоже нет никаких сведений из Бату ма. Они только знают, что Вас. Вас. был 5-го в Тифлисе и, вероятно, сегодня приехал в Батум. Я буду туда звонить ежедневно, чтоб быть в курсе возможных известий от Вас. Вас., и тогда тотчас же телеграфирую Вам. Передайте, пожалуйста, дорогой Екатерине Николаевне, Мише и Бертенсонам мой душевный привет. Желаю Вам всего хорошего, Владимир Иванович, доброго утра, доброго дня и доброй ночи.

Ваша Ольга Бокшанская

[1930]

144.

[17 мая 1930 г. Тбилиси]

Даже до начала спектаклей чувствовалось, что ни у кого нет настроения открытия гастролей, чего-то необычного, как это бывало во всех поездках в каждом новом городе. Накануне и весь этот день стояла сильная жара, все пришли достаточно размякшие и уже утомленные. Мы начинаем здесь спектакли в 8.15 – это поздно для наших. Правда, здесь и время против московского передвинуто на час вперед, но вся жизнь идет по местному времени и потому в 8.15 для начала – это поздно. Невольно каждый начинает подсчитывать, когда же кончится спектакль. А кончили в 1 час ночи – подумайте только! Но, конечно, для нас всех ясно, что можно начинать когда угодно спектакль, а настроения не было потому, что в поездке нет ни Вас, ни К.С. Если б М.С. знал, что только так и объясняли себе актеры отсутствие приподнятого настроения, он бы, наверное, обиделся, хотя и обижаться ведь здесь нечего, это так понятно должно быть всякому. Когда пошел спектакль, ясно чувствовалось, что публика его воспринимает слабо; М.С. пришел в первом же антракте и сказал, что очень неудачно ведет роль Еланская. (М.С. предоставлены два места в первом ряду, он на открытии сидел там с Ольг. Леон., а вчера, на “Вратах” – с Хмелевым.) Кроме того, в нашем распоряжении одна четырехместная ложа в бельэтаже. Тоже об Еланской говорили все участвующие. Злые языки говорили, что ее погубило то, что с ней подзанимался ролью Судаков, от этого и пошли все неудачные детали. Равнодушия зрительного зала не победил и Москвин. Конечно, его приняли оживленнее, чем участников предыдущих актов, но далеко не так, как в Москве. Самый обычный наш московский спектакль “Горячего сердца” идет более заразительно со стороны зрительного зала, чем это открытие гастролей здесь. Словом, в результате этого открытия по просьбе представителя здешней пригласившей нас администрации в Баку мы не будем открывать “Горячим”. Просят, чтоб мы открыли “Бронепоездом”, М.С., кажется, на это уж дал согласие, но сделать это будет сложно, т.к. в “Бронепоезде” у нас должны участвовать здешние сотрудники, с которыми, стало быть, придется заблаговременно заниматься. А у нас ведь в гастролях перерыва нет, здесь мы последний спектакль играем 5-го (вместо предполагавшегося 3-го – продление гастролей в Тифлисе сделано за счет Харькова), а открытие в Баку – 6-го. При том, что там было назначено для открытия “Горячее”, тоже оказались сложности: здесь у нас для закрытия идут “Врата”, заняты Станицын, Еланская, Подгорный... А там “Горячее” на следующий день 1. Правда, можно было бы уехать ночным поездом отсюда, но в Баку этот поезд приходит в 7 часов вечера, т.е. за час до спектакля, да еще имеет привычку опаздывать. М.С. предполагал отправить таких участников, как перечисленные, аэропланом. Но вот теперь, когда меняется репертуар в Баку, вообще может измениться ситуация. Пока все эти соображения беспокоят нас поверхностно, еще можно успеть все обдумать и наладить, теперь мы больше заняты налаживанием ближайших спектаклей здесь.

Да, с рассказами об открытии я перескочила на другую тему. Вообще у меня в голове столько для Вас рассказов, что поневоле письмо выйдет сумбурным, пестрым. Театр, конечно, был полон – и на открытии, и вчера, на первых “Вратах”. Надо думать, что так пойдут все спектакли. Но занавес по окончании дали только пять раз и даже при этих пяти разах не чувствовались такие привычные для нас волны восторга, идущие из зрительного зала. Ясно, что Островский никак не прозвучал для здешней публики. Говорят, что и комедия такого свойства неинтересна для здешней публики, что здесь больше любят драму или, как показал вчерашний спектакль “Врат”, такую комедию, какая разыгрывается в первых актах “Врат”. Поэтому удивительна была для нас сегодняшняя рецензия в “Заре Востока”, которая была чрезвычайно доброжелательная. Правда, и в ней есть тот “официальный восторг”, кот. чувствовался при аплодисментах. Вторая рецензия, в “Рабочей правде”, совсем суха. Обе эти рецензии и интервью, данное на днях М. С-чем, прилагаю при этом письме. Эти вырезки для Вас, для музея же я собираю вырезки здесь в двух экземплярах, которые привезу вместе со всеми материалами поездки.

Вечером во время первого спектакля вдруг разразилась сильная буря, гроза, страшнейший ветер. И с тех пор и вчера, после теплого летнего дня, был очень прохладный (для здешней погоды) вечер, и сегодня, хотя солнечно, но ветрено и только тепло, не жарко. Но, говорят, скоро наступят сильные жары, а уж в Баку будет почти невыносимо жарко.

Я Вам уже писала, что вышли большие нелады с транспортом декораций. Гудков скрыл от меня, что вагон, в котором были львы, колонны и вся прочая обстановка “Горячего”, был получен только в день открытия, а до того он и Федя прожили все дни в страшной тревоге, что вагон не приедет к 15-му. Теперь наконец все имущество получено. Еще сначала беспокоил Федю вопрос об отпущенных ему по смете суммах на погрузку и разгрузку декораций, но потом он увидел, что и беспокоиться нечего, а надо тратить столько, сколько действительно это стоит. Он получил смету, по которой в каждом городе было высчитано по 60 р. на разгрузку и 60 – на погрузку, смету с приложением ни в коем случае ее не превышать. Но уже погрузка в Москве нарушила все расчеты, т.к., кажется, обошлась что-то рублей в семьсот. Пока Федя этого не знал, он беспокоился, что здесь это дело обходится ему рублей в 500, теперь же он ясно чувствует несостоятельность сметного расчета.

Кажется, я Вам тоже писала, что актеры не согласны со сметным расчетом на квартирные, кот. действительно рассчитаны не по здешним ценам. Неверно высчитаны деньги и на извозчиков с вокзала и на вокзал – по 2 руб. в конец, тогда как и здесь брали 3–4 рубля, да и в Москве теперь за 2 руб. к вокзалу с вещами подъедешь не отовсюду. Уже составлена петиция к дирекции с просьбой повысить квартирные и проездные деньги, не знаю только – подана ли М. С-чу. Он об этом, во всяком случае, знает и заранее стоит на непримиримой позиции. Даже то, что актеры “грозятся”, что в таком случае они все будут жить в гостиницах в других городах, что театру обойдется гораздо дороже, чем даже повышенные квартирные деньги, не склоняет его на милость. Отель, в котором поселили на ших, до того плох, мало сказать, плох – отвратителен, что там осталось уж немного наших, большинство уехали на частные квартиры, даже такие убежденные “отелисты”, как Подгорный, Москвин... Огорчения с Книппер и Качаловым в смысле их устройства кончились. Их обоих устроили в лучшем, теперь “интуристском” отеле – “Ориенте”. М.С., который сразу был там устроен, но был настолько недоволен, что хотел переехать на частную квартиру, переменил свой номер и теперь остался там до конца нашего пребывания. Грибунин, страдавший от своей комнаты в этом отвратительном “Паласе”, который всех разогорчил, все же там остался, переменив только свой номер на лучший. Словом, больше уж о комнатах никто не говорит, все утряслось и встало на свое место.

М. С-ча я застала в отвратительном настроении, он был всем недоволен. Когда он мне сказал в таком настроении, что написал Вам громадное письмо, я сразу решила, что, вероятно, в этом письме досталось и Феде, и Гудкову, которых он все время разносил и в глаза и за глаза. Постепенно он как будто стал мягче, но тут он чего-то съел, ночью “чуть не умер”, как он рассказывал, и на следующий день, голодая на одном чае, снова стал несколько сердит. Вчера его настроение было опять как будто лучше, он нашел компанию для тенниса, сыграл в паре с Вербицким и побил здешних чемпионов и вернулся оттуда в театр в хорошем настроении. Сегодня с утра он опять поехал играть в теннис. Была еще забота у Феди – наладить какой-нибудь кабинет для М.С. Здесь этот вопрос почему-то принимал какие-то грандиозные размеры. Кабинет теперешнего директора ни под каким видом не давали, с трудом уговорили дать кабинет бывшего директора Джапаридзе, кот. оказался ужасно душной, без вентиляции, комнатой. Опять плохо! Стали искать в закулисных помещениях – ничего нет. После всех поисков и уговоров все-таки пришлось остановиться на этом душном кабинете, что М.С. забраковал для начала. Но он там, по-моему, не сидит никогда и не будет сидеть.

Мое место должно было выясниться в зависимости от местонахождения комнаты М.С. При том кабинете есть какая-то передняя-коридорчик, решили было меня там устроить, но жизнь показывает, что это совсем неудобно. Кабинет этот совсем оторван от закулисных помещений, ходы и переходы здесь путанные. А вся жизнь у нас происходит в помещениях около сцены. В коридоре мужских уборных здесь есть комната режиссеров и помрежей. Ее заняла наша репертуарная кон тора, помощники и счетовод Бухтеев. Комната поместительная и, по общему мнению, самая приятная, прохладная, светлая. Здесь же поставила себе столик с машинкой и я, здесь же плачу деньги. Сюда же прибегает и Федя, целый день летающий по различным учреждениям – Исполкому, где решаются вопросы скидки с комнат в гостиницах, различных разрешений, железнодорожным службам, по Центропосредрабису из-за найма оркестрантов и сотрудников... По вечерам у нас нечто вроде актерского фойе. Правда, с другой стороны сцены, где коридор дамских уборных, есть буфет-фойе, где можно пить чай, закусывать, там тоже посиживают наши, но и у нас клуб достаточно оживленный. Это хорошо – быть так в гуще самой жизни, но условия для работы трудные, сосредоточиться не дают, кругом шум, разговоры – настоящий базар. И поминутно отрывают – то за справкой, то по линии дирекции. Самое трудное, когда приходят с разговорами здешние жители, “туземцы”. Они тратят столько темперамента для самого обычного разговора – никакая работа невозможна, приходится только сидеть, слушать да удивляться! А если их соберется человека три, то каждую минуту у нас впечатление, что идет ссора, которая непременно дойдет до поножовщины.

Сейчас все разошлись из театра и я нарочно осталась одна, чтобы хоть немного сосредоточиться на конце письма. Трудно Вам передать, какая сразу навалилась работа. Пока я делала перерыв в письме, определилось примерно, какая будет у меня система работы. М.С. просит, вернее, распорядился, чтоб я все же сидела у него в кабинете, не в коридорчике, а в самом кабинете, а на время выплаты жалованья уходила в другое помещение. Я ему доказывала, что нельзя рассчитывать, что выплату удастся продлить в течение нескольких часов, всех все равно сразу не соберешь. И потом, если сидеть там, то это все равно, что совсем оторваться от всей жизни гастролей. Тогда он решил, что я буду там сидеть ежедневно от часу до четырех, и на это время туда будет приноситься машинка. В остальное же время я буду за сценой. Выплату жалованья надо будет делать по вечерам, т.к. как только пройдут первые дни дневных репетиций, днем наших в театре и не увидишь, будут только изредка заглядывать. Вечером же, в течение 2–3 спектаклей можно свободно удовлетворить всех выплатой. Значит, с завтрашнего дня на день я попадаю в распоряжение М.С., а все остальные дела – касса, переписка и делопроизводство буду делать вечером.

М.С. сегодня получил Вашу телеграмму с “Нашей молодости” и страшно обрадовался”2. Вчера буквально в каждом антракте он говорил: “Что ж это нет телеграммы от Вл. Ив. о “Молодости”? Что там случилось?” Он уж получил письмо и телеграмму (от Никитина), что Вы работали даже ночью, чтобы выправить недочеты. Телеграмма Ваша вывешена для общего сведения. От всей души поздравляю Вас, милый Владимир Иванович, с новым успехом. Вы, вероятно, очень устали. Пожалуйста, скажите Рипси, чтоб она написала мне как можно скорей воздушной почтой, как Вы себя чувствуете, какое у Вас настроение, как идут Ваши дела по паспорту и всему остальному 3. Пусть побольше, много-много напишет о Вас, как можно подробнее.

Еще хочу написать Вам о вчерашних “Вратах”, из которых я из-за кулис смотрела конец первого акта и из зрительного зала весь второй. Принимали спектакль все время прекрасно, замечательно слушали, все решительно, каждая мелочь доходила до публики. Приятно было быть в зале и видеть то оживление и внимание, какие чувствовались у всех. Я пошла смотреть второй акт главным образом из-за Иервена – Герасимова, который с достоинством вышел из трудного своего положения, сыграл ответственную роль почти без занятий и репетиций. Но в самом Герасимове нет чего-то острого, цепкого, нервного, что нужно для Иервена. Однако, повторяю, он был совсем хорош. (Я на минуту отвлекусь от “Врат”, я не написала Вам, как собиралась, о том, что прекрасно сыграл Блинников Гаврилу 4, это был общий отзыв и участников и смотревшего Мих. С-ча. Да и из-за кулис в последнем акте я почувствовала, что он должен быть хорош в этой роли.) “Врата” кончились громом аплодисментов и настоящими овациями, особенно по адресу Качалова, конечно. Занавес давали 9 раз, но участвующие говорят, что можно было дать и больше, только была какая-то “накладочка” со стороны помрежа. Вчера совершенно ясно во все время спектакля чувствовался успех, это было в воздухе зрительного зала и сцены...

Теперь совсем из другой области. Хочу Вам написать о моем инциденте при переезде в курьерском поезде наших “первачей”, который надолго всех насмешил. Шевченко села в коридоре вагона на откидную скамейку. Сидела довольно долго, потом как-то повернулась – и скамейка вдруг отлетела от стены, вытащив за собой все винты – штук 8, да больших, даже не средних. Добронравов хохотал так, что в соседних вагонах слышно было. И она, лежа на полу, тоже смеялась. Это происшествие долго занимало нашу публику и сообщалось всем приезжавшим позднее.

Сегодня у нас осложнение: Госопера, не считаясь с нами, назначила на завтра дневной концерт Козловского, а у нас летит монтировка “Дна”. Вот из-за этого-то они в свое время и предлагали начать наши гастроли 19-го. М.С. протестует, дал телеграмму в Баку УЗП 5 и грозит срывом премьеры “Дна” 19-го числа. Я говорила с нашим здешним администратором. Он уверяет, что УЗП ничего не сможет сделать, что здешняя администрация ни с чем не считается и вносит беспорядок в нашу работу, и в работу УЗП, действительно, в Госопере безобразный беспорядок.

145.

Тифлис, 19 мая 1930 года

Письмо № 3

Милый Владимир Иванович!

Только что мне принесли Вашу телеграмму, и я уж многих поблагодарила от Вас, первого, конечно, Подгорного, которому Ваша телеграмма была особенно приятна. Он действительно составил ее от души и такой она дошла до Вас. Ужасно интересно, как этот день 16-го мая прошел у Вас 1. Мы знаем, что чествование отложено на осень, но важно ведь не официальное чествование, а то, как и чем вспомнили этот день, который я помню так хорошо.

Я сегодня начну это письмо, а отправлю только завтра, т.к. воздушную почту принимают только до 6 час. вечера, а сейчас уже около 11, идет третий акт “Дна”. У нас, конечно, все время в комнате клуб. Здесь же и Мих. Серг. Тут и дела, и разговоры...

Наконец-то выработан репертуар конца Тифлиса и определено, что в Баку мы никак не можем начать спектакли 6-го, т.е. без перерыва после Тифлиса. Репертуар такой: (до 25-го Вы, вероятно, знаете от Калужского):

26-го, понедельник “Горячее сердце”

27-го, вторник “Бронепоезд”

28-го, среда “У врат царства”

29-го, четверг “Царь Федор”

30-го, пятница “Бронепоезд”

31-го, суббота днем “У врат царства”

веч. “Бронепоезд”

1-го, воскрес. днем “Реклама”

веч. “Царь Федор”

2-го, понедельник “У врат царства”

3-го, вторник “Реклама”

4-го, среда “Реклама”

5-го, четверг “Вишневый сад”.

М.С-чу все хочется, чтобы перерыва между Тифлисом и Баку не было, и он уговаривает Степанову лететь. Та было согласилась, но сейчас уж струсила, от всех наслышалась о тех воздушных ямах, которыми здесь знамениты перелеты. Баку будем открывать “Вратами”, иначе ничего не выходит. Все остальное слишком сложно. Т.е. все остальное – это только “Бронепоезд”, который Баку очень просил для открытия. Но ведь там нужно ввести в него новых сотрудников, надо проделать не менее 3–4 репетиций. Сейчас, между прочим, обнаружилось, что смета поскупилась и на репетиции с местными сотрудниками. С вводом сотрудников в “Горячее” уже есть перерасход. Хотят теперь сэкономить на “Бронепоезде”, но Володя Баталов никак не соглашается на то, чтоб на три большие сцены, как “Колокольня”, “Насыпь” и “Депо” ему дали только две репетиции. Он настаивает на четырех, вероятно, сойдутся на трех.

Во вчерашнем моем письме к Калужскому я послала ему выговор, сделанный официально М.С-чем Шульге, и просила его Вам это показать. Вероятно, он это уже сделал?

20 мая

Вчера “Дно” прошло с хорошим успехом. Пишу с “хорошим”, потому что у меня еще живы в памяти дикие восторги публики при гастролях МХТ, когда занавес давали раз по 15–20. Тут дали раз 7–8, выкликали фамилии наших народных (Москвин не дождался конца и ушел из театра, так же как и на премьере “Горячего”, – вот уж в прежние гастроли этого никогда бы не бывало!), Книппер бросили букет красных роз. Спектакль слушали хорошо. Я не смотрела, так что о Судакове, играющем Актера, знаю только с чужих слов, что это было неинтересно. Алешку играл Комиссаров, т.к. Блинников, считающийся первым исполнителем этой роли, сорвал голос на “Горячем” и должен был поменяться с Комиссаровым, выходившим в народной сцене оборванцем. Сегодня – в первый раз “Вишневый сад”.

Сейчас здесь в комнате сидят с М.С. представители нашей антрепризы. Обсуждается вопрос о возможности постановки “Бронепоезда” 5 июня для партийного съезда. В этом случае они хотят намеченный на 5-е “Вишневый сад” перенести на 6-е, т.е. продлить здесь спектакли еще на 1 день за счет Харькова. Уменьшение спектаклей в Харькове нас только устраивает, и поэтому М.С. рад пойти им навстречу. Но задержать здесь “Бронепоезд” до 5-го – это чрезвычайно сложно, т.к. если мы погрузим его 6-го, то первый спектакль его в Баку может состояться только числа 20-го. Видите, милый Владимир Иванович, до чего все в нашей поездке “не стабилизировано”. Вчера наконец составили окончательный репертуар, а сегодня уж выдвигаются возможные его перемены.

Не знаю, чем кончится сегодня вопрос с участием Качалова в концерте какого-то местного большого клуба. Вас. Ив. дал свое согласие на участие, хотя как будто должно было быть ему ясно, что запрещение участия в концертах во время наших гастролей всегда входит в наш договор с местной организацией. Наша антреприза любезно согласилась не протестовать против его участия при условиях полной закрытости концерта и отсутствия всяких афиш. Несмотря на такую договоренность, вчера в центре на Головинском пр., у Театра Руставели, появилась громадная афиша об его участии в концерте. По просьбе антрепризы, мы написали протест, редакция которого, однако, почему-то антрепризу не устроила, так что они у нас этой бумажки и не взяли. Я думаю, что они по здешней привычке покричат, потратят темперамент, а в конце концов все будет так, как намечено, и концерт пройдет без всяких историй.

Милый Владимир Иванович, Вы знаете театр, в котором мы играем, или его построили позднее? Мне хочется Вам его описать, он так не похож на обычный тип театров. Он очень большой, построен в восточном стиле, с балконами, террасами, арками. И внутри он такой же, а боковые ложи – на манер фасада мавританского дома. Самое странное для меня в нем то, что зал идет не овалом, а трапецией, вот так:

На боковых сторонах трапеции – ложи, по стороне против сцены балкон ряда в три. В театре партер с ложами и еще три яруса. Партер странный, он идет страшно крутым амфитеатром, почти как в Политехническом музее. Так что вход в бельэтаж находится на уровне улицы, немного выше, если считать входные ступени в театр, и в то же время этот вход составляет и вход в последние ряды партера. А для того чтобы войти в первые ряды партера, надо от входа в театр еще спускаться еще вниз по лестнице. Сцена от первого ряда партера далеко – широкий просцениум и оркестр. На наши спектакли в оркестр поставлены три ряда стульев, которые продаются тоже. Весь театр (стены) в голубовато-зеленых тонах, стулья ярко бирюзовым обтянуты. Ложи маленькие, боковые очень неудобные. Нам предоставлена ложа бельэтажа № 1, сильно боковая. Я в ней смотрела часть “Врат царства” – даже если сидишь в первом ряду на крайнем к сцене месте, то не видишь левой части сцены, а уж стоя во втором ряду (сидеть в нем совсем уж не имеет смысла) не видишь почти половины сцены. Кроме этой ложи, Мих. С-чу предоставлены 2 места в первом ряду.

В театре 1 250 мест. Расценка при абонементах – а наши спектакли почти все сплошь по абонементам, за исключением “Федора” и “Рекламы” – от 1 р. 50 к. до 6 руб. Кроме того, здесь есть обычай “нагонять сбор” продажей входных мест, причем за такой билет они берут по 2 р. 50 к. Не знаю, на что здесь расчет у покупающих такие билеты: попасть на случайно свободное место? Но на это трудно рассчитывать многим, если театр вообще весь распродан. Мне рассказывал здешний администратор, что на спектакли и концерты Козловского они продавали до 400 входных билетов. Ясно, что это заведомо стоячие места, т.к. еще до продажи входных распроданы все места партера и ярусов.

Сцена большая, без поворотного круга. Электрическое оборудование, как мне сказали, хорошее. Уборные мы заняли на уровне сцены и ярусом выше. Уборные обычного типа, без тени приятности и хотя бы относительного уюта.

В отношении набора сотрудников и оркестра помогают Багриновский и здешний Посредрабис. Конечно, ничего особенного от этих людей (я говорю о сотрудниках) требовать нельзя. В “Горячем” они были самыми обыкновенными статистами. Просто не представляю, как их удастся наладить в “Бронепоезде”. Сегодня была первая репетиция. Я проходила по сцене, ус лышала, как репетировали, и с грустью подумала, что Вы или К.С. могли бы прийти в отчаяние от такой явной халтуры и от такого неприкрытого насаждения самых безвкусных штампов. Ужасно много халтурности в нашей поездке – правда, это было ясно еще в Москве.

Сегодня я получила телеграмму от Вашего Музыкального театра с просьбой благодарить всех поздравивших с юбилеем. Я ее тоже вывешиваю для общего сведения.

Очень долго не было ни для кого почты из Москвы. Сегодня наконец прибыла партия писем, некоторые получили сразу по 3–4 письма – даты большей частью от 13–14 мая. Только одно письмо по луфтпост* есть от 17-го. Но я не получила ни строчки из театра. Я никак не ожидала, что Рипси окажется такой невнимательной к нашему интересу к Москве и к “Молодости”. До сих пор ни от кого нет рассказа хотя бы короткого, о том, как проходили репетиции и спектакль. И потом, мне так интересно, как идут Ваши дела по отъезду, в каком Вы настроении, сколько и когда бываете в театре, как занимаетесь и с кем в “Толстяках”. Я Вам, вероятно, надоела с этими приставаниями, но не ругайте меня за это, а ругайте Рипси, что она не пишет.

До следующего письма, милый Владимир Иванович. Пожалуйста, скажите Екатерине Николаевне, что я ее крепко целую и люблю. Желаю Вам и ей всего хорошего – удачи и радости.

146.

Тифлис, 21 мая 1930 года

Письмо № 4

Милый Владимир Иванович!

Если б Вы знали, какое у меня сейчас отвратительное настроение от всего, что вокруг происходит. Видеть полное равнодушие к спектаклю, к работе товарищей – просто не могу. Репетировать никто не хочет, ходят через силу, приходят в театр, сидят у нас в комнате, но в репетиционное помещение не идут. Потом приходит помощник и говорит: “Что ж вы не идете, репетиция идет без вас уже полчаса”. Актер нехотя подни мается и еле идет на репетицию. Сегодня репетиция “Рекламы”, единственная на сцене и последняя. Здесь выяснилось, что здешний Репертком в свое время запретил здешнему Рабочему театру эту пьесу и потому в отношении нас постановил следующее: вероятно, трактовка МХТом этой пьесы такова, что пьесу можно разрешить к постановке. Но все же следует Реперткому ее посмотреть на репетиции. Так как у нас третий акт был назначен раньше других, чтоб пройти сцену с присяжными, то вчера репетиция на сегодня была установлена так: с утра, с половины 12-го – репетиция сцены присяжных, а в 1 ч. 15 м. – приходит Репертком, и для него проходят всю пьесу. Гримируются и одеваются новые исполнители – это уж для себя, они ведь ни разу никто не пробовал. Сцена к половине двенадцатого готова не была, актеры до половины первого слонялись без дела, потом около часу начали репетицию последнего акта. Затем – Репертком. Пришел один человек – Пагава, для него стали играть. Вообще-то, конечно, надо было все равно пройти всю пьесу, так что такой показ был только кстати. Показали первый акт. Пагава сказал, что торопится, времени у него мало, пусть сразу покажут ему третий, и довольно. Стали готовить третий. Вдруг приходит за кулисы Вербицкий и сообщает, что Пагава сказал ему, что, судя по первому акту, вероятно, со стороны Реперткома возражений не будет, а ждать третьего акта ему некогда. С тем Пагава и уехал. А у нас начались споры. Кто кричит, что третий акт не нужно репетировать и достаточно пройти второй для новых исполнителей, кто – что и второго не нужно. М.С-ча в театре нет, он пробыл недолго, с час, с утра и ушел, поручив Судакову все переговоры с Реперткомом. Судакова тоже нет, потому что он ко времени перерыва в репетиции пошел обедать. Наконец Мордвинов заявил, что будет репетировать 2-й акт и после этого, уже без актеров, монтировать третий. Ужасная каша у нас, ни у кого никакого авторитета. М.С. равнодушен, в театре бывает сравнительно мало, считает, что все должен делать зав. труппой Судаков, а тот ни во что не вмешивается, во всем соглашательствует. Сегодня играем всего 7-й спектакль, что ж будет на 27-м, 37-м и т.д. Нина Серг. просто в отчаянии, все отказываются от выходов, с вводом в небольшие роли и в выхода в “Рекламе” была целая история, все отказывались, ходили к Судакову, Гейтцу... Гузеева вчера назначили на выход в “Вишневом саде”, он просто не пришел. Объясняет тем, что нервы не в порядке.

Окончательно выяснилось, что мы играем здесь последний спектакль не 5-го, а 6-го, причем “Вишневый сад” с 5-го переносится на 6-е, а 5-го идет тот “Бронепоезд” для партийного съезда, о котором я Вам писала.

Посылаю Вам сегодняшние рецензии о “Вратах” и “Дне”. Как видите, тон прохладный.

С громадным нетерпением, возрастающим с каждым днем, жду я письма из Москвы с рассказом о “Нашей молодости” и “Толстяках”. Уж очень много писем получено нашими актерами из Москвы, от родных и знакомых, а вот я из театра – ничего. И письма-то приходят от 13-го, 14-го, 15-го, т.е., стало быть, уж после того, как прошла генеральная “Молодости”. Неужели Рипси трудно сесть за машинку и написать письмо – так, как бы она мне рассказала об этом. Ведь ни черновиков составлять не нужно, ни думать долго над каждой фразой. Совестно должно ей быть так долго оставлять меня без известий о Вас. А как обещала писать!

Следующая премьера у нас только 24-го – утренник “Рекламы”. Судя по отношению публики к спектаклям и тем разговорам, что слышишь, по тем ожиданиям, с каким здесь встретили театр, “Реклама” едва ли будет принята горячее, чем “Горячее сердце”.

Вчера очень хорошо слушали “Вишневый сад”, хорошо принимали, дружно хлопали после конца, но недолго, всего 7 раз давали занавес. Это на “Вишневом саде”!! Я не смогла пойти послушать спектакль, так, кусочки удалось посмотреть за кулисами. Хотела проверить впечатления от Жильцова, но не удалось 1. Говорили наши потом, что орал совершенно недопустимо и сорвал себе голос. Но никого особенно это не пугает, т.к. говорят: неизвестно, что лучше, когда у него голос в порядке и он орет, или когда он без голоса и хрипит.

С большим огорчением узнали мы здесь об усилении болезни Орлова. Ужасно его жаль – так хорошо поправлялся и надо же, чтоб с ним такая неудача.

До сих пор не ликвидировался вопрос с выдачей квартирных денег живущим на частных квартирах. Поданное коллективное заявление с просьбой повысить квартирные Мих. Серг. не принял, попенял Судакову, что тот вообще взялся за передачу ему заявления. Но наши хотят просить представителей месткома Тарханова и Жильцова все же переговорить об этом с М.С., тем более что, по свидетельству Тарханова, местком в Москве, обговаривая условия поездки с Никитиным, настаи вал на выплате квартирных по 3 р. в день, на что Никитин не согласился. В результате переговоров местком добился суммы в 2.50 в день. Так что то, что здесь стали выдавать 2 р. в день, для Тарханова было совершенной неожиданностью. Никогда еще действительно не бывало, чтоб платили только 2 р., даже в Ленинграде, где с квартирами гораздо легче, чем в Тифлисе, Баку и Харькове, нам платили 2.50.

Шлю Вам, Екатерине Николаевне и Мише самый сердечный и нежный привет, милый Владимир Иванович, и желаю всего хорошего.

147.

Тифлис, 24 мая 1930 года

Письмо № 5

Милый Владимир Иванович!

Сегодня днем в первый раз прошла “Реклама” – с громадным успехом. Занавес давали 11 раз – рекордно для всех прошедших до сего времени спектаклей. Играли действительно хорошо, и все решительно принималось зрительным залом, часто даже сильнее, чем в Москве. В последнем акте были накладки со светом, но они либо были незамечены публикой, либо не охладили впечатления. Дошло ли до Москвы сообщение, что декорации первого акта “Рекламы” пришли сюда с явными знаками чьего-то вредительства? В декорации в 4-х местах были ножом вырезаны куски величиной примерно в конверт от этого письма. Гудков думает, что это мог сделать кто-либо из рабочих сцены, обиженный на то, что его не взяли в поездку. Гудков, конечно, вышел из положения, очень умело вставив заплаты, подобрав их в тон декорации. Финал пьесы несколько изменили – выдумка, кажется, Мордвинова, – и вышло очень удачно. После реплики фотографа к Китти и остальным: “Дайте свет! Смотрите в объектив! Все улыбаются! Благодарю вас!” – фотограф Беб поворачивается к зрительному залу, подходит поближе к рампе, с обеих сторон у него другие фотографы. Он говорит: “Дайте свет!” В зрительный зал дают свет. Он говорит: “Минуточку внимания! Смотрите в объектив! Все улыбаются!”. Публика встретила это дружным смехом. Беб говорит: “Благодарю вас”, – щелкает аппаратом. В это время идет занавес. Понравилась и беготня по зрительному залу, который очень ве лик, с рядом проходов, с лестницами вверх, – словом, суматохи от беготни достаточно. Жаль, что во втором акте по условиям сцены не удалось сделать хода вниз. От этого пропадает сцена у Мордвинова, когда его гонит Прудкин палкой, он спускается по лестнице справа и снова подымается слева 1. Это всегда смешило, когда вдруг из люка показывалась снова фигура Мордвинова. Здесь он просто переходит слева направо. В последнем акте для репортеров и фотографов был сделан небольшой люк, в котором они сидели. Я смотрела из ложи, сверху этот люк был невыигрышен, но, может быть, из партера он выглядел так же, как это было на Малой сцене. Повторяю, мне показалось, что спектакль шел очень хорошо, но вот участники говорят, что будто третий акт шел слабо, плохо играли присяжные. Я сидела настолько справа, в ложе, что не видела ни одного присяжного. Конечно, на актеров подействовали и световые накладки, но тут уж не знаю, чья это вина, почему-то не было сделано ни одной световой репетиции, вероятно, планом не предусмотрели. Сейчас приходил Мордвинов, говорит, что ему сегодня актеры овацию устроили за счастливо найденный финал. Оказывается, в Москве участники спектакля даже конкурс предложили устроить на выдумку финала, т.к. всегда после очень хорошо принимавшегося спектакля почему-то финал охлаждал настроение, не давал какой-то точки.

Сегодня получена и вывешена Ваша телеграмма о “Толстяках”, встреченная всеми с громадной радостью 2. Поздравляю Вас от всего сердца с теми великолепными результатами, которые принесла театру Ваша работа в эти последние дни. А еще мне хочется поздравить Вас с тем, что наконец у Вас кончилась работа по нашему театру, что Вы как-то можете свободнее вздохнуть. Мне писал Калужский, что Вы работали невероятно много и напряженно, что в два-три дня Вы сделали чудо с “Молодостью”, что все, чего Вы ни коснетесь, начинает блестеть.

Что-то Вы теперь делаете? Я ничего о Вас не знаю, Рипси так и не написала мне. Я сама строю всякие предположения, думаю: вот теперь Вы отдохнете дня три после “Толстяков”, потом пойдете на “Тиля”3, потом станете собираться на отдых. Но хотелось бы знать все, как действительно проходят Ваши дни, какие у Вас планы, как долго будут заставать Вас в Москве мои письма, когда надо начинать писать в Берлин.

Вчера телеграммой Калужскому сообщили Вам окончательно установленный конец нашего тифлисского репертуара, при чем “Бронепоезд” 5-го и закрытие гастролей здесь “Вишневым” 6-го решены окончательно. Завтра я пошлю Калужскому в письме репертуар Баку; у нас нет еще уверенности, что он таким и останется, но пока это считается утвержденным репертуаром. Там мы начинаем, вопреки плану, не 7-го, а 8-го, т.к., как я Вам писала, целый ряд актеров занят здесь в “Вишневом” на закрытии, и для того чтоб попасть на открытие в Баку, должны были бы лететь на аэроплане. Они не согласились. Пока еще не установлено, каким образом мы компенсируем этот пропущенный спектакль – будем ли мы играть на день позже в Баку, т.е. кончим не 30-го, а 1-го, или будем играть в Баку лишний утренник.

Как сказал мне Гудков, в Баку отвратительная сцена, очень маленькая по нашим декорациям, так что “Горячее” там станет страшно тесно, с трудом, да и с “Федором” и “Бронепоездом” будет много затруднений. В Харькове же сцена так мала, что ни “Горячее”, ни “Федор” пойти не могут. Собственно говоря, и “Бронепоезд” там поставить почти немыслимо, но неловко выкинуть его из репертуара. М.С. только приветствует сокращение пьес в репертуаре, он вообще считает, что ошибкой было везти столько пьес, хватило бы и 4–5.

Вчера мы отыграли здесь последнее “Дно”, и надо сказать, что спектакль был не из удачных. Почему-то так был составлен список участвующих, что оказались сплошь дублеры. Ни одного народного в спектакле, да и вообще вообразите: Лука – Тарханов, Бубнов – Истрин, Настенка – Халютина, Барон – Вербицкий, Медведев – Баталов, – от этого тон спектакля страшно пониженный. Я смотрела из ложи народную сцену 3-го акта – право, стыдно! Жильцов на первом же “Вишневом” так сорвал голос, что сейчас во всех своих ролях хрипит беззвучно или такие ноты вдруг показывает – ужас! Конечно, публика чувствует вялость спектакля, занавес давали, как сострил Баталов, полтора раза: один раз полностью, а второй – с трудом натянули.

Сегодня в местной газете были рассуждения насчет МХТа, посылаю их Вам.

Милый Владимир Иванович, я здесь вспомнила одного нашего служащего, мне кажется, что ему надо помочь. Это Кузя Сарафанов, как курьер, который часто к Вам с поручениями ездит. Он был серьезно болен в дни нашего отъезда, и вообще он хворый. Он очень скромный, застенчивый человек, никогда никого ни о чем не попросит. А я почему-то его здесь вспомнила и подумала, что ему надо было бы помочь через местком, может быть, чтобы его послали летом на поправку. Это исключительно преданный делу работник. Мне все вспоминается, как он в ужаснейшую погоду в марте поехал в Узкое по делам к М.С. и, задержанный им там, опоздал на автобус, пошел пешком в Москву. После этого-то он, пожалуй, и захворал, сначала перемогался, а потом слег всерьез и надолго. Простите, что я Ваше время отрываю на это дело, но очень уж его жаль, и боюсь, что никто Вам о нем не скажет и сам никто о нем не позаботится. Федя, который его хорошо знает и ценит, тоже здесь. Некому и заступиться за него и похлопотать об его устройстве на отдых.

25 мая 1930 года

Милый Владимир Иванович!

Так как вчера я писала Вам вечером, а письмо воздушной почтой можно отправлять только днем, я еще сегодня делаю приписку. Завтра днем снова буду Вам писать – о сегодняшней нашей премьере “Бронепоезда”. Сейчас идет утренник – “Реклама”, только что кончили первый акт, принимали его хорошо, как говорят участники. В комнате у нас шум и гам невообразимые. К этому еще прибавляется стук наших двух машинок. Собралось много не только участвующих в спектакле, но и целый ряд свободных актеров, которые к часу дня должны пойти на встречу нашего театра с актерами национальных театров. Никто не знает, в какой форме будет установлена эта встреча – будет ли завтрак, или просто обмен речами, или то и другое вместе. От “Рекламы” свободны все старики, так что театр будет представлен хорошо. Вряд ли только пойдет Качалов, который вечером играет премьеру “Бронепоезда” и бережет себя. На встречу идет и М.С., конечно.

Что-то будет сегодня с антрактами? Когда-то мы кончим спектакль? Владимир Баталов считает, что не раньше половины второго. Было предложение со стороны режиссуры кончать спектакль шестой картиной – взятием бронепоезда, но М.С. не согласился. Ведь всего будет семь антрактов – перестановки сложные для каждой картины, не то что у нас в Москве, при поворотном круге.

Жара здесь сменилась дождливыми днями, причем иногда ливни льют тропические, каких я еще не видывала. Играть в такую погоду, конечно, легче, но люди всегда недовольны – и наши актеры, изнывающие от жары, теперь хандрят, что мало солнца.

Вчера пришло письмо, конверт надписан Рипсей, – М.С-чу. А сегодня утром М.С. сказал мне, что письмо это было от Вас, в конверт было вложено Ваше письмо. У меня защемило сердце, когда я увидела в руках М.С. листок, написанный Вашей рукой, а что написано – не знаю. М.С., наскоро проглядывая письмо, сказал только, что Вы пишете, что “Тиля” Вы перенесли на будущий сезон и что деньги на поездку Вы получили. Последнему я очень обрадовалась. Хотела бы только знать, выданы ли Вам и Екатерине Николаевне уже паспорта и как обстоит дело с поездкой Миши, прошел ли он комиссию, удачно ли? А что Вы не пошли на работу в “Тиль” – это, значит, Вы устали сверх меры. Помните, в прошлом году, приехав в Берлин, Вы долго не могли отойти от московской усталости, в Ваших первых письмах всегда было о том, что Вы еще не начали отдыхать, т.к. московская усталость Вас не оставляет. Что же будет после этого сезона?!

Не понимаю, что делает Рипси – не пишет ничего, хотя перед отъездом было совершенно точно и делово решено, что она будет информировать регулярно о жизни театра в Москве. М.С. удивлен, прождал все возможные строки и наконец дал ей телеграмму.

Владимир Иванович, помните Вы Степана Ал-дровича Асилова, бывшего директора 1-го московского госцирка, кот. одно время был членом Худполитсовета Вашего Музыкального театра? Он здесь – политконтроль, занимает известное положение, счастлив приезду наших: со 2-ой студией он знаком еще с 22-го года, когда они гастролировали в Тифлисе, возит их всюду, конечно, угощает. Он с нежностью и восхищением вспоминает Вас и просил меня непременно послать Вам его сердечный привет.

Всего хорошего, милый Владимир Иванович, желаю Вам, Ек. Ник., Мише здоровья и благополучия.

148.

Тифлис, 27 мая 1930 года

Письмо № 6

Милый Владимир Иванович!

Третьего дня мы сыграли премьеру “Бронепоезда”. Я Вам писала о тех волнениях относительно антрактов, которые нас съедали. Но страхи не оправдались. Гудков, а с ним и весь техниче ский персонал, работали на славу, показали первый класс работы. Антракты – сравнительно, конечно, со сложностью перестановок – были небольшие, самый длинный, если не ошибаюсь, был минут 20–25. Словом, спектакль шел, по сравнению с Москвой, минут на 10–15 больше. И кончился раньше, чем мы здесь кончаем “Горячее сердце”, т.е. 35 или 40 минут первого. Все картины имели очень большой успех у переполненного и нарядного зала (вид публики был явно премьерный), чувствовался большой интерес к спектаклю и к исполнению. Очень хорошо в этот день играл Прудкин, который страшно волновался за спектакль. В этот день он днем играл “Рекламу” и мучился тем, что будет к вечеру усталым. Правда, исполнители “Рекламы” говорят, что, сберегая себя к вечеру, Прудкин почти не играл третьего акта “Рекламы”, но сам Марк Исаакович говорит, что он играл без большого нажима, но все же играл, так что такого обвинения не принимает. Сегодня уже вышли рецензии, которые я прилагаю. Спектакль шел чисто и в отношении внешности, а за это М.С. очень боялся, собственно, за это только и было беспокойство. Были очень легкие недочеты, заметные только нам, своим. Да, забыла сказать, что при перестановках между картинами помогали даже актеры, и М.С., придя из зрительного зала, тоже помогал.

Теперь осталась последняя премьера – “Федор”, 29-го. Ив. Мих. молит Бога, чтоб погода держалась такая же, какая стоит сейчас, т.е. не жаркая, с дождями. Ему, да и всем будет легче играть. Сегодня последняя репетиция “Федора” на сцене – и с этих пор дни у наших актеров будут свободны, если и будут репетиции, то, может быть, по каким-нибудь незначительным экстренным вводам, как, например, ввод Мордвинова в роль Чучельника из “Врат царства”. Это надо из-за чего: у Подгорного опять неблагополучно с горлом, поэтому, где возможно, за него будут играть дублеры. Во “Вратах” у него дублер Судаков, играющий обычно Чучельника. Теперь, раз Судакову придется играть профессора, надо ввести нового Чучельника – Мордвинова. Ник. Аф. все время жаловался на горло, стал лечиться здесь. Вчера днем он еще говорил довольно чисто, хотя чувствовал себя в отношении голоса нехорошо. Однако решил вечером сыграть “Горячее”, как его просил Судаков, назначенный было на этот вечер Аристархом. Вечером Н. Аф. пришел в театр почти без голоса, пришлось срочно посылать за Судаковым, которого нашли не сразу, но все же нашли. Действительно, трудно было себе представить, как доиг рает Н. Аф. спектакль, если Судакова не найдут и ему придется играть. Самое страшное для репертуара в его болезни – это “Вишневый сад”, где у него нет дублера. Он этим страшно мучается, ему все кажется, что вдруг он сорвет спектакль. Сейчас он снова пошел к доктору. Хорошо еще, что до “Вишневого” довольно большой перерыв – до 6 июня. Хоть бы он поправился! Доктор, который его лечит, нашел его положение чрезвычайно серьезным, он рискует совсем потерять голос или, в лучшем случае, замолчать не меньше, чем на год. То же ведь говорили ему врачи и в Москве.

25-го днем – я об этом Вам писала в предыдущем письме – произошла встреча наших актеров с актерами национальных театров. Там были две труппы: Бакинского тюркского рабочего театра и армянского Ленинаканского театра. Последний, для того чтоб видеть наши спектакли, прервал свой сезон, закрыл театр у себя и приехал в Тифлис смотреть наши гастроли. Представители обоих этих театров в речах приветствовали наших. Говорилось, конечно, очень много восторженных слов. И очень при этом искренних. Отвечал М.С. Наш театр был представлен очень полно: Москвин, Книппер, Грибунин, Тарханов, Коренева, Шевченко, Подгорный и все свободные от спектакля “Реклама” молодые. После одной из приветственных речей взял слово Судаков, который, как всегда, вероятно, хотел сказать хорошие слова, но сказал при этом некоторые бестактности. Он говорил о двух течениях в искусстве – о показе на сцене жизни человеческого духа и второе – создание динамичного спектакля. МХТ работает по первому направлению – и из его речи выходило, что оно единственно правильное и нужное. После него М.С. взял слово и сказал, что он должен дополнить несколько речь Судакова. На деле же он поправил его. Он сказал, что партийная теа-конференция установила правильность обоих течений на театре, так что оба они имеют одинаковые права на жизнь. После обмена речами все разбились по группам, стали беседовать, местные актеры задавали вопросы нашим. (В одной из речей говорилось о необходимости шефствования такого театра, как МХТ, над молодыми национальными театрами, причем это шефство выражалось бы не только в том, чтоб подшефники могли бы, приезжая в Москву, смотреть наши спектакли, но и могли бы рассчитывать на беседы с нашими актерами и режиссерами, могли бы писать запросы и получать ответы.) Тут же было предложено сняться в общей группе. Для съемки пошли в Дворцовый сад – прекрасный сад, вообще закрытый для публики. И там снимались. Тут был один курьез: к Шевченко подошла одна из местных актрис, женщина лет шестидесяти, и предложила ей сняться с ней отдельно вдвоем на фотографии, “тем более, – она прибавила, – что мы с вами на одно амплуа”. Шевченко сама со смехом нам это потом рассказывала.

Вчера наш театр был приглашен на спектакль тюркского театра. Представительствовать пошли М.С., Ольга Леон., пригласившая с собой Степанову, и Н. Аф., после того что выяснилось, что найден Судаков и Н. Аф. свободен от “Горячего”. Кажется, они не высидели до конца спектакля и пошли пить чай.

Сегодня решились еще два дополнительных спектакля у нас: 6-го днем мы сыграем “Рекламу” в пользу нашего (месткомовского) санаторного фонда. Это было пожелание общего собрания, чтоб в гастролях в каждом городе мы бы сыграли для этой цели по спектаклю. А 4-го, еще неизвестно где, будет устроен концерт для компенсации “стариков” с тем расчетом, что “старикам” придется к выдаче не 10 руб. в день командировочных, а еще будет добавлена сумма из расчета прибавки в поездке 100% к месячному жалованию. Так в свое время было при поездке в Ленинград.

Ужасно мне досадно, что наши никак не ответили на сообщение об успехе “Толстяков”. Москвин поздравил от себя, М.С. тоже от себя (а все думали, что он-то и ответит от всей гастролирующей группы), а все действительно от души радовались успеху и хотели бы, что Вы это знали. Теперь все мы с нетерпением ждем писем, где будет обо всем подробно. М.С. недоволен, что Рипси не пишет. Она, вероятно, Вам сказала, что он ей дал телеграмму, на которую она тоже ничего не ответила.

Я слышала, что Вы решили уехать 10-го. В добрый час! Я думала, что, может, быть, Вам удастся уехать раньше.

Милый Владимир Иванович, шлю Вам, Екатерине Николаевне и Мише самый сердечный привет и желаю всего хорошего, всего самого хорошего. Здесь сидит сейчас Грибунин, который знает, что я пишу Вам. Он просит Вам написать, что он Вам сердечно кланяется и что он был ужасно огорчен, что не играл последнее “Воскресение”, которое Вы смотрели, и потому не видел Вас перед отъездом 1.

149.

Тифлис, 1 июня 1930 года

Письмо № 7

Милый Владимир Иванович!

Я Вам писала последний раз 27-го и перерыв между письмами мне кажется ужасно долгим, вероятно, потому, что за эти дни произошли многие и такие тяжелые события. Тяжелые известия из Москвы потрясли нас чрезвычайно. Уже сообщение о Бендиной, затем о болезни Ливанова, что привело к громадным затруднениям в репертуаре, были ужасно тяжелы, но последнее известие – о Синицыне, – это было уж так трудно перенести, что, я думаю, не было в театре ни одного человека, который не испытывал бы страшнейшего душевного гнета. Милый Владимир Иванович, сколько тяжелых переживаний выпало на Вашу долю с тех пор, как мы уехали! Я все время думаю о том, как ужасно, что Вам – и Вам больше, чем кому-либо, – пришлось перенести все горести, какие обрушились на театр. Мы с нетерпением ждем известий о Бендиной и, боясь плохих известий, стараемся думать, что отсутствие сообщений объясняется только той общей нервозностью, какую вызвала трагическая смерть Синицына. Телеграмма о нем пришла в день премьеры “Федора”, вечером. Кто-то, не вскрывая телеграмму, подглядел ее содержание, но был настолько деликатен, что о телеграмме в театре узнали только несколько человек. И те держали это в секрете, чтобы не волновать участников спектакля. Сказали об этом только после спектакля. Но Москвину даже вовсе не сказали. Люб. Вас. просила, чтоб на ночь ему не говорили. И даже телеграмму от Тарасовой, которая пришла к концу спектакля, не дали ему. Эта телеграмма взволновала особенно сильно. Она была так средактирована, что Синицын покончил с собой в театре. Именно, покончил с собой, а не случайно погиб. Все мы старались представить себе обстановку, причины, толкнувшие его к такому отчаянному поступку... И только пришедшая вчера от Калужского телеграмма разъяснила нам картину гибели Синицына, конечно, тоже пока приблизительную. Но Калужский обещает подробности письмом. Все мы до сих пор (а ведь знаем мы об его смерти с 29-го) находимся в состоянии ужасного гнета и какой-то тревоги за будущее.

А история с Ливановым и Кудрявцевым! Как это ужасно 1. И во всем этом надо разбираться Вам, волноваться, мучиться, негодовать. Такой трудный сезон пришлось Вам провести, милый Владимир Иванович, и столько сил и мучений положить на последний месяц! Вероятно, мои огорчения в письмах о некоторой халтурности и небрежности наших спектаклей кажутся Вам пустяками по сравнению с теми неурядицами, какие происходят в Москве.

Я хотела Вам писать тотчас же после “Федора”, но обстоятельства помешали: 30-го мы получили по договору деньги и решили устроить выплату суточных и жалованья тотчас же, чтоб не рисковать этими деньгами до 1-го числа – ведь хранить их негде, кроме как при мне. В банк же вносить не было смысла. И вот с 30-го у меня громадные платежи, которые я, слава Богу, закончила в два дня, 30-го и 31-го. Кроме этого дела, кроме тяжести настроения от известий из Москвы, с утра 29-го заболел Мих. Серг. У него сделалось злейшее обострение ревматизма. [...] Врач положил его в постель, но М.С. больной нетерпеливый, постоянно встает, говорит, что лежать для него слишком тоскливо. Его берет еще нетерпение оттого, что он очень собирался в Москву, он непременно хотел лично видеть Вас до Вашего отъезда, так он мне сказал. И теперь еще он решает, что 5-го или 6-го он выедет в Москву, но, по-моему, по теперешнему его состоянию таких решений принимать нельзя. Мне приходится бывать у него по нескольку раз в день, потому что в номере у него телефона нет, а звать его к телефону, конечно, невозможно, он с трудом передвигается по комнате от стула до стола или другого стула. Курьер у нас здесь, правда, есть, и в случаях экстренности я его посылаю к М.С. с запиской, но курьер служит по 4 часа днем и по 2 часа вечером во время спектакля, а в остальные часы я должна исполнять все роли – и секретаря, и курьера, и кассира, словом, как это бывает всегда в поездках, ничего нового. Но необходимость видеть М.С. вне театра, конечно, отнимает много времени.

Блестяще прошел у нас первый спектакль “Федора”, блестяще и в смысле успеха (давали занавес рекордно – 13 раз), и в смысле исполнения. К сожалению, я не могла смотреть спектакль, т.к. театр был забит публикой до отказа, смотреть было неоткуда, к тому же до окончания спектакля мне пришлось пойти к М.С. Но все участники, с которыми я говорила, начиная от Ольги Леон. и кончая самыми молодыми, рассказывали, что спектакль шел изумительно, главное – от Москвина, который играл так, как давно уже не играл. Ершов рассказывал, что “Отставку” он играл так, что Ершов, играя с ним, весь дрожал от волнения. При таком подъеме общем и Шульга, говорят, был приемлем 2.

Посылаю Вам вырезку-рецензию о “Рекламе”. Вторая рецензия об этом спектакле, в “Заре Востока”, должна появиться после вечернего спектакля, т.к. рецензент не смог попасть на утренники.

В репертуаре у нас произошло небольшое изменение: мы вчера должны были играть днем “Врата”, сегодня днем “Рекламу”, но здешняя администрация по своим каким-то соображениям отказалась от утренника 31-го и сохранила утренник сегодня, но не “Рекламу”, а “Врата”. Вообще с утренниками у них такая же драма, как и в Москве: с введением непрерывки стало очень трудно заполнить зрительный зал на утренние спектакли 3.

Все еще продолжается болезнь связок у Ник. Аф. Врач предписал ему месяц полного отдыха от всякого голосового напряжения. Поэтому в “Вишневом саде” 6-го (сперва была надежда, что Ник. Аф. до 6-го поправится, если до того будет освобожден от всех спектаклей) Петю будет играть Добронравов, а Яшу дают Блинникову, которому, конечно, и хочется играть, и неприятно входить так с кондачка. Вероятно, на днях же будет решен вопрос о дальнейшей судьбе Ник. Аф.: будет ли он сохранен в поездке с тем, что в конце июня он сможет снова играть, или его отпустят в Москву на этих днях.

Я писала Вам о волнениях, которые вызвано назначением нам квартирных денег (тем, кто не живет в гостинице, а на частной квартире) по 2 рубля в день. Поданного труппой заявления об увеличении квартирных М.С. не принял. После этого с ним беседовал Тарханов (как представитель месткома) и в результате этой беседы М.С. распорядился выдать по 2 р. 50 к. квартирных всем тем, кто получает до 100 руб. включит. жалованья в месяц, остальным же сохранить по 2 рубля.

Как всегда бывает, и такое решение не удовлетворило. У нас есть рабочие, которые получают по 104 рубля, и им не пришлось получить прибавки квартирных. А вместе с тем их товарищи, которые получают по 99 и 96 руб. (низшие наши ставки для наших рабочих), сразу очутились в лучшем материальном положении, чем они, получающие всего на 5 руб. жалованья больше в месяц. В общем, вероятно, этот вопрос будет поднят недовольными в Москве на РКК. Я знаю, что наши актеры даже ходили в здешний Рабис и узнавали ставки квартирных. И будто бы им там сказали, что ставка в 2 рубля для Тифлиса просто смехотворна по здешней дороговизне.

Жизнь здесь действительно дорогая, наши все стонут, что никакой экономии от поездки не будет. Семейные – те еще устраиваются, – не надо в Москву посылать денег, да и хозяйство дома ведут, разве только иногда ходят обедать в столовку. А бессемейные – те только и могут питаться в ресторанах (довольно громкое название для здешних столовок и духанчиков), и там они проедают решительно все – и суточные (командировочные), и жалованье. Безденежье особенно заметно для меня, т.к. перед выдачей жалованья, так за неделю, начинается стихийный наплыв жаждущих аванса.

Погода для Тифлиса стоит необычная. То были дожди, во время которых и простудился-то М.С., совсем неосторожно гулявший по сырости после приема ванн в 30 градусов. Потом, как вчера, с утра дождь и прохладно, днем – жарища, вечером – духота, ночью – очень прохладно. А сегодня солнце, тепло, но страшнейший, невероятнейший ветер.

Тифлис уже близится к концу, 3 вагона декораций уже ушло в Баку, сейчас каждый день Гудков и Михальский на вокзале, каждый день у нас в комнате обсуждение транспорта и отправок. А я еще так нигде не побывала, даже не подымалась на гору, откуда вечером, говорят, изумительный вид вниз, на город. И непременно хочу я побывать на могиле Грибоедова. Да много где хотелось бы побывать, да уж везде не удастся, хотя бы в самые притягательные места попасть!

Завтра первым уезжает в Баку Федя Михальский. Он решил лететь на аэроплане, платит разницу между аэробилетом и жел.-дорожным из своих средств. Он говорит, что он летит на заработанные на выходах деньги: он ведь здесь выходит в “Бронепоезде” и в “Федоре”. Его первое выступление в “Бронепоезде” было отмечено овациями за кулисами, наши девушки его разыграли, поднеся громадный пакет, ясно обозначавший скрытый в нем букет цветов. Но Федя, сдернувший первую бумагу, обнаружил под ней вторую, и так, под общий громкий смех, он распутывал от бумаги пакет, пока не нашел там... одну розу.

В бакинском репертуаре, видимо, снова предстоят перемены. Во-первых, начинаем мы не с перерывом в один день, т.е. не 8-го, а 7-го, причем Степанова, для того чтобы участвовать там в открытии “Вратами”, накануне из Тифлиса уезжает тотчас же после “Вишневого сада” – нашелся такой ночной поезд. Но на всякий случай, на случай возможного здесь опоздания поезда, накануне туда отправляется Вронская, которой дана роль фрекен Ховинд во “Вратах”. Если поезд Степановой опоздает – Вронская выручит. Затем 8-го и 9-го пойдет в Баку “Дно”, а с 10-го они просят дать “Федора”, из-за чего идет уже разговор, т.к. и в смысле отправки трудно перевезти так быстро “Федора”, который здесь мы отыграем сегодня, и в смысле монтировки на такой скверной сцене, как в Баку.

Писали ли Вам уже, что в Харькове сцена так мала, что ни “Федор”, ни “Горячее” там не пойдут? Да и “Бронепоезд” будет трудно установить – “Насыпь” и в Баку, и в Харькове будет ставиться по упрощенной декорации Дмитриева 4.

Милый Владимир Иванович, стало быть, я Вам пишу в Москву только из Тифлиса (из расчета, что Вы в Москве до 10-го), а уж из Баку буду писать в Берлин, на Ранкештрассе, правильно я решила? Я счастлива за Вас, что Вы едете отдыхать, и от всего сердца хочу, чтоб Вам это удалось как можно полнее и радостнее.

Шлю самый нежный привет дорогой Екатерине Николаевне, Вам и Мише и желаю Вам всем здоровья и сил. А Миша едет с Вами? Рипси так и не пишет мне ничего!

Приехал Дмитриев и сказал, что Вы выглядите усталым и раздраженным. А это было еще до болезни Бендиной, до смерти Синицына, что он Вас видел. Я все время думаю о Вас, милый Владимир Иванович, сердце болит, что столько трудностей пришлось Вам перенести.

Всего, всего хорошего!

150.

Тифлис, 5 июня 1930 года

Письмо № 8

Милый Владимир Иванович!

Это последнее мое письмо к Вам в Москву. И последнее из Тифлиса, т.к. сегодня уже надо сдать пишущую машинку и все папки с бумагами. Словом, сегодня мы уж все как на угольях, все спешат, что-то покупают, что-то спешно в городе осматривают, готовятся к отъезду. Сегодня ночью выезжает в Баку Гудков.

Завтра днем мы играем “Рекламу” в пользу нашего театрального санаторного фонда. Несмотря на то, что афиша расклеена всего только вчера вечером, ожидают полного сбора, т.к. все последние наши спектакли идут при аншлагах и спрос на билеты страшно велик. Сегодня вечером в Драматическом театре им. Руставели идет концерт при участии наших стариков, из сбора которого будет сделана прибавка к командировочным наших высокооплачиваемых актеров. Программа составлена из:

Стихи и чеховская проза в исполнении Ольги Леон.

Отрывки из “Воскресения” и стихи Есенина и Маяковского (Качалов)

“О податях” Толстого и монолог городничего (Москвин)

Стихи Блока (Коренева)

“Хирургия”, “Злоумышленник”, “У пушки” (Москвин и Грибунин)

Сцена из “Горячего сердца” (Тарханов, Грибунин и Шевченко).

Завтра в половине шестого, после “Рекламы” уезжают все те, кто свободен от вечернего “Вишневого сада”. А занятые в “Вишневом” едут 7-го. С ними еду и я, проводив Мих. Серг. и Ник. Аф. 6-го в Москву. Мих. Серг. поправляется, уже стал выходить. Его первый выход в театр был 3-го вечером, на “Рекламу”. Закончился он довольно плачевно для настроения участников спектакля, да и самого М.С. После первого акта он сделал в резкой форме замечание Станицыну по спектаклю. И, кажется, Комиссарову. Этот-то смолчал, а Станицын с ним сцепился. Он ему выговаривал за то, что тот перегрузил роль трюками, не прошедшими через утверждение режиссуры. Станицын возразил, что эти трюки были Вами одобрены на предпоследнем московском спектакле “Рекламы”, после которого Вы говорили с исполнителями о ролях и спектакле и одобрили выдумки Станицына. (Речь шла о моменте, когда он пудрит Рокси ее пуховкой, о том, что он перед аппаратом старается повыше открыть ногу Рокси, о том, что он, снимаясь за покойника, приподымается и что-то говорит.) М.С. не согласился с репликой Станицына. Тот вскипел, сказал: “Значит, я вру?” – “Да, врете” – ответил М.С. И Станицын в запале ответил дерзостью: “Нет, тогда Вы врете!” М.С. записал его за загрязнение текста и ввод трюков в резких выражениях в протокол. Станицын было хотел ответить чрезвычайно резким письмом, но внял всем нашим уговорам, пошел и на следующий день объяснился с М.С. и инцидент считается ликвидированным. На М.С. этот случай произвел неприятнейшее впечатление. Но надо сказать, что и на участников “Рекламы” это подействовало так угнетающе и вместе с тем волнительно, что спектакль со второго акта пошел на понижение и закончился всего пятью занавесами, тогда как “Реклама” всегда у нас проходила “на ура”.

Сегодня мы играем для партсъезда “Бронепоезд”, причем в середине дня вдруг к нам обратились с категорической просьбой начать спектакль в 10 часов вечера. Это важно участникам съезда ввиду их занятости на заседаниях. Хотя М.С. никак не сочувствовал этому, но пришлось согласиться. Так что спектакль окончится не раньше двух – половины третьего часов ночи. Ужасно!

Милый Владимир Иванович! Я с такой громадной радостью получила и читала Ваше письмо вчера. Спасибо, спасибо за все! Слава Богу, наконец-то Вы едете отдыхать.

Я рассмеялась, когда прочитала Вашу приписку в конце письма, что бумага “холливудская” – рассмеялась громко, потому что, развернув письмо, я как раз подумала: старая знакомая – холливудская бумага, холливудский адрес, телефон.

М.С., вероятно, осветит Вам всю нашу жизнь первого гастрольного города. Он говорит, что эта поездка как-то чрезвычайно ярко осветила для него многих наших актеров.

Хоть все наши и кляли поездку, кляли Тифлис, жаловались на скуку, но, по-моему, вовсе неплохо провели время. Третьего дня, например, на 2 дня в Батум поехал развлекаться Володя Баталов, а Судаков с Еланской, Ершов и Шевченко отправились в прекрасной машине, предоставленной каким-то поклонником театра (этот поклонник тоже поехал с ними), отправились во Владикавказ по Военно-Грузинской дороге. Они выехали в 4 часа дня, ехали до 12 часов ночи, останавливаясь для прекрасных угощений, потом переночевали во Владикавказе и в 11 утра выехали обратно, опять с остановками для еды и питья. Приехали они в Тифлис часов в 9–10 вечера в полном восторге от путешествия. Вчера ночью компания наших актеров (Баталов, Андровская, Станицын, Прудкин и Хмелев) опять-таки при содействии и в сопровождении поклонника театра – уже другого – ездили на машине в Мцхет на ЗАГЭС, потом по городу и вверх по горе, в Ходжоры, захватив путь по части Военно-Грузинской дороги. И опять, конечно, полный восторг.

2-го июня Вербицкий здесь играл теннисный матч Москва – Тифлис и – увы – позорно проиграл при счете 6:1. Многие из нас были на состязании, я тоже, и ужасно огорчились, хоть и были к этому готовы: ведь Вербицкий совсем не тренируется. А противник его – грек Гомер, которого Вербицкий в Москве на состязании обыграл шутя, видимо, готовился к состязанию усиленно, и вообще в нем чувствуется настоящий спортсмен, чего нет в Вербицком при всей “классности” его игры. Вчера был назначен реванш, но погода стояла дождливая, мы решили, что состязаний не будет, и не пошли. Они, однако, состоялись, но как будто не по всей форме. Вербицкий играл, как говорят, замечательно сильнее, но все же не так, как он может.

Милый Владимир Иванович, до свидания. Желаю Вам и Екатерине Николаевне (и Мише, если он едет с Вами) хорошо отдохнуть и поправиться, хорошо пожить в знакомых местах и хорошо встретиться с родными и друзьями. Словом, чтоб все у Вас было хорошо.

151.

Баку, 13-го июня 1930 года

Письмо № 10

Милый Владимир Иванович!

Номера писем у меня в голове спутались, последнее из Тифлиса, что повез Подгорный, было № 9. Во всяком случае, это письмо – первое из Баку. Мне стыдно, что я только сегодня пишу Вам отсюда, когда спектакли здесь мы начали 7-го, я приехала, правда, 8-го. Но все же целых 5 дней прошло, много премьер наших. Но если б Вы только знали, в каких кошмарных условиях приходится здесь работать, в каких отвратительных условиях пришлось мне сначала жить, а некоторые и до сих пор так живут. Квартирный вопрос здесь очень сложен. Все мы стремимся жить на частных квартирах, т.к. гостиницы, которые предоставляют нам – младшему составу – очень плохи, а жизнь там стоит дорого, нельзя хозяйничать по утрам и вечерам, надо ходить пить чай или в ресторан, что дорого, или в какие-либо столовки, где очень грязно. В Тифлисе все мы очень удачно разместились, поэтому здешние квартиры, их плохое оборудование, отсутствие самых примитивных удобств, привели нас в отчаяние. К тому же я попала в дом, в подъезде которого каждую ночь спят человек шесть беспризорных, разводят неописуемую грязь, грубят, и даже среди бела дня напали на Вареньку Вронскую, живущую со мной в од ной квартире, стали тащить у нее из рук сверток, а когда она не дала его, побили ее по голове и по уху. Она бежала вверх, не помня себя от страха, а беспризорный ее догонял и ударял по голове. У Елиной на улице беспризорный выхватил пакет с булочками и убежал. У меня выбил из рук пакет с папиросами, но коробки разлетелись и подобрать их он не успел, т.к. подбежали проходившие люди и прогнали его. И такое воровство, хулиганство и озорство на каждом шагу, – что за город! В квартире нет самых минимальных удобств, воду дают страшно скупо, т.к. за каждое ведро берут деньги, водопроводный кран под замком, если брать воду – все это строго контролируется. Из-за скупости или из-за бедности водой здешние жители пользуются мало, грязь поэтому повсюду отчаянная. Некоторые наши поселились в квартирах во вновь выстроенных домах. Мы, устроившиеся плохо, сильно им позавидовали. И вдруг узнаем – они погибают от клопов. Это в новых домах! Промучившись три дня в этой ужасной обстановке, выдержав недовольные взгляды хозяйки, когда просишь воды и еще воды, и еще воды, перенеся ужасную ночь, когда у нашей хозяйки случился невероятнейший припадок, во время которого она кричала нечеловеческим криком, билась, разбила балконную дверь, изведясь в поисках лучшей комнаты (я еще боюсь беспризорных из-за бывших при мне постоянно больших казенных денег), я наконец устроилась более прилично. Не подумайте, что мы все устроены где-то на окраине. Все мы живем в центре, вблизи театра, а моя бывшая квартира была в двух минутах ходьбы от театра. Теперь я поселилась в доме рядом с театром, живу у женщины-врача. У нее тихо и спокойно, но комнаты так расположены, что никак невозможно быть только у себя, ее жизнь поневоле как-то переплетается с моей. Правда, я бываю дома очень редко, но по утрам и по вечерам ей, одинокой и скучающей, удается меня заговаривать до усталости. Есть одно неоспоримое достоинство в этой квартире – чистота и наличие европейских удобств.

Но занятость моя не была связана очень сильно с житейскими неурядицами. Здесь в Баку вдруг оказалось столько работы по кассе, столько выплат, столько писания ведомостей, – приходится крутиться, как белка в колесе. При этом помещения в театре ужасны, тесны, грязны, недостаточны для нас по площади и по количеству комнат. В уборных тесно, с трудом разместились даже на таких несложных пьесах, как “Дно”. Для нас, администрации, с трудом отбили комнатку размером при мерно с уборную Москвина, может быть, чуть-чуть больше. В этой комнате стоят три стола для бухгалтера, Нины Серг. и меня, 1 шкафчик для документов, 5–6 стульев. Занимаемся здесь мы трое и Федя, у которого стола нет за недостатком места и который пользуется нашими столами. Тут же в комнате помещаются помощники режиссера. И вся та публика, которая приходит к нам по делам – за письмами, за деньгами, за справками. Наша контора в Тифлисе, показавшаяся нам ободранной и невзрачной, теперь представляется нам чудесным салоном, где можно было дышать и работать.

М.С. до сих пор в Москве, как, впрочем, и должно было быть. Мы от него не имеем никаких сведений о времени его возвращения. Были только телеграммы Хмелеву о “Первой Конной” и Москвину о срочной высылке в Москву пяти тысяч 1. Мы выслали, но со скрежетом зубовным. Мы сами совсем без денег, живем тем, что берем вперед в счет договора, и как будем заключать сезон и расчеты с УЗП, – не знаем. Выплывают постоянно новые расходы, сметы давно превышены, да они и составлены были “перстами робких учениц”. Транспорт стоит громадных денег – я говорю о погрузке и разгрузке декораций и другого имущества. Это делается за наш счет, УЗП платит только за жел. дор., а все остальное – из нашего кармана. Погрузка в Тифлисе проходила в ужасных условиях. Федя уехал оттуда 2-го, когда были погружены только 3 вагона отыгранных пьес, Гудков поехал 5-го, последнюю же погрузку пришлось делать нашему бухгалтеру, человеку совсем неопытному. При этом все последние дни с 4-х часов шел проливной дождь, иногда совершенно тропической силы. И вот под этим дождем и ураганом, не прекращавшимися часами, приходилось грузить декорации. Поэтому “Вишневый сад” пришел сюда сильно попорченный. А сроки перевозки! “Рекламу” мы играли там 6-го днем, а 10-го она уже была назначена здесь премьерой. Декорации пришли только 9-го вечером, ночью их возили, днем стали монтировать на сцене. Корзины с костюмами и электроарматура пришли только к 6 часам вечера, так что свет выверить не удалось. Было множество накладок, некоторые ужасающие для актеров. Например, во втором акте, в самом начале, когда надзирательница говорит: “Не волнуйтесь, платье вышло на славу” – кто-то, видимо, по неопытности, дал сигнал, и пошел занавес. Лесли с ужасом вдруг услышал с другой стороны шум задергивающегося занавеса и бросился туда, к рабочему 2. Занавес снова открыли, спектакль продолжался. Но самочувствие актеров! Всех вещей Андровской почему-то не нашли в корзинах, не было ее комбинаций-белья, ей пришлось играть в том, в чем она пришла в театр. “Вишн. сад”, который следует ремонтировать, особенно 3-й акт, был назначен на 15-е, и можно было бы успеть все сделать. Но “старики” решили 15-го устроить концерт по типу тифлисского, чтобы выработать себе прибавку к командировочным. “Вишневый” переставили на 13-е, для его ремонта будут работать ночью, правда, за счет прибыли с концерта.

Я Вам еще не написала о закрытии спектаклей в Тифлисе. Меня до того переполняют все наши дела, что собрать мысли и стройно уложить их в письме мне не удается. Да еще обстановка, шум, гам кругом, постоянное отрывание меня для выплаты денег мало этому способствуют. Вместе с тем, милый Владимир Иванович, я хочу непременно сегодня Вам написать хотя бы сумбурное письмо, т.к. завтра у меня громадная работа по проверке кассы перед большой полумесячной выплатой денег, а 15-го и 16-го – самая выплата.

Тифлис кончали мы в страшной спешке. 6-го днем играли “Рекламу” для сан. фонда. Играли при очень неполном зале. Чья тут вина – не разберешь. УЗП не давало разрешения на афишу что-то числа до 4-го, оберегая свои спектакли. А вместе с тем их спектакли были абонементные, все распроданы, да и вообще на наши последние спектакли публика ломилась страшно, так что ухищрения УЗП были ни к чему. А наши “общественники”, которым поручено проводить подобные спектакли в поездке, оказались недостаточно настойчивы, воспользовались выходными днями, разъехались из Тифлиса в окрестности, пропустили сроки. Словом, говорят, весь сбор был четыреста с чем-то рублей. После “Рекламы” тотчас же выехала большая группа актеров в Баку. Поэтому в последний вечер в Тифлисе было мало народу у нас за кулисами, было какое-то грустное настроение. В спектакле впервые играл Блинников Яшу, но мне не удалось его посмотреть ни в чем, кроме первого выхода. Ольга Леон. мне его хвалила, особенно за третий акт, за сцену с французскими словами, которую принимали хорошо. Спектакль “Вишневого” вели в большой спешке, т.к. тотчас же ночью уезжали в Баку Степанова (для открытия, “Врат”), Володя Баталов, еще кто-то из технического персонала 3. На поезд-то они поспели, но накладок из-за спешки было предостаточно. Довольно сказать, что во втором акте Баталов забыл дать сигнал на музыку “еврейского оркестра” и этим смазал всю сцену. Оркестра так вовсе и не было. Спешка с укладкой была такая, что произошел следующий курьез. Мозалевский, выходящий мужиком, в перерыве выходов решил для отдыха снять парик. А гримеры моментально его утянули и упаковали в корзину. Мозалевскому выходить, хватился парика, – нигде нет. Искал-искал – вдруг узнает, что парика-то уже нет, уложили в багаж. Пришлось идти без парика.

Последний спектакль принимался очень хорошо, занавес давали раз 14–15, очень дружно вызывали всех. На следующий день, под дождем мы уехали в Баку в половине 6-го вечера, а “старики” из “Вишневого” поехали скорым, часов в 9 вечера. И попали при отъезде в ужасную бурю, настолько сильную, что Книппер и Коренева, пославшие за извозчиком в 7 часов, не смогли его достать. Им удалось только случаем приехать на вокзал, т.к. их довез на машине случайно оказавшийся в вестибюле обладатель авто – член Правительства. В этот день и в Баку была бурная ночь, а надо было разгружать декорации. Федя и Гудков работали здесь с опасностью для здоровья, разгружая вагоны при помощи местных рабочих. Ветер был такой, что трое рабочих были ушиблены в кровь срываемыми ветром с машин декорациями. Одного из них просто снесло ветром с машин. Декорации разметало по улице так, что пришлось вернуться три раза к этому месту и собирать их. Федя рассказывал, что был момент, когда его и Гудкова подняло вместе с декорацией собора из “Федора” вверх, так что они сделали небольшой полет. Ветер нес декорацию, как парус.

Открытие “Вратами” здесь прошло без меня. Рецензию прилагаю, так же как и все остальные заметки, что до сих пор здесь появились. Спектакль шел с успехом и хорошо, но занавес давали всего 5 раз. Видимо, здесь вообще нельзя судить об успехе по вызовам после спектакля. “Реклама” шла при дружном смехе, а занавес дали 3 раза. “Дно” – 5–6 раз, “Горячее”, которое прошло третьего дня с прекраснейшим успехом, несравнимо большим, чем в Тифлисе, – опять-таки 5–6 раз. Рецензии и заметки все пишутся по одному направлению, нас не слишком-то ласкают.

Ужасная здесь привычка: все двери в зрительный зал на время спектакля остаются открытыми – для притока воздуха. Но из-за этого голоса актеров раздаются страшно гулко, я пробовала слушать кусочки спектаклей из проходов в партере – очень трудно разобрать текст, и я слышу, как сидящие на боковых местах зрители переспрашивают соседей: “Что он сказал? Что она сказала?” Вчера уж я увидела, что были открыты только боковые двери, двери же в конце партера были закрыты, чтобы как-то удержать звук голоса исполнителей. Правда, в окружающем зрительный зал фойе тихо и опоздавшую публику держат на улице, где она чуть ли не в драку вступает с билетерами. Театр очень большой, но всего в 2 яруса – партер с ложами и балкон. Мест, кажется, 2 250. Расценка страшно высокая. Есть право на скидку, вероятно, у служащих. Но и при скидке места оказываются ужасно дорогие. И при этом, как говорят, дорогие-то места лучше расходятся. Первые ряды они пустили по 6 руб., но понижение цены идет медленно, так что последние ряды стоят что-то три – три с полтиной.

Первые дни стояли довольно прохладные, со вчерашнего дня наступили жары. Сегодня, говорят, настоящее пекло. Я пришла рано в театр, не заметила. Да и идти-то мне всего минута. Вчера был массовый выходной день (всегда бывает при “Вратах царства”), многие наши поехали за город на косу купаться. Станицына и Андровскую даже укачало в пути, они шли на парусной лодке. А там при купанье, Комиссаров напоролся ногой на бутылку, порезал ногу и сегодня выбыл из спектаклей (утром “Дно” – Алешка, вечером “Вишневый” – гимназист). Все это так осложняет жизнь и распределение ролей и выходов, что у Нины Серг. пухнет голова. К тому же опять какие-то перемены в репертуаре, опять летит весь составленный план выходных дней... УЗП все время и в Тифлисе и здесь по своим каким-то соображением меняет репертуар. Было еще одно увечье у нас – Ершов во время “Горячего” неудачно встал на колени в “Лесу”, сильно, в кровь, расшиб колено, хромал...4. Но сегодня он уж играет Сатина и нога у него прошла.

Сюда пришло письмо от Никитина Судакову с предложением известить Коломийцеву и Жильцова, что они сокращаются на будущий год. Судаков не решается это им объявить и послал какую-то телеграмму-запрос в Москву. Ответа почему-то до сих пор нет, хотя сроки прошли немалые. Список московских сокращений ни Никитин, ни Калужский сюда не сообщили. Вместе с тем объявить надо за месяц до конца сезона, т.е. до 17-го. Блинников, конечно, уйдет из театра, если жену сократят. Это он твердо решил. Вопрос этот его волновал все время, много раз спрашивал он у меня в Тифлисе, не знаю ли я окончательно чего-нибудь об его жене. Думаю, что он уйдет в тот Шахтинский театр, в который вошли все наши: Гиршман, Марина 5. Он мне говорил, что предложение у него уже есть и ему надо только знать, останется его жена в театре или нет. Если нет, значит, и он уйдет. Жильцов, по-моему, и не подозревает, что может быть сокращен.

Все свободные часы наши проводят на морском бульваре. Это, пожалуй, единственно приятное место в городе. Там же и обедают, на поплавке. Свободные от спектакля ездят в местный “сад Ойсли”, где сейчас идут концерты (симфонические) под управлением француза Рене Батона. Сегодня его последнее выступление. Я была там раз, с наслаждением слушала Вагнера. И сегодня хочу поехать из-за Патетической симфонии Чайковского. Но не знаю, смогу ли, страшно много денежных расчетов и записей документов, которых, после переезда из Тифлиса, навалили мне массу.

Милый Владимир Иванович, Вы уехали из Москвы, и теперь мы сможем знать о Вас только от Вас. Пожалуйста, хоть несколько строк – с перерывами, – но пишите нам. Из Москвы мы знали о Вас из писем от наших театральных. Или Вы хотите забыть о нас, о Москве и отдохнуть от писем и дел? Нет, 5–6 строчек ведь не очень трудно написать, только о себе – как Вы живете, радуетесь ли Вы, есть ли у Вас чему улыбаться. Скажите, пожалуйста, Ек. Ник., что я ее нежно целую и желаю счастья. И Вам тоже – от всего сердца. Крепко жму Вашу руку.

152.

Баку, 19 июня 1930 года

Письмо № 11

Ужасающая жара, милый Владимир Иванович! Дышать можно, только начиная с 5 часов дня, приятно бывает только вечером.

Третьего дня около 12-ти ночи приехал Мих. Серг. И сразу очень рассердился. Приехал он с женой – для нас почти неожиданно. Уезжая из Тифлиса, он сказал Феде: “Я Вас извещу, как я приеду, один или с женой”. И ни о чем не известил. О дне своего выезда он упомянул только в телеграмме к Москвину, где было сказано: “Выезжаю 15-го”. Федя думал и гадал, но решил, что он едет один. Приехали мы с Федей на вокзал 17-го встречать его. И вдруг Федя, глядя в окна подходившего и проплывающего мимо нас международного вагона, присел от ужа са: “С женой!!!” А номер в гостинице был взят на одного. Да еще с номером вышла такая накладка. Федя облюбовал один, ему его пообещали, а 17-го днем вдруг объявили, что номер будет занят до 18-го, а ночь на 18-е театру предоставляется временно другой номер, гораздо хуже. Это уже было плохо, т.к. Мих. Серг-чу всегда неприятны такие “временные ночевки” – нож острый. А на вокзале Федя мне сказал еще худшее: что и этот временный номер весь день был занят одним персом-дипломатом (переполнение гостиницы объяснялось тем, что приехала большая группа персов, занявшая множество комнат), который должен в ночь выехать, но, пожалуй, к 12-ти, к приезду М.С., не выедет. И действительно, приехали мы все в гостиницу, – номер еще занят. Мы сидим внизу, в вестибюле (ничуть не похожем на любой европейский вестибюль), Федя, несчастный, пристает к портье, носится по коридорам, а перс никак не выезжает из своего номера. Жена М.С. валится на спинку кресла от усталости, он волнуется и злится, я в совершенной растерянности и беспомощна чем-нибудь помочь. Наконец Федя сообщает, что перс выехал и номер прибирают. А потом, уже успокоенный, приглашает нас идти в комнату. Перед дверью комнаты последняя неудача: нет ключа в двери, а портье уверяет, что он там должен быть. Снова остановка и ожидание, беготня Феди вниз, вдоль коридора к служащему, затем появляется ключ и номер открывает перед нами свое скромное убранство. На следующее утро они получили наконец облюбованный Федей номер и, кажется, теперь вполне довольны.

М.С. привез рассказы о Москве и выслушал наши повести. От него и из московских писем я узнала подробно о Вашем отъезде, наполненном цветами в энном количестве, о том, что Вы уехали в хорошем настроении. Потом мне рассказали и писали о собрании, которое было 14-го относительно сокращений. На собрании выступали обиженные, причем настолько глупо и резко, что “угробили” себя в глазах и своих товарищей по театру, и даже, как говорят, испортили мнение о себе в других театрах, где могли бы работать. Со стороны театра, говорят, был дан единодушный и решительный отпор. Здесь сокращение прошло довольно тихо. Коломийцева, как я Вам писала, была к нему готова. Блинников, который хотел уходить из-за ее сокращения, пока об этом не говорит. Очень остро принял сокращение Жильцов, которому оно показалось громом среди ясного неба. Говорит, он хочет подать в суд, т.к., видимо, все другие инстанции для сокращаемых заказаны, везде все “согласовано”. Мучается этим и Тихомирова.

Одновременно посылаю Вам номер здешнего журнала, в котором есть статья и рисунки к нашим спектаклям.

Наша жизнь и спектакли протекают тихо. Уже отыграли “Горячее” и оно вчера уехало в Москву. Отсюда же прямо в Москву уйдет декорация “Федора”. Все перемены в нашем репертуаре привели к тому, что “Бронепоезд” сильно отодвинули и под конец нашего пребывания репертуар здесь такой: передышки 23-го (“Вишневый”) и 27-го (“Федор”), остальные дни все “Бронепоезд”. Харьковский репертуар уже намечен, но Вы видите, насколько стойки наши намеченные репертуары. Все они страшно легко меняются по желанию наших антрепренеров. Мы открываем там 1-го “Дном”, 2-го “Врата”, 3-го – “Дно” и 4-го – “Вишневый сад”. С концом здешних гастролей получилось так: у нас составлен был репертуар так, что мы в Баку кончали 30-го. УЗП с этим согласилось еще в Тифлисе. Исходя из этого, мы наметили харьковский репертуар с 3-го, давая срок для переезда. УЗП же на основании бездарно составленного договора считало, что у нас в спектаклях не будет ни одного дня перерыва, 30-го мы играем последний спектакль в Баку, а 1-го – первый в Харькове. Но еще в Тифлисе обнаружилось, что у нас нет ни одного спектакля, который давал бы возможность поставить с ним параллельно другой. Помните, я писала Вам все соображения и сложность устройства переезда Тифлис – Баку. Узнав, что мы никак не можем играть Баку и Харьков без перерыва, УЗП предложило закончить гастроли здесь 28-го, т.к. продажа в Харькове на 1-е уже открыта. Говорят, продажа там идет очень хорошо, поэтому УЗП не только торопит нас туда, но, кажется, хотело бы пролонгировать с нами договор, но вряд ли это будет возможно. Все устали, старики попросили составить репертуар так, чтоб им уехать раньше молодых. И действительно, наметка репертуара такова, что к 11 июля старики освободятся. Пока решен и разрешен отпуск только Москвину. Он сыграет здесь “Вишневый” 23-го и уедет в Москву с тем, что вернется в Харьков на неделю, к 4-му, чтоб играть снова “Вишневый”. Первые два “Дна” в Харькове пройдут без него. Конечно, спектакль при составе: Лука – Тарханов и Истрин – Бубнов – спектакль ослабленный. Хотел уехать на время и Грибунин, но не то сам раздумал, не то М.С. не разрешил. То есть, кажется, Грибунин хотел 24-го уехать вовсе, а М.С. предложил ему уехать, но в Харьков обяза тельно вернуться. Тогда Грибунин рассчитал, что это ему не выгодно: и суточных лишится, и расход по проезду в Москву и обратно понесет. Шевченко, которой М.С. еще в Москве обещал, что с середины поездки ее отпустит, пошла к нему для разговора и выяснения своих дел. М.С. был с ней обворожительно любезен и так повел разговор, что ей пришлось согласиться не только остаться на весь Харьков, но и сыграть здесь второго “Федора”. А из-за “Федора” у нее была целая история. Федора в Тифлисе оба раза играл Москвин, а в Баку – оба раза назначен Качалов. В Тифлисе премьеру играла Книппер, а второй спектакль попросила дать ей Шевченко. В Баку она (Шевченко) рассчитывала получить премьеру, тем более что она себя считает обязательной в составе с Качаловым. А Книппер считала, что раз Шевченко играла в Тифлисе с ней в очередь, то теперь очередь ее играть премьеру в Баку. И еще – что у нее больше прав на премьеры в этой роли, чем у Шевченко. И старики, к которым она обратилась, тоже порешили, что премьера за ней. Тогда Шевченко обиделась и сказала, что совсем не хочет играть Ирину, пусть Книппер играет оба раза в Баку. А вот теперь М.С. ее уговорил и второго “Федора” играть. И ходит она совсем расстроенная, как это ей не удалось ничего получить того, что она предполагала, и вместе с тем отказаться никак уж нельзя. Она уж мечтала только на время поехать в Москву, чтоб устроить семью на лето, но и это М.С. ей не разрешил, т.к. ей надо 27-го играть “Федора”, а 1-го уже в Харькове “Дно”1.

Мне никак не удается посмотреть здесь наши спектакли, хотя бы в какой-нибудь пьесе один акт. Разве только в полете мимо зрительного зала куда-либо по делу забежишь на минут 5–10 в боковую дверь, где напрягаешь слух, чтоб поймать фразы. Театр страшно гулкий и при открытых дверях голоса разносятся так, что знай слышишь, как публика спрашивает и переспрашивает соседей о том, что говорится на сцене. Поэтому ничего не могу Вам рассказать о впечатлениях от спектаклей. По рассказам, они проходят обычно. Настроений “гастролей” давно уж нет, да и было ли оно вообще! Так, будни.

Ранение Шуры Комиссарова оказалось довольно серьезным. Если б его тотчас же могли отправить к доктору, чтоб тот зашил рану, – Шура пролежал бы только дня 3–4. Но в первый день этого не сделали от растерянности, на следующий день было два спектакля, все были заняты, и в результате, когда доктора пригласили, оказалось, что сшивать уже нельзя и на до ждать, когда рана сама затянется. А это будет не раньше, чем недели через 2. Вместе с тем, заменив Шуру в выходных ролях, его нельзя было заменить в “Рекламе”, которую он и сыграл с палочкой, в ершовских ботинках. Теперь важно получше выходить его к 22-му, к “Бронепоезду”, где ему надо играть кадета 2.

Наши все ежедневно куда-нибудь ездят в окрестности, благо репетиций немного. И при этом возвращаются с ожогами от солнца, да как обжигаются! “Туризм” особенно заметен у Судакова, потому заметен, что ему ведь поручено заведование труппой, а заведующего-то не всегда и поймаешь. Нина Серг., которая работает массу и при этом великолепно, часто от него страдает и волнуется за судьбу вечернего спектакля.

Да, возвращаясь к нашим репертуарам в Баку и Тифлисе, хочу еще сказать, что у М.С. есть проект начать Харьков даже 30-го, “Вратами”, выписав недостающих исполнителей (Подгорного, Ливанова) из Москвы. Но вряд ли это возможно. Такое сочетание было бы возможно, если б мы здесь кончали “Дном”. Тогда “Врата” хорошо бы разошлись. Но при спектакле у нас 28-го “Бронепоезд” – может получиться халтура либо здесь, либо там.

Договором у нас обусловлено количество спектаклей: 62 вечерних и 10 утренних. Что касается вечерних, то мы все их сыграем, если считать, что Харьков мы начнем 1-го и закроем 17-го. Но с утренниками драма. Их поотменяли и в Тифлисе, и в Баку, так что на Харьков теперь падает 5 утренников. Это в 17 дней! Как выйдут из этого положения, – пока не слыхала.

15-го старики провели свой концерт, продав его за гарантию в 1000 рублей. Все они довольны и гарантией, и громаднейшим успехом. А вот санаторному фонду не повезло. Та “Реклама” утром 6-го в Тифлисе, о которой я Вам писала, что сбора не было, дала чистого всего 190 руб. Хотят сделать утренники еще и в Баку, но остановка за пьесой. Если будут играть “Бронепоезд”, то спектакль можно продать за гарантию в 1000 рублей. Но актерам играть “Бронепоезд” трудно, особенно теперь, когда вообще-то кроме “Бронепоезда” почти ничего и не играется. А другие спектакли продать нельзя, пустить же их без гарантии – нет никакой надежды на сбор больший, чем это было в Тифлисе.

У нас, как и всегда, стоит такой шум и ор в комнате, что мне приходится делать громадное напряжение внимания и памяти, чтобы писать связно. Если это не удалось, простите меня, милый Владимир Иванович, и поймите, что это не от рассеянности, а от ужасающе неудобной для работы обстановки.

Старики наши, кажется, довольны пребыванием в Баку. Они все принимают теплые морские ванны, гостиница “Новая Европа” хорошая, комнаты светлые, комфортабельные, в магазинах продают то икру, то балык, то осетрину...

Пожалуйста, скажите Екатерине Николаевне, что я с большой радостью получила ее прощальное из Москвы письмецо и очень ее благодарю за него. Я хочу снова написать ей и непременно это сделаю, как только немного разгружусь от работы ближайших дней. От М.С. я узнала, что Мише не удалось поехать вместе с Вами. Ужасно жаль! И ему и Вам было бы легче, если б он прошел там курс леченья.

Мне совестно просить Вас, чтоб Вы написали мне, но как же иначе мы – думающие о Вас и любящие Вас – будем знать, как Вы живете, в каком настроении, в какой погоде, на каком курорте, с какими радостями и улыбками. А в Харькове наш адрес: Театр им. Шевченко.

Желаю Вам и Екатерине Николаевне всего хорошего, всего самого хорошего!

Вот я пишу Вам отчетное письмо, а доходит до Вас, что я страшно Вас люблю, Владимир Иванович, страшно крепко?!

153.

Баку, 13 июня 1930 года

Письмо № 12

Милый Владимир Иванович!

Неужели и это письмо начать с восклицания: “Какая убийственная жара!” Но, право, до того душно, нестерпимо жарко и томительно в театре, особенно в нашей тесной комнатенке, что только это и в мыслях и на языке у всех, кто сюда попадает.

Сегодня мы играем здесь последний “Вишневый сад”. Аншлаг. И сколько народу не получило билетов! Вообще под конец мы, как в Тифлисе, идем с громадным материальным успехом. УЗП может радоваться – они сильно нажили на этих гастролях. Чего нельзя сказать про МХТ. Первый “Федор” здесь, 20-го, сделал тоже аншлаг, и сбор был, как говорят, 6 с полови ной тысяч. Театр здесь очень большой, мест на 2 250. Цены страшно высокие, такие, что еще до нашего приезда была статья, осуждающая МХТ за недоступность. А мы-то тут при чем? Зрительный зал громадный, но не высокий: только партер с ложами и один ярус, который у них разделяется на балкон и 1-й ярус. Но надстройка, собственно говоря, одна, только она внутри разделена и вход в эти отделения разный.

“Федор” имел очень крепкий успех. Я его не смотрела сначала из-за массы работы, потом от усталости. И пошла в зрительный зал только на последнюю картину, которая произвела на меня редко безрадостное впечатление. Народная сцена была такая, что я чувствовала стыд, стоя в зале. Вызывали не очень много раз, это здесь всегда так бывает, но дружно и громогласно. Та же картина была на вчерашней премьере “Бронепоезда”. Переполненный зал, чрезвычайно оживленный прием спектакля и занавесов пять после конца под шумные и дружные аплодисменты. Из “Бронепоезда” я тоже видела только часть последней картины и вынесла то же грустное и стыдное впечатление от народной сцены. Спектакль мы закончили очень поздно, около часу. При этом нужно Вам сказать, что накануне вышло распоряжение о том, что часы в городе переводятся на час вперед. Актеры и собрались на спектакль по этому новому времени. А публика собралась по старому времени, и стало быть, мы начали спектакль по переведенным часам в четверть десятого. Так что фактически, по ныне существующему времени, мы кончили “Бронепоезд” около двух.

В дополнение к сообщенному Вам концу бакинского репертуара придумали еще сыграть на прощанье два утренника: 27-го “Бронепоезд” в пользу санаторного фонда и 28-го “Рекламу” – по договору (ведь мы должны играть всего 10 утренников, я Вам, кажется, писала обо всех этих расчетах и о том, что на Харьков падает 5 утренников). А 28-го мы закрываем здесь гастроли и в ту же ночь выезжаем в Харьков. Актеры подняли вопль: как же уложить вещи, когда же свезти их на вокзал?! Кажется, теперь решили 27-го играть “Рекламу” по договору, а для санат. фонда вовсе спектакль не играть. Действительно, так загнать актеров в два последние дня пребывания в городе – слишком жестоко. И то ведь что приходится делать в день отъезда: спектакль (“Бронепоезд”) начнут в половине 8-го (вместо четверти 9-го), и только при этом все участники, даже играющие в последней картине, рассчитывают успеть разгримироваться и приехать на вокзал.

Сегодня уезжает в Харьков Федя передовым, 25-го – Гудков. Завтра едет в Москву Москвин. Москвина все хотели уговорить здесь остаться до 26-го, это здешнее УЗП, наш антрепренер. Но вряд ли им это удастся. Дело в том, что УЗП дает нам здесь банкет на крыше гостиницы “Новая Европа” 25-го числа. Сначала они назначили 22-е. Но получили телеграмму от управляющего зрел. предпр. Калантарова, чтоб банкет отложили, т.к. он хочет сам на нем непременно быть и специально для этого летит сюда на аэроплане к 25-му. На их запрос о возможности перемены даты мы ответили, что МХТ не возражает, но что Москвин к этому времени уедет (они просили, чтоб непременно все актеры были, даже отъезд Феди до 25-го их огорчил). Вот они и решили сами лично просить Москвина остаться. Не знаю, удастся ли им. Судя по тому, что Федя хлопочет о билете для Москвина на завтра, Москвин был непреклонен в своем решении уехать. Банкет они хотят сделать очень торжественный. Я видела список приглашаемых – все правительство, представители прессы.

Но если УЗП нас так фетирует, то пресса не ласкает. Сначала появилась весьма неблагожелательная статья о “Вишневом саде”, которую я прилагаю, а затем, с оттенком дерзости, статья вообще (“о рассуждениях т. Гейтца”...). М.С. очень рассердился и разразился ответом, который я сегодня отправила в редакцию журнала с просьбой напечатать в следующем номере. Копию его статьи я тоже прилагаю. И еще отзывы в том же журнале “Рабочий зритель” о “Вишневом саде” и в “Бакинском рабочем” о “Рекламе”.

Вы в контакте с Марковым о решениях худсовета? Мы получили телеграмму, что единогласно первой постановкой сезона принят “Хлеб”. О “Первой Конной” голоса разделились (6 и 6) и вопрос, видимо, передается на решение дирекции. Ваше отношение к пьесе мы знаем, М.С. к ней заметно и сильно охладел, так что можно думать – ее в нашем репертуаре не будет. Хмелев очень огорчен, он столько вложил мыслей и мук творчества в планы и мечты о постановке. Настроение его очень грустное.

Вопрос о сокращении продолжает волновать лиц в этом заинтересованных – Жильцова и Тихомирову (они у меня просили Ваш адрес и я, конечно, дала), Блинникова и Коломийцеву. Последняя очень взволнована сообщением из Москвы, будто там делали испытание ученикам ЦЕТЕТИСа 1 и приняты пять человек (нужно было принять 10), из них три женщины. А Коломий цева понимала свое сокращение так, что у нас слишком много женщин. Если же принимают все же – значит, основание для ее увольнения другое. Она меня спрашивала, знаете ли Вы, что в числе цететисовских учеников принимают и женщин.

Сегодня получила из Москвы пересланную сюда открытку от Тренева, из Баденвейлера. Он спрашивает о Вас, не увидит ли он Вас за границей.

Будьте здоровы и счастливы, милый Владимир Иванович. Кланяйтесь от меня Екатерине Николаевне и скажите, что я хорошо помню, что в Харькове надо устроить на спектакли М.Е.Бураго. И про Утемова я тоже помню, мне про него и Сергей Львович написал.

Всего хорошего! Желаю удачного отдыха.

154.

Баку, 27-е июня 1930 года

Письмо № 13

Милый Владимир Иванович!

Завтра у нас последний спектакль здесь, сегодня два спектакля. Можете себе вообразить, какая спешка и суета вокруг. К тому же решено, ввиду общего безденежья выдать жалованье здесь перед отъездом, на несколько дней раньше обычного срока. А тут еще из этого жалованья срочно надо делать вычеты для Рабиса за 2 месяца, словом, канители масса и выплата проходит с объяснением каждому, что, как и почему. Сегодня вечером уезжает с нашими рабочими машинка, поэтому отсюда это последнее мое бакинское письмо. Это потому, что здесь условия работы были ужасающие. Не видя их, вероятно, трудно их себе представить.

Сейчас идет утренник “Рекламы”, скоро кончается. А у нас идет спешная укладка канцелярских всех наших принадлежностей, книг, дел и пр. Стало быть, утренник 28-го ввиду трудности отъезда актерам после двух спектаклей тотчас же, в ночь, отменен. Сегодня идет “Реклама” в пользу нашего санат. фонда. Сбор, кажется, неважный. И на Харьков осталось 5 утренников. Уж не знаю, как они их распределят. Боюсь, что вступят с нами в переговоры о замене утренников вечерними, и это будет уже после 17-го. Воображаю, как завоют актеры!

Вчера вечером произошло чествование театра. Это вышло так: вместо предполагавшегося банкета, о котором я Вам писала подробно, было предложено, что чествование официально состоится не в ресторане (пожелание правительства), а на сцене театра, что же касается встречи с работниками театра на более интимной почве, то ее сделать на следующий день в ресторане “Новой Европы”. И вот вчера, при переполненном зрительном зале, было объявлено чествование, о чем известили публику через газеты. Спектакль начали в 7 часов, чтобы дать время для речей, и при этом было решено и объявлено публике, что спектакль кончится шестой картиной (“Башня бронепоезда”), т.е. “Фанзы” и “Депо” не будет, поставили рядами стулья вдоль рампы, все наши полностью (актеры, рабочие, служащие) там были посажены. Сбоку стоял столик, за которым сидел управляющий зрел. предприятиями Калантаров, открывший заседание приветственной речью. Затем были речи от Наркомпроса, Совета профсоюзов (с поднесением адреса в бюваре с серебряной крышкой), от Бакинского совета, от рабочих объединенных заводов, от Тюркского театра. Затем ответное слово взял М.С., который говорил очень хорошо, проявил знание местных условий жизни, местного строительства, нефтяного дела и имел громадный успех. Все речи ораторов тоже принимались публикой хорошо, после каждой из них делались овации театру, мы все вставали и кланялись. Темы были общие и много раз уже слышанные и читанные всеми нами – о приближении нашего театра к рабочей аудитории, о необходимости подбора нового репертуара, об изжитии старого репертуара. Все говорили много лестного о прошлом театра, но во всех речах сквозили пожелания театру встать на новый путь. Это и понятно: ведь мы не привезли сюда своих последних работ, так что новый репертуар театра представлен только “Бронепоездом” и “Рекламой”, о которой некоторые ораторы, не в пример прессе, говорили чрезвычайно лестно.

Сегодня вечером после “Федора” состоится ужин на крыше “Новой Европы”. Наши хозяева настолько гостеприимны, настолько хотят видеть всех у себя на ужине, что внесли много изменений в первоначальный наш план отъездов. Так, они уговорили М.С. оставить здесь Федю, который должен был ехать передовым еще 23-го. Но после того как банкет, предполагавшийся 22-го, перенесли на 25-е, а потом на 27-е, Федя не выдержал и уехал 26-го. Думаю, что из-за этой задержки ему придется в Харькове жарко в деле поисков помещений для нас и устройства всяких дел. Сегодня ночью предполагали уехать Грибунин и Тарханов, но опять-таки УЗП уговорило М.С. оставить их до завтрашнего утра в Баку. Завтра рано утром они поедут курьерским. Так как 1-го в Харькове мы открываемся “Дном”, отсюда 28-го после спектакля (в 1 ч. 45 м. ночи) едут все те, кто занят в “Дне”. Не удалось получить для них специальных вагонов, не удалось также получить количества билетов, нужного для всех участников поездки. Поэтому едут только нужные для “Дна”, остальные (правда, их немного) уезжают с тем же поездом 29-го. Я еду 29-го, М.С. выезжает с женой 30-го рано утром курьерским, так что попадет к вечеру 1-го в Харьков. Мы же, уезжающие 29-го, попадаем тоже 1-го, часов в 9 вечера.

Все приготовились к тому, что в Харькове будет хуже всего и в смысле размещения по комнатам, и в смысле питания, и в смысле помещений в театре. Но в Харькове есть один плюс – что это последний город поездки, после которого отпуск, отдых, конец работы...

Жизнь наша настолько однообразна, что написать совершенно нечего о ком бы то ни было. Так, судачим по поводу мелких случаев (говорю, судачим, т.к. приходится быть слушателем многих разговоров в нашей комнате, которая заменяет клуб), перебираются всякие старые анекдоты, розыгрыши друг друга. Развлечение, и очень приятное для наших, свободных от спектакля, – поездки на симфонические концерты, кот. сейчас идут под управлением очень приятного и часто интересного дирижера Николая Соколова из Кливленда. Все достаточно нервны, это иногда прорывается, но, в общем, жизнь течет плавно и, в общем, – благодушно. Вероятно, все прилагают массу стараний, чтоб довести поездку до конца без неприятностей.

Сегодня докатился сюда № “Рабиса”, в котором есть отчет бригады по обследованию театров. И там применительно к нашему театру сказано о сокращениях лиц, не имеющих художественной ценности для МХТ, но могущих работать где-нибудь в другом месте. (Я рассказываю со слов других, но сама еще не успела прочесть статью.) И перечислен список сокращенных. Это вызвало всеобщее возмущение наших против такой неделикатности и бестактности. Я пришлю Вам в следующем письме вырезку из “Рабиса”, т.к. не уверена, что Вам пришлют из Москвы. На всякий случай.

Будьте здоровы и радостны, милый Владимир Иванович, я так хочу, чтоб у Вас был каждый день прекрасен и приятен Вам. Крепко целую дорогую мою Екатерину Николаевну.

155.

Харьков, 14 июля 1930 года

Письмо № 17

Милый Владимир Иванович!

Остались мы одни, без “стариков”. Как говорила Коренева, уезжая: “Ни папаши, ни мамаши, дома нету никого!” И играем только “Бронепоезд” и “Рекламу”. 11-го утром уехала Книппер, 11-го ночью, тотчас после спектакля, Шевченко, 12-го – Коренева, Тарханов и Качалов. Книппер – в Гурзуф, откуда собиралась Вам писать свои впечатления о поездке, остальные все – в Москву, где будут решать дальнейшее. Москвин уехал еще раньше, 10-го – к себе в Каширу, где он уже побывал во время своей поездки из Баку в Москву.

Вчера вечером неожиданно для себя уехала в Москву М.П.Николаева. Она мечтала остаться до конца поездки, и Судаков ей обещал. Но когда М.С. стал наводить жесточайшую экономию и составлять списки, кого можно отправить из поездки как можно раньше, нагрузив других, Суд. спасовал, жался-жался, но не решился сказать о просьбе М.П., и в результате всего М.П. узнала 12-го, что 13-го она снимается со списка командировочных и направляется в Москву, т.к. ее выхода в “Бронепоезде” сможет исполнить Халютина, ее дублерша в этом, раз Халютина так или иначе должна оставаться ради “Рекламы”. Халютина было протестовала, что театр экономит, нагружая актеров ежедневной работой, но из этого протеста ничего не вышло. Кроме того, из актерского персонала уехала из поездки Еланская, эта уж самовольно, т.е. по своей доброй воле. Дело в том, что сюда в начале июля прислали новый текст киршоновского “Хлеба” для чтения Судаковым. А потом пришел запрос, не сможет ли Судаков приехать в Москву до 15-го, чтоб иметь там свидание с Марковым и Киршоном. Судаков загорелся – ехать и ехать. Хотя не скрывал, что тянет его в Москву главным образом возможность увидеть детей, по которым он страшно соскучился. И вот путем громадных замен, про шедших без единой репетиции, удалось ему освободиться от вчерашнего и сегодняшнего “Бронепоезда” и поехать на день в Москву. А замены были такие: Знобова вместо Судакова сыграл Блинников, за Блинникова (рыбак во 2-й картине, который сообщает Вершинину о несчастье с детьми, и дальше – в “Колокольне”, “Насыпи” и т.д.) – Ларин, за Ларина – Ангаров, за Ангарова (в “Станции” старик-пассажир) – Вербицкий. Все прошло благополучно, но все новые исполнители наволновались достаточно. А Судаков решил, что если он едет, то лучше и Кл. Ник. захватить с собой: в “Рекламе” она свободна, в “Бронепоезде” со вчерашнего дня начала играть выздоровевшая Алеева, а в народной сцене “Бронепоезда” Еланская выходила в очередь со Степановой, так что тоже могла быть заменена 1. Так что вчера они уехали вдвоем с тем, что она уж не вернется, а Ил. Як. приедет в Харьков 16-го утром, к двум последним плановым спектаклям “Бронепоезда”, не говоря о трех последующих плановых – 18-го и 20-го “Реклама” и 19-го – “Бронепоезд”. Путано это я все Вам описала, милый Владимир Иванович, да в условиях работы здесь, когда кругом стоит шум и гам и постоянно меня отрывают от письма разговорами, справками и просьбой выплатить деньги, лучше никак не напишешь.

Из технического персонала со вчерашнего дня освобождены пять человек: портной, портниха, гример, электротехник и маляр.

Продолжаю вечером, перед началом “Бронепоезда”. Тоже, вероятно, будет трудно сосредоточиться.

Посылаю Вам две рецензии, обе очень хвалебные, особенно на “Бронепоезд”.

Итак, продление наших спектаклей решено, уже сыграны в пользу участников поездки два спектакля в клубе, находящемся почти рядом с нашим театром; этот клуб “Харчо смак”, что значит Клуб пищевиков, представляет собой прекрасное здание, выстроенное в новом нашем стиле, под Америку. Прелестный театр, приятная небольшая сцена, даже вращающаяся, чистенькие уборные, выходящие окнами в сад... Говорят, что все остальное оборудование этого здания, где помещаются комнаты для всякого спорта и игр, прекрасно. То, что видели мы, всем нам понравилось. А актеры говорили, что не чувствуют никакого утомления от спектакля, который обставлен так приятно. Там играли днем “Дно” и на след. день вечером “Врата”. А три вечерних спектакля с 18-го до 20-го будут идти в нашем же ужасном цирке-театре. Клубные спектакли дали нам 3 000 р., вечерние в нашем театре – 6 000 р. За вычетом расходов по спектаклю (хор, оркестр), на участников поездки придется по рублей сто с небольшим. Было предложение ехать в Екатеринослав с “Вратами”, но Вас. Ив. отказался. Потом шел разговор о трех спектаклях “Рекламы” после 20-го, где заработали бы только участники спектакля, но и это предложение как будто отпало, и все уезжают 20 и 21 числа, в зависимости от занятости в последней “Рекламе”, кто когда освободится вечером.

Сегодня в Красной гостинице, где живут наши “середняки”, была читка новой пьесы Эрдмана, вероятно, для членов худож. совещания. Сначала об этой читке было объявлено всей труппе и она была назначена в театре, но потом отменена 2. На 15-е была назначена читка “Хлеба”, но Судаков, в спешке отъезда, никому не поручил читку, и М.С., недовольный им, послал ему телеграмму, что читку он отменяет. Впечатлений об эрдмановской пьесе еще не слыхала, вероятно, узнаю во время спектакля. Эрдман читал сам, он приехал сюда дня два тому назад.

Да, я пишу Вам обо всем, но не о том, как прошли премьеры “Бронепоезда” и “Рекламы”. Первая – с громадным успехом и овациями во время картин и после. Вторую принимали в течение спектакля хорошо, но занавес удалось дать только два раза. Это, кажется, постоянная участь “Рекламы” в поездке, разве за исключением Тифлиса, где после нее много вызывали. Однако рецензия здесь очень хвалебная.

Все мы живем одним чувством – напряженного ожидания конца поездки. Нетерпение так велико, что чуть начинается спектакль, как уж его вычеркивают на висящем у нас в конторе на стене репертуаре, будто уж его отыграли.

Ершов поправился, у него нормальная температура, но он еще не выходит. Играть уж, конечно, не будет. Поедет, как только немного окрепнет, в Кисловодск. Он счастливо отделался, никаких осложнений после стрептококковой ангины. Доктор говорит, что она была чрезвычайно бурная, но что это именно и способствовало тому, что не появилось осложнений. Алеева и Степанова тоже поправились. Сегодня скис Комиссаров, у него температура 38, но он пришел на спектакль. Теперь ищем доктора. Замечательные порядки: театр на 2 500 человека, дежурный врач здесь, но он – дантист (!!).

Милый Владимир Иванович, всего хорошего. Писать решительно нельзя, я ведь сейчас плачу летнее жалова нье, так что рвут меня на части. Сердечный привет и самые лучшие пожелания Вам и дорогой Ек. Ник.

156.

Москва, 1 августа 1930 года

Письмо № 20

Милый Владимир Иванович!

Со вчерашнего утра я в Москве, ночевала в городе. Вчера целый день и вечер провела в театре, работая, как в хорошо и полно занятой день в разгаре сезона. Дело в том, что Рипси наконец получила известие, что ей разрешена поездка к К.С., на которую она почти теряла надежду 1. Поэтому ей пришлось особенно спешно заканчивать здесь все свои служебные дела, приводить в порядок протоколы, корреспонденцию, папки и дела. Случилось, кстати, много переписки заново протоколов. А у нее врач определил воспаление шестого позвонка, случившееся, вероятно, от непомерной нагрузки ее печатанием на машинке. Ведь она переписывает все пьесы и роли, это ее обязанность, и ей пришлось в конце сезона тяжко, когда надо было переписывать и экземпляры выпускавшихся пьес и вновь принятые “Хлеб” и “Мертвые души”. Словом, Рипси без большого труда, можно сказать – в момент, уговорила меня помочь ей. Вчера мы в четыре руки работали до часу ночи и, по-моему, сделали много. Рипси просила меня и сегодня не уезжать на дачу, так как есть еще много недоделанного. Но мне кажется, что остались все дела такие, какие ей необходимо выполнить самой, в каких я ей помочь не могу. Хотя кто ее знает, может быть, у нее еще достаточно переписки на машинке, которую я могу делать, не будучи в курсе дела. При этом Рипси меня заманивает обещаниями одеть меня в хорошенький костюм, а я ей грожу, что если это не случится, я просто сдеру с нее первое же новое платье, в котором она придет в театр, нисколько не беспокоясь о последствиях моего поступка.

Вчера очень рассердился на Рипси, а заодно и на меня М.С. – за то, что до сих пор не посланы Вам распределения ролей по “Хлебу”, “Дерзости” и “Мертвым душам”. При чем тут я – не пойму. Вероятно, главным образом я попалась под руку раньше Рипси. Сейчас он сидит рядом в своем кабинете и пишет Вам. Сам сказал, что в этом письме он ругает секретариат за безобразную небрежность. Вчера я как раз и сидела за перепиской протоколов с распределением ролей и приложенными режиссерскими планами, чтоб незамедлительно Рипси отправила их Вам. Мне, Владимир Иванович, и в голову не пришло спросить, посланы ли Вам распределения ролей, т.к. это были дела московские, к которым я не имела отношения и в которые даже не была посвящена, несмотря на то, что протоколы худ. совещания, правда, с запозданием, но пришли к нам в поездку, уже в Харькове. Рипси же действительно допустила “накладку” в спешке и суете окончания сезона, и теперь в ней искренне кается. М.С. сказал мне, что хоть я и не могла знать в поездке московских решений, но должна была с ними ознакомиться по приезде. Это вообще верно, но М.С. не хочет понять, что к концу поездки я была в состоянии, близком к душевному расстройству, и хотела только одного – куда-то уехать, забиться в угол, никого и ничего не видеть, кроме семьи – сестры, детишек, – по которым очень соскучилась.

Вчера получила я письмо от П.А.Маркова, со вложением в него писем для Вас, Тренева и Булгакова. Посылаю Вам не только самое письмо Маркова к Вам, но и переписанную с него на машинке копию, т.к. я подумала, что читать невероятнейшие каракули Павла Александровича Вам будет трудно. Кроме того, посылаю Вам копию письма Маркова к Треневу. Тренев как раз вчера был в театре, как я поняла, уж не в первый раз. Он разыскивает последний вариант своей пьесы, которую он прислал Маркову еще в конце мая 2. Хочет его послать Вам. А Пав. Ал., видимо, куда-то его так запрятал, что мы не знаем, где искать. Тренев, как я поняла, уже имел беседу с М.С. в те дни, когда он был здесь до вчерашнего дня. Вчера он тоже беседовал с ним. М.С. сказал ему, что пьеса его не включена в репертуар будущего сезона, что худ. совещанием она отклонена, о чем есть постановление, и что Пав. Ал. поручено было известить его об этом. Тренев явно огорчен и грустен. Сказал мне, что от разговора с Вами в Берлине вынес впечатление, что пьеса его пойдет в работу с самого начала сезона. А тут такой афронт. Как не везет ему с нашим театром!

Посылаю Вам еще письмо от Веры Александровны 3. Увидела его и сразу подумала, как я перед ней виновата: хотела написать ей из поездки, да так замоталась, что из головы об этом мысль выскочила.

М.С. по-прежнему бывает ежедневно в театре. Он получил путевку в Сочи, откуда будет ездить брать ванны в Мацесте. Но место его в санатории только с 16 августа, так что он выедет из Москвы 14-го. Сегодня М.С. получил известие из Наркомпроса, что театру разрешен кредит в банке на 70 000. Это, конечно, очень приятно.

Сегодня я получила заказ от театра – переписать роли “Хлеба”. Для этого я приеду на несколько дней с дачи в Москву, чтоб сразу исполнить эту работу и сдать ее.

В последнем письме я писала Вам о предполагавшемся 29-го отъезде нашей ударной бригады 4. С этим отъездом случилась “накладка”: курьер, который закупал билеты, принес их в театр с известием, что поезд отходит в 8 часов вечера. Но в день отъезда выяснилось, что поезд этот отошел в 12 часов дня. Думаю, что здесь была ошибка городской станции, которая неправильно указала час отъезда. Думаю потому, что закупал билеты наш служащий Сарафанов (“Кузя”, как мы его зовем), человек очень исполнительный и внимательный. Ему пришлось из-за этого выслушать выговор, который его страшно огорчил. Бригада уехала на следующий день. М.С. был очень недоволен Сарафановым, как мы все ни старались всячески оправдать “Кузю” в его глазах.

Рипси пишет Вам о своих опасениях относительно возможности Мишиной поездки для лечения. Вероятно, надо срочно предпринять самые настойчивые хлопоты.

Шлю Вам и Екатерине Николаевне сердечные приветы и желаю хорошего, радостного отдыха.

157.

Москва, 5 августа 1930 года

Письмо № 21

Милый Владимир Иванович!

Сегодня только я узнала, что в ночь на 2-е августа (а мне сегодня сказали, что в ночь на сегодня) был в смежном с помещением Вашей и К.С. студии дворе пожар, но что театр не пострадал. Заметили пожар ночные сторожа студии из артели. Я только что звонила в студию по телефону и узнала следующее. В смежном дворе, быв. владении Бахрушина, видимо, от неосторожного обращения с огнем людей, ночевавших в сарае, наполненном дровами, загорелись эти самые дрова. Опасность грозила помещению студии – костюмерной, и особенно мог пострадать гардероб Оперной студии, весь оставленный в театре. Ваша студия там оставила, видимо, только запасные костюмы, если таковые у нее есть. Помнится, прежде бывали. Были вызваны пожарные команды, прибыл брандмайор лично. Поливали водой из 7-ми рукавов и довольно быстро ликвидировали пожар. Театр нисколько не пострадал и не понес никаких убытков. Слава Богу!

Я продолжаю жить в городе и работаю с 11 утра до 12–1 часу ночи. Все – роли “Хлеба”. Пишу в день часов по 10–11, с небольшими перерывами на обед и чай. Никак не думала, что пьеса окажется такой длинной, с таким множеством ролей. Думаю, что работы осталось еще дня на три, если так же усидчиво сидеть за машинкой. Чувствую себя очень усталой и завтра уезжаю на целый день на дачу, где я не была уже неделю. А послезавтра примусь за работу и мечтаю кончить это дело числа 10–11. Однако до 14-го вряд ли мне удастся считать себя совсем свободной, так как М.С. будет еще в городе и, следовательно, в театре. Сейчас у нас ушла в отпуск вся администрация, работают только 2 человека в бухгалтерии. Так что то, что я работаю “халтуру”, кстати, т.к. я еще и обслуживаю днем бывающего в театре М.С. Правда, у него заданий для меня мало. Я думаю, что для него приятно главным образом то, что он не один здесь наверху сидит, что есть рядом какая-то живая душа. Отношение его ко мне благожелательно. М.б., потому, что больше здесь никого нет и он рад хотя бы мне? Нет, во всяком случае, я не могу на него пожаловаться. Я обратилась к нему со всеми своими делами – относительно отпуска, который почему-то Никитин решил мне и Рипси сократить до 2-х недель, относительно неиспользованных в поездке выходных дней, которые тоже причисляются к тому отпуску, и во всем он пошел нам с Рипси навстречу и распорядился относительно нас так, как мы об этом его просили.

М.С. просил меня в ближайшем же письме к Вам написать вот что: он просил Вас купить ему пилюли фирмы “Парк, Дэвис и Ко” и ошибочно указал название пилюль “Атофан”. Он просил Вас, собственно, о пилюлях “Алофен”.

М.С. уезжает 14-го в Сочи на месяц, если, как он говорит, он выдержит такой срок и не сорвется в Москву раньше, беспокоясь за театр, за начало сезона.

Рипси 7-го выезжает через Берлин в Баденвейлер.

Ник. Аф., не получивший французской визы до сих пор, пока находится в Риге, где советуется с врачами. Результатов его визитов к врачам я еще не знаю. Французскую визу ему обещают дать через неделю, вышлют ему в Ригу. Тогда, вероятно, он направится во Францию.

Вчера я получила письмо от Ол. Леон. Она радуется великолепию природы, наслаждается близостью моря, отдыхом, одиночеством. Однако прибавляет, что скоро ее дом начнет заполняться. Спрашивает Ваш адрес, жалеет, что не могла поздравить Вас к 28-му – не знала, куда писать.

Вас. Ив. на днях выезжает в Гагры. Только сегодня уехала в глушь, в примитивные условия жизни, куда-то в район Валдая Л.М.Коренева. Вчера приезжал в Москву из окрестностей Каширы Изралевский. Он очень жалел, что Рипси забыла мне передать его просьбу включить и его в поздравительную к Вашим именинам телеграмму. Приехал он, как всегда, в беспокойстве за свое сердце – показаться Кончаловскому. Тот его выслушал и отправил обратно в Каширу, разрешив и купаться, и гулять. Я его расспрашивала об Ив. Мих., живущем от него в 5 верстах. Он сказал, что Ив. Мих. чувствует себя неважно и жалуется на боль в плече и руке, иногда настолько сильную, что он с трудом удерживается от стона. А удерживается он потому, что не хочет волновать Люб. Вас.

Погода у нас стоит теплая, но с частыми дождями. А вечера скорей прохладные. Солнца днем довольно много, но это такое обманчивое солнце – даже при нем часто дождь идет. За все время, что я здесь, было, кажется, всего два дня, что не падал дождь.

Милый Владимир Иванович, желаю Вам и Екатерине Николаевне приятно проводить время и набираться сил.

158.

Москва, 9 августа 1930 года

Письмо № 22

Милый Владимир Иванович!

Я получила два дня тому назад Ваше письмо относительно Миши, со вложением письма к Генр. Гр. Тотчас же я вызвала Трушникова, дала ему все прочесть и просила сговориться со мной, как дальше поступать. Он мне сказал, что в тот же день пойдет к Крымову. При этом он захватил с собой то Ваше письмо к Ал. Петр., которое было возвращено Рипси за отъездом Ал. Петр. из Москвы. Он обещал к концу дня увидеться со мной и рассказать мне результаты. Но, несмотря на то, что я была в театре до поздней ночи и в тот день, и во все последующие, т.е. вернее, в последующий, он ко мне не зашел, не звонил и вообще сгинул. Вчера и сегодня я прошу сторожей передать ему, чтоб он, придя в театр, непременно повидал бы меня, – опять-таки безрезультатно. Вместе с тем мы с ним уговорились, что я без сговора с ним не буду предпринимать никаких шагов. Рипси, которая уехала к К.С. только вчера, думает, что Крымова он и не нашел, что, вероятно, Крымов тоже в отпуске, ибо письмо к Ал. Петр. было возвращено не Крымовым, а кем-то другим. А возможно, что Крымов сейчас там и не служит. Словом, вернее всего, что с этой стороны, со стороны Ал. П. помощи ждать нельзя, особенно ввиду перемен в их личных делах. Так что шаг Трушникова был, по-моему, как бы для очистки совести. И надо было бы начать хлопоты по линии Вашего письма к Г.Г., но для этого необходимо, чтоб Серг. Ал. утвердил меня в этом мнении и сказал, будет он что-либо делать, или я сама постараюсь направить Ваше письмо Г.Г. Я постараюсь непременно добиться Сергея Ал-дровича сегодня, хотя бы поздно вечером по телефону 1.

Заболел М.С. Вчера он думал, что у него ангина, говорил очень кисло по телефону, принялся лечиться всеми известными ему средствами. Но сегодня он попросил прислать к нему врача и, как мне сказала по телефону его дом. работница, тот предположил у него нарыв в горле. С ним говорить по телефону нельзя, он лежит с высокой температурой.

На днях я узнала, что чрезвычайно тяжело болен Вербицкий. Заболел скоро по возвращении из поездки крупозным воспалением обоих легких. Положение его было угрожающее. Его перевезли в больницу. Боялись печального исхода. Но вчера у него как будто был кризис, после которого ему стало несколько лучше.

Я сообщаю Вам все эти невеселые вещи. Самое веселое, что я могу Вам сообщить, это то, что я сегодня, вот только что наконец закончила переписку ролей “Хлеба”, так что завтра, если будет возможно, поеду на дачу. Говорю – если будет возможно – для того, чтобы Вы были спокойны: я уеду только, если добьюсь Трушникова и от него узнаю, что я могу спокойно ехать. Если же надо что-то делать, то задержусь. Это не составит для меня никакого труда, так как быть для Вас хоть немного полезной – для меня радость и громадное удовлетворение.Скажите, пожалуйста, Екатерине Николаевне, что я перед ней очень виновата. Я получила ее письмо, радовалась ему и доброму отношению ко мне Екатерины Николаевны и хотела ей непременно ответить. Но столько выпало на мою долю работы в этой поездке, что я совсем замоталась. Я непременно напишу Екатерине Николаевне – вот только немного отойду после поездки и московской последней работы.

Желаю Вам и Екатерине Николаевне всего хорошего – самого полного и светлого отдыха.

159.

Москва, 14 августа 1930 года

Письмо № 23

Милый Владимир Иванович!

Я получила все Ваши письма, кончая письмо к Влад. Дав. от 9 августа, но не отвечала потому, что хотела написать Вам что-либо более или менее определенное. Письмо к Влад. Дав. я получила сегодня.

Вот как стоит дело. Ал. П. нет в Москве, Крымова тоже нет, словом, по этой линии нет ни возможности, ни смысла что-либо предпринимать. Это не только мнение Рипси, но и Трушн., который, как я Вам писала, разыскивал было Крымова и его шефа. Значит, оставалось пойти к Г.Г. Я говорила с Вен. Леонг. по телефону и от него узнала, что Г.Г. в Москве нет. Тогда я спросила у него совета, что мне делать (про себя В.Л. сказал, что он ничего не сможет сделать, раз Г.Г. в отъезде), и он мне указал обратиться к секретарю Коллегии с просьбой меня принять и выслушать дело. Так я и сделала. Секретарь чрезвычайно занят, поэтому дня два он откладывал прием, прося позвонить то утром, то вечером. Наконец вчера он мне назначил прием на сегодняшнее утро. Я была там, изложила дело, показала Ваше письмо к Г.Г. Он его от меня взял и сказал, что он переговорит и дня через два даст мне ответ, я должна буду ему звонить. Вот и все, что мне удалось сделать. Все решительно в разъезде, никого не найдешь: кто и вовсе уехал, переменил работу, а кто отдыхает.

Что же касается письма к Вл. Дав., то я у него на дому и в Малом театре от В.В.Федорова по телефону узнала, что он находится в доме отдыха где-то на юге и не сегодня-завтра, выезжа ет в Москву, т.к. у них съезд назначен на 20-е, а Вл. Дав. собирался быть в первый раз в театре 18-го, стало быть, в Москву он может приехать и того раньше. Выходит, что послать ему письмо сейчас некуда. Если результат, который мне сообщат через 2 дня, будет отрицательный, то я непременно добьюсь свидания с Вл. Дав., чтоб лично передать ему письмо и просить его либо самому что-то сделать, либо дать мне указания, как поступать. Если ж удастся получить положительный ответ, то, может быть, и не стоит тогда пользовать это письмо? Словом, милый Владимир Иванович, я постараюсь изо всех сил действовать наиболее умно и толково. При этом во всех своих шагах я советуюсь с Серг. Ал. и поступаю с его “благословения”. Конечно, обо всем дальнейшем я буду Вам писать. Если ж будут какие-либо перерывы в письмах, не думайте, что я не занята Мишиным делом, как-то невнимательна. Несообщение Вам сведений будет обозначать, что еще сообщить нечего. Ведь мы здесь поставлены в зависимость от занятости или присутствия в Москве тех людей, к которым приходится обращаться по любому делу.

Здоровье М.С. по-прежнему плохо. Ему сделали уже дважды проколы нарыва, и теперь требуется третий укол. Он находится в очень нервном состоянии, ему все время представляется, что он не выживет. При нем находится сестра милосердия, кажется, только ночью. Того врача, который начал его лечить, он сменил, теперь его лечит проф. Натансон, который, однако, никак не изменил тактики первого врача. Я его не видела больным, хотела было поехать навестить его, но Трушников отсоветовал, говорит, что М.С. в таком состоянии, что визит ему будет только тягостен. А так как всем решительно, касающимся болезни М.С., ведает сейчас Трушин., то я ему поверила и сегодня решила отправить М.С-чу небольшое письмецо привета и цветочков, если их можно достать. Конечно, вопрос об его отъезде в Сочи отодвинулся надолго. Вероятнее всего, он никуда не уедет, так как вряд ли поправится раньше, чем к началу сезона.

Ужасна история с ограблением Миши. Я об этом слышала вкратце еще до получения от Вас письма, как раз накануне. Никаких подробностей в театре у нас не знали, знали только голый факт. Мне до того жаль Мишу, так грустно, что все его хорошие вещи пропали. Грустно именно потому, что Миша так любил все эти прекрасные вещи, так умел их носить. Больно, когда пропадают вещи именно у таких людей, как Миша 1.

До свидания, милый Владимир Иванович, до следующего письма. Скажите, пожалуйста, Екатерине Николаевне, что я ее нежно целую. Желаю Вам всего-всего хорошего.

160.

Москва, 21 августа 1930 года

Письмо № 24

Милый Владимир Иванович!

Вчера получила Ваше письмо, где Вы наконец пишете немного о Вашем отдыхе, о себе. Привезла его мне из города сестра, которая в награду за такое ко мне внимание получила Ваш нежный привет. Ей было страшно приятно, когда я ей прочла эту строчку. Она просит Вам передать, что отвечает Вам тем же.

Сегодня утром я приехала в город, чтоб провожать в Сочи М.С-ча. Впервые увидела его после болезни на вокзале сегодня. Он очень сильно похудел, очень слаб, ему трудно долго стоять. Потерял он, по его словам, 24 фунта. Нервы его совсем никуда не годятся. Он сказал, что пустился он в дорогу рано, не высидев после болезни нужного срока, но уж очень ему невтерпеж. Провожали его Чернявский и Трушн. В Сочи он останется возможно дольше. По прежней путевке его срок был до 16-го, но, может быть, раз он начинает свой курс с 23-го, то его оставят на месяц и вернется он в Москву 25-го. Но тут же он добавил, что его настолько беспокоит, что театр остается “без головы” – т.к. Вас мы ждем тоже не раньше 25-го, – что он, вероятно, не сможет так долго выдержать южного сиденья и вернется раньше. М.С. мне сказал, что он послал письмо Ив. Мих. с просьбой до его или Вашего приезда принять на себя управление театром и принятие решений по важным вопросам. Меня же М.С. просил писать ему возможно чаще и подробнее. На всякий случай – его адрес: Сочи, 1-й Поликлинический пансион. Я ему передала и относительно Вашего обещания привезти пилюли, и те сроки, что Вы пишете о возвращении К.С. Не говоря, конечно, ему, что он как будто не ждал К.С-ча.

Теперь относительно дела Миши. После ежедневных звонков секретарю, с которым я беседовала 14-го, звонков, упорно дававших однотипный результат (“Позвоните завтра” или – дважды: “У него выходной день”), вчера мне было сказано, чтоб я позвонила другому товарищу, который в курсе дела и должен дать мне ответ. Я позвонила. Мне ответили, что дело находится у Мес. и что товарищ надеется получить ответ на следующий день, т.е. сегодня. Надо было позвонить в 12 час. дня. Я как раз вернулась к этому времени с вокзала и только успела до назначенного срока начать письмо к Вам. На мой вопрос мне сказали, что М. сейчас занят и почти не бывает у себя в кабинете, где бы можно было с ним решить накопившиеся текущие дела. Сегодня его тоже нет. Поэтому товарищ предложил мне позвонить к нему послезавтра, т.к. завтра М. тоже не будет на службе. Я не удивлюсь, если послезавтра мне снова не дадут решительного ответа, т.к. в голосе товарища не было твердой уверенности, когда я его спросила, надеется ли он увидеть М. послезавтра с утра. Я объяснила этому товарищу, с которым теперь веду переговоры, насколько важно ускорить решение, указав, что к сентябрю Миша кончает сезон и именно сентябрь у него будет отпускным месяцем, когда бы он смог поехать для лечения, может быть, – операции. Затем сегодня я позвонила Вен. Леонг., рассказала ему все мои переговоры, шедшие со времени моего первого разговора с ним и до сегодня, и очень просила от Вашего имени как-то ускорить решение, конечно, положительное. Он обещал мне завтра встретиться и переговорить с тем товарищем, с которым я веду сейчас переговоры. Вот в каком положении находится это дело. Трушн. находит, что если решение будет исходить от М., то есть надежда на настоящее внимание к Вам. Вл. Дав. еще не приехал. Я говорила сегодня с В.В.Федоровым. Его ждут завтра, но не наверное. Я звоню к нему, Вл. Дав., на квартиру ежедневно, добиваясь узнать, когда он приедет, чтоб передать ему тотчас же Ваше письмо. М.б., и он сможет как-то устроить его.

Вчера звонила мне Н.Н.Литовцева и просила в ближайшем моем письме к Вам спросить Вас, получили ли Вы ее письмо, которое она отправила на адрес Ранкештрассе. Исполняю ее просьбу.

Вас. Ив. так, кажется, никуда и не уехал. Постепенно начинают возвращаться некоторые наши. Сегодня видела здесь Митропольскую. От домашней работницы Евг. Мих. узнала, что Е.М. вернулась из Кисловодска 12–13 августа в плохом здоровье, ослабевшая. Сегодня же (я пишу Вам эти абзацы после перерыва на завтрак) видела во дворе театра похудевшего и слабо державшегося на ногах Вербицкого. Он потерял что-то фунтов 28, если я правильно запомнила его слова. На лице его это не особо заметно, но он сказал, что на его фигуре такое похудание отразилось особенно некстати.

От Рипси не имею никаких вестей. Она верна себе и не пишет. Про Ник. Аф. знаю следующее: он жил под Ригой числа до 15-го, лечился. Начал было немного поправляться, но в Риге начались беспрерывные дожди и холода, ему настолько вредные, что его врач настаивал, чтоб он уехал куда угодно, но только в тепло. А ему некуда было ехать, т.к. у него не было подходящей визы. Наконец тогда, когда голос его снова несколько ухудшился, он получил французскую визу и вот числа 14–15 уехал через Берлин в Париж, где покажется специалисту и поедет туда, куда тот его направит. Все это написал мне мой папа, который видел Н.А. в Риге перед его отъездом оттуда. Письмо это я получила сегодня.

Погода у нас стоит прекрасная, тепло, солнечно. Сегодня с утра шел было сильный дождь, но не похолодало и сейчас снова выглядело солнце. Всю эту неделю, что я не ездила в город, я провела с великим наслаждением на даче, лежа на траве, смотря, даже вернее – “глазея”, в солнечное небо, на легонько раскачивающиеся верхушки сосен. Возилась с детьми, немного читала (с громадным наслаждением перечитала “Мертвые души”), встречалась с друзьями, которые живут почти напротив нас. Бедная Елена Сергеевна! Вот уж дней 10, что она живет в городе, присутствуя при ремонте квартиры, которую, после зимнего ремонта, перед нашим переездом в нее окончательно отделывают. Так что все прекрасные солнечные дни она проводит в городе, привязанная в квартире. Возится с красками, подбирает тона для стен, вся ушла в хозяйственные интересы и заботы.

До свиданья, милый Владимир Иванович, до следующего письма, в котором я снова буду рассказывать все дальнейшие новости. Как чудесно, что Вам нравится отдых в Женеве. Я так и вижу Вас и Ек. Ник. на палубе во время Вашего “тур-дю-лак”*. Желаю, чтоб и все остальные Ваши женевские дни были радостны и приятны.

Сердечный привет Екатерине Николаевне и искренняя благодарность ей за ее приветы и память.

Всего хорошего, милый, дорогой Владимир Иванович!

161.

Москва, 26 августа 1930 года

Письмо № 25

Милый Владимир Иванович!

Сегодня получила Ваше письмо с вложенной открыткой от Екатерины Николаевны. Я же пишу Вам наугад № письма, во всяком случае, это письмо – следующее после того, что я писала Вам 21-го. Не могу проверить номера потому, что в нашей комнате начался ремонт, побелка потолка, оклейка стен, и к моему бюро, где лежат копии, не добраться.

Наконец-то приехал Вл. Дав. Я страшно этому обрадовалась, т.к. у меня была надежда, что он даст мне нужные инструкции и дело с Мишиной поездкой как-то сдвинется. Ведь до вчерашнего дня мне все продолжали отвечать: нет возможности доложить, позвоните через день. С Вл. Д. я говорила вчера по телефону, сказала, что хочу передать ему Ваше письмо и, кроме того, хочу рассказать ему про все мои шаги. Он назначил мне на сегодня, так что я пишу Вам после свидания с ним, как-то окрыленная надеждами на успех. Он мне дал целый ряд ценных указаний, при нем же я переговорила по телефону и мне было назначено свидание на завтра утром. Теперь, когда Вл. Д. здесь, у меня более успокоенное чувство, он всегда сможет и сам помочь, и совет дать. Он надеется на благоприятное и скорое решение. Вот все, что могу Вам пока сообщить. Завтра напишу Вам снова, хотя В.Д. говорит: “что писать – надо просто исполнить поручение и просьбу Вл. Ив-ча!”

Об М.С. я написала Вам подробно в последнем письме: он уехал в Сочи, надеется там высидеть месяц, леча ревматизм, терзавший его в Тифлисе, и все прочие свои недуги. От него еще не было никаких вестей, кроме телеграммы, пришедшей через несколько часов после его отъезда, в которой он известил Трушникова, что забыл взять с собой свою путевку в санаторий. Он действительно сильно сдал от своей болезни – похудел, побледнел, ослабел... Но, может быть, юг вылечит его. Все, что буду знать о нем еще, конечно, сообщу Вам.

О Ник. Аф. ничего не знаю, кроме того, что тогда сообщила Вам со слов папиного письма. Я заполучила от Н.А. письма, но все они пришли с большим опозданием все из той же злополучной Риги, где никак не могли его вылечить из-за плохой погоды. Он пишет, что мечтает о солнце и тепле. В общем, все дальнейшее его лечение будет зависеть от решений того профессора, который будет его лечить. Мне кажется, что он настолько поздно приступает к лечению, что вряд ли сможет приехать к открытию сезона в Москву. Я как-то высказала уж это предположение М.С-чу, и тот сказал, что надо было бы только, чтоб Н. Аф. своевременно об этом известил театр. Тогда можно будет успеть ввести за него кого-либо в “Фигаро”, и Ник. Аф. сможет проделать основательное лечение. Я сегодня об этом написала Н. Аф-чу, уговаривая его прежде всего думать о здоровье и помнить, что вряд ли еще раз представится ему случай поехать лечиться во Францию. До сих пор леченье и жизнь на рижском взморье не дали никаких положительных, вернее, ярко-положительных результатов.

Вчера вернулся в Москву Федор Николаевич, сегодня он уж носится по театру, налаживает все вопросы билетной кассы. Собственно, его отпуск кончается завтра.

У нас стояла все время великолепная, жаркая солнечная погода. На даче был настоящий рай. Но в ночь на вчера прошла сухая гроза, пришло резкое похолодание, и со вчерашнего вечера льет дождь. Но, представьте, даже в дождь на даче славно. Уютно горит печка... слушаем радио, заводим граммофон... Я, вероятно, столько наработалась в сезоне и в поездке, что всякое бездельное времяпрепровождение кажется мне удивительно приятным.

Рипси верна себе – я не получила от нее ни строчки. Сама же собираюсь послать ей уж третье письмо. Досада меня берет, с досады бы, пожалуй, и не написала бы ей, да есть дела, которые надо сообщить.

В Вашем кабинете идет тоже ремонт. Стены завешены газетами – мера, чтоб предохранить их от пятен при побелке потолка. С пола сняты ковры, они ведь сильно пострадали от воды при пожаре.

В общем, как всегда перед началом сезона, театр имеет такой вид, что кажется невозможным, что 3-го он будет чист и прибран во всех своих уголках.

Можно мне написать тут же несколько строк Екатерине Николаевне?

Милая, дорогая Екатерина Николаевна! От всего сердца благодарю Вас за Вашу доброту и внимание. Ваши строки о Мише удваивают мою энергию и страстное желание непременно исполнить Ваше и Владимира Ивановича желание. Я очень надеюсь, что вопрос разрешится теперь в сравнительно недол гий срок. Я всячески прошу ускорить решение, так как лучше всего было бы, чтоб он Вас застал в Берлине, чтоб Вы могли провести с ним время его леченья.

Будьте здоровы и счастливы, дорогая Екатерина Николаевна. Нежно целую Вас.

Милый Владимир Иванович, желаю Вам всего хорошего и прошу верить в мое преданное и внимательное отношение ко всему, что связано с Вами.

Сегодня неожиданный звонок: Сухачева. Спрашивает у меня номер Вашего телефона, она разыскивает мисс Дайн. Конечно, сразу расспросы о Вас, о К.С. Она три дня назад приехала, мечтает работать в театре, она сказала: “если меня возьмут в какой-нибудь театр”, – сказала весело, оживленно, вероятно, у нее уже есть определенные надежды. Возможно, что это 2-й МХТ. Все-таки там ей всего родней 1.

162.

Телеграмма [27 августа 1930 г. Москва]

Пожалуйста пришлите срочно мое имя письмо Вячеславу Михайловичу Молотову изложением необходимости Мишиной поездки и указанием что абсолютно никакой валюты не просите 1. Телеграфируйте высылке письма Бокшанская

163.

Москва, 27 августа 1930 года

Письмо № 26

Милый Владимир Иванович!

Сегодня с утра я была по Мишиному делу, как я уже вчера Вам писала. В результате моего рассказа об обстоятельствах дела и обо всех моих шагах по этому поводу мне предложено справиться по телефону числа 30–31-го. Вопрос Мишиного лечения в эти дни будет обсужден и решение, возможно, уже будет. После моего визита я побывала, как сговорилась, у Вл. Д., ему рассказала, и он мне дал совет немедленно Вам телеграфировать о высылке письма В.М.М.1, причем текст мы с ним обсудили – не детально форму телеграммы, но ее содержание. Вл. Д. думает, что, может быть, письмо это и не понадобится (также мне сказали и при моем утреннем свидании), но на всякий случай его необходимо иметь. Кроме того, Вл. Д. посоветовал мне достать от Заседателева удостоверение, подобное тому, что пошло в Комиссию, о состоянии здоровья Миши. К счастью, Заседателев в Москве и Трушников пойдет к нему, чтоб все от него получить. Возможно, что я приложу это удостоверение к Вашему письму на имя В.М., но это не наверное, поэтому Вы, пожалуйста, об этом не упоминайте. Хотя, впрочем, телеграмма ведь придет раньше письма моего, и Ваше письмо, вероятно, уже будет Вами отправлено сюда. Вл. Д. очень меня обнадеживает. В моем сегодняшнем разговоре я сказала, что Вас очень оскорбляет такое отношение Комиссии, какое было проявлено в деле Миши, что оно кажется Вам недоверием к Вам. Но на это был ответ, что не может быть речи даже о тени недоверия, но что возможен со стороны Комиссии формальный подход, может быть, еще из соображений экономии валюты. На это я ответила, что Вы не просите никакой валюты, т.к. будете лечить Мишу на те деньги, что имеются в Вашем распоряжении на Ваше лечение и отдых. Словом, милый Владимир Иванович, у меня есть какая-то надежда, это Вл. Д. в меня ее вселил. Он говорит, что то, что сейчас здесь сделано, – это максимум всего, что возможно было сделать. Отношение же лиц, от которых будет зависеть решение этого вопроса, к Вам и к Вашим нуждам настолько внимательно, что надо надеяться на благоприятный ответ. Вл. Д. дал мне ряд практических указаний, когда и как звонить по телефону, как поступить с письмом, которое я должна буду получить от Вас, словом, он-то исключительно доброжелателен и внимателен к Вам, в чем, правда, и нельзя было сомневаться.

Крепко жму Вашу руку и прошу передать Екатерине Николаевне, что я ее нежно обнимаю и целую. Всего хорошего!

164.

Москва, 4 сентября 1930 года

Письмо № 27

Милый Владимир Иванович!

Я не писала Вам – не было никакого движения по делу поездки Миши. То не было того товарища, с которым я виделась, в Москве, то он назначал мне позвонить через день, опять че рез день... Так и шли дни, а ответа я не имела. Тем временем пришло Ваше письмо на имя Молотова и получено было удостоверение проф. Заседателева, что болезнь Миши “считается у нас неизлечимой, но, по-видимому, с некоторым успехом лечится проф. Фоссом во Франкфурте-на-Майне”. Передать это письмо с удостоверением удалось мне только сегодня, раньше, как я сказала, товарища этого не было в Москве. Сегодня я переговорила с ним по телефону и направила ему это письмо с письмом от меня, в нем просила от Вашего имени содействия и помощи. Мне предложено справиться по телефону через два дня. Вот и все, что я могу сказать о деле Миши. Очень досадно, что так мало и неутешительно. С Вл. Д. я обо всем этом говорила по телефону и просила его, если возможно, ускорить его решение этого вопроса. Последний раз говорила с ним вчера.

Действительно, как это я, все время думая напряженно о Мишином деле, совсем упустила из виду сообщение о театре 1. Съезд у нас назначен был на 3-е, открытие сезона 6-го. Хотя, впрочем, в одном из своих последних писем я как будто писала о начале сезона и о первых спектаклях – репертуар. Ваше письмо с обращением к товарищам по труппе я получила вчера, переписала и вывесила на доске за кулисами 2.

Вчера в театре было довольно много народа, но сегодня, как мне показалось, больше. Идут репетиции “Фигаро” (главным образом для Базиля – Хмелева 3, но и вообще проверка сцен по всему спектаклю), “Бронепоезда”. Репетируют днем и вечером. Вчера тоже. Вчера днем было первое в этом сезоне заседание худ. совещания. Протокол у меня еще не готов, но я лучше напишу Вам, что обсуждали и как. Прежде всего – вопросы текущего репертуара и разных вводов, в первую очередь – за Ник. Аф. в “Фигаро” (я настолько давно о нем ничего не знаю, что только вчера на заседании узнала, что получена от него телеграмма с просьбой продлить отпуск до 1/X. Такая же телеграмма пришла от Л.М.Леонидова). Назначен Хмелев, который, однако, заявил, что он с большим трудом запоминает текст и может оказаться неготовым к спектаклю. У Калужского был еще про запас план – просить Н.Баталова сыграть Базиля, а Прудкин играл бы Фигаро. Но Москвин (замдиректора и председатель худ. совещания), а за ним и другие высказались за то, чтоб для крепости открытия сезона было бы лучше, чтоб Баталов играл Фигаро. Со всякими милыми словами по адресу Хмелева, с ссылками на его дарование и т.п., как будто его уговорили не волноваться – текст он и выучит, да в крайнем случае товарищи помогут, ведь все кругом в пьесе с самой ее постановки.

Следующий вопрос был о Вербицком, который после воспаления легких страшно слаб. Он нужен для “Рекламы” (идет 7 и 8 сентября). Но его непременно следует отпустить на отдых – на месяц, если не ошибаюсь. Решено, что он сыграет первые два спектакля “Рекламы”, в третьем же (10 сент.) следует ввести дублера – Герасимова, который был утвержден официальным дублером, роль знает, тем более что третий акт у него на слуху. Но за Герасимова надо тоже ввести нового судью. Его официальным, уже введенным, дублером был Истрин. Но Истрин подал заявление об уходе из театра, он хочет перейти в тот Шахтинский рабочий художественный театр, в который в прошлом сезоне пошли Гиршман, Марина и еще кто-то из наших. Вас. Вас. предлагает себя для роли судьи, но с тем, что впоследствии у него будет дублер, чередующийся с ним, предположительно – Гедике. Положение с “Рекламой” осложняется еще вот чем: Станицын подал заявление о разрешении ему отпуска на полтора – два месяца. У него есть блестящее предложение в кино – фильм полузвуковой, на трех языках, оплата очень его выручающая. Материально он запутан до последней степени. Словом, как он заявил, как он говорил Москвину, он в таком сейчас положении, что если ему не дадут отпуска на полтора месяца, он будет просить отпустить его на год, а если и это нельзя – то он решается на уход из театра. На совещании Москвин и все высказывались очень в защиту просьбы Станицына, который написал письмо Мих. Серг. и теперь ждет решения своей участи. Об отношении к этому делу совещания и о репертуарных соображениях в случае отпуска Станицына Мих. С-чу пишет Калужский. Самое трудное – заменить Стан. в “Рекламе”. Дублер, который всех удовлетворил бы, Ливанов. Но его нельзя брать из “Толстяков”, нельзя ослабить сцен самих толстяков. А Ливанов – яркая фигура. Вопрос обсуждался долго. Наконец пришли к решению – Джека будет играть Грибов. Нет, не совсем так, простите: у Станицына есть назначенный официальный дублер – Яров. Но никто из членов совещания не признал возможным, чтоб Яров смог войти в такой короткий срок, да еще притом, что прокурора будет играть не основной Вербицкий, а Герасимов (Станицын уходит в отпуск числа с 15-го, если М.С. ему его разрешит). Но отнимать у него роли тоже не хотят. Поэтому Яров будет зани маться и покажет. Если это будет приемлемо (все это должно произойти в течение ближайших двух-трех дней), его введут, если нет (в том, что это будет неприемлемо, никто не сомневается), ввести Грибова, у которого и роль отчасти на слуху. Фотографа же будет играть Комиссаров, игравший эту роль в поездке – и совсем хорошо. Однако Грибов и в “Толстяках”, а “Реклама” с ними идет параллельно (может идти и с “Фигаро”, но этот спектакль пойдет не часто, да и не может теперь уж идти, если Комиссаров занят в “Рекламе”). Как говорили, одно время, когда Грибов играл Толстяка, эпизод с гвардейцем с розой был выпущен совсем. Но об этом все жалели, поэтому хорошо бы его в спектакле закрепить. Первым исполнителем гвардейца был назначен Новиков, вот его и ввести. Вообще к выпуску “Толстяков” все относятся чрезвычайно внимательно и серьезно. Они в первый раз пойдут 23-го – три дня подряд пойдут, – и говорилось, что спектакль надо будет тщательно проверить и приготовить, чтоб он шел подтянуто и безукоризненно.

Последний крупный ввод – Лопахин: Л.М. просит отпуска до 1/X, Жильцова нет. Решено ввести Н.Баталова. Ввод спешный, спектакль идет 13-го. Но Баталова столько раз уж собирались вводить, что, пожалуй, роль он уж успел выучить.

Затем остались мелкие вводы по “Воскресению” главным образом и по остальным пьесам чуть-чуть, которые не обсуждались на совещании, а переданы на разрешение режиссуры каждого спектакля и Калужского. Ввод Яншина в “Дяд. сон” уже решен, так что он не обсуждался, а просто было сговорено, что к работе Яншин приступает с Котлубай теперь же, спектакль же пойдет не раньше, чем через месяц 4. В “Дяд. сон” придется еще вводить за Истрина, если тот все-таки уйдет 5. Его пока не отпустили, но вряд ли удастся удержать. Я думаю, сужу по тому, что знаю об его материальном положении, что денежные обстоятельства для него играют громадную роль.

Затем Калужский поднял вопрос о пополнении труппы. Поступили два заявления – оба от актеров Реалистического театра: Власова (он у Вас в “Лизистрате” репетировал) и от Ворошилова, который весной еще Вам о том же писал. М.М.Тарханов дал о них вполне хорошие рекомендации, особенно о Власове, но после обмена мнений, а главное – после указания Никитина, что те суммы из зарплаты, что освободились вследствие сокращений и смертей, целиком уходят на предполагающие ся прибавки. Свободным может остаться разве только оклад Истрина, и еще после указаний того же Никитина, что еще не улеглись волнения, вызванные сокращениями, что при согласовании сокращения с Рабисом, на прямо поставленный вопрос – будут ли приниматься в будущем году в театр лица квалификации равноценной увольняемым, он ответил – нет, вот после всего этого (по линии уязвимости сокращений Никитина горячо поддержал Пав. Ал.) решено было принципиально отказаться от всякого приема в труппу. Исключение сделать только для какой-нибудь выдающейся актерской индивидуальности.

Затем пошел разговор о “Хлебе”. Судаков главным образом интересовался исполнителями своих основных ролей, они были ему неясны. Тем более что и в “Мертвых душах” состав еще окончательно не зафиксирован. Тут выяснилось, что Ив. Мих. хочет играть Ноздрева, стало быть, из “Хлеба” он выбывает (хотя роль Квасова была намечена Тарханову, но М.С. почему-то упрямо говорил, что ее должен играть Москвин, я об этом Вам писала). Тарханов в отношении Квасова был уклончив – на совещании выяснилось, что он является главным претендентом на Чичикова, такое у меня было впечатление. Словом, дебатов, тщательного взвешивания было проявлено много, особенно настаивал на тщательности и продуманности решений Ив. Мих., и основные роли “Хлеба” разошлись так: Михайлов – Добронравов, Ольга – Тарасова, Раевский остается пока за Хмелевым, Квасов – Кедров. Была под сомнением сначала у Судакова Паша у Титовой, он предлагал Тихомирову, но его убедили многие, что именно интересно по-новому как-то поставить Титову, так что Паша осталась за ней. Еще не окончательно решение с ролью Мокрины. Намечена Шевченко. Но Судаков ждет бури. Он уверяет, что она была недовольна даже Дамой, приятной во всех отношениях, что же она скажет о такой незначительной роли?! Он с ней будет говорить, но, зная Судакова и видя уж его заранее установленное отношение к этому и некоторая боязнь Фаининого характера, можно сказать, что он ее не убедит. Тогда, вероятно, Мокрину дадут Тихомировой. Против такого назначения было то возражение, что Мокрина – тип отрицательный, а у Тихомировой она может выйти умилительной и даже трогательной, во всяком случае, скорее типом положительным.

Еще обсудили вопрос распределения пом. режиссера по постановкам. Хотя совсем крепко об этом не договорились, как всегда, к концу заседания многие разбились по группам, пошли разговоры на разные темы, однако, пожалуй, можно считать так: Шелонский в “Мертвых душах”, В.Баталов в “Хлебе”, Успенский во “Взлете” и Лесли в “Дерзости”. На этом заседание закончилось. Числа 6-го снова все соберутся.

Сегодня к вечеру обещал прийти в театр Сахновский. Он постарается оторвать от своих занятий по “Взлету” время, чтоб продиктовать письмо к Вам – ответ на то, что Вы пишете о появлении в немецкой печати экземпляра МХТ “Мертвые души”. Он Вам напишет, конечно, подробно, я же могу Вам сказать, что услышала от него в ту же минуту, что он прочел Ваши строки, от него и от Булгакова, от каждого в разное время: фу, какая нелепица! Кто же это спекулирует на имени МХТ! Сахновский мне сказал, что текст “Мертвых душ” настолько еще не готов, что у них еще под сомнением, будет ли такая сцена или нет, вводить то-то или нет. Словом, текста еще нет. А то, что переведено на немецкий язык – ловкая афера какого-то предприимчивого человека 6.

Вообще же о Сахновском и “Мертвых душах” скажу следующее: я ему несколько раз уже говорила, что хорошо было бы, чтоб он с Мих. Аф. написали Вам свой подробнейший план, который Вам гораздо приятнее было бы разобрать не в сутолоке ежедневной работы, а на отдыхе. Он со мной соглашался, даже примерно назначил день, когда он это сделает, причем я предложила переписать это письмо для удобства Вашего и его на машинке, но почему-то до сих пор не собрался это сделать. Может быть, потому, что ему еще рано писать Вам, что у него нет еще у самого ясного плана и четких желаний. Возможно, что в письме, что он собирается Вам сегодня написать, он об этом сам Вам скажет точнее.

Милый Владимир Иванович, посылаю Вам репертуар до 27-го. Подчеркнуты абонементные спектакли.

С сегодняшнего дня наши комнаты наверху приведены в порядок и наша “дирекционная машина” завертелась. Трещим с Евгенией Матв. усиленно на машинках, принимаем телефонограммы, звонки по телефону, справки и вызовы. Это письмо я начала с утра, как пришла, а кончаю – вот уж пятый час. Много раз пришлось от него оторваться. Сегодня еще хочу написать М.С., от которого вчера получила письмо. Он в прескверном состоянии, пишет раздраженно: “Я у тихой пристани, которая вовсе не тиха, море шумит безобразно”. О своем здоровье пишет, что первые два дня провел в кабинете врача, по терял последние силы. Горло еще болит, простудил шею, желудок расслаблен. Словом, недоволен жизнью. Кроме того, его мучает то, что он забыл путевку в санаторий; это настолько осложняет его пребывание там, что он может получить предложение или уехать оттуда, или снова внести деньги, которых у него нет. Он негодует, что Трушников, которому он дважды телеграфировал, никак не реагирует на его несчастье и не устраивает присылки путевки. А Трушн., оказывается, и телеграфировал ему, и воздушной почтой путевку послал, словом, чист перед ним. Я надеюсь только, что теперь все уладилось. Письмо его ко мне было от 27-го. Правда, телеграммы Трушникова пошли 21-го и 22-го, странно, что они не дошли до него. Не повезло ему! Пишет, что все время лежит, настолько он слаб.

Милый Владимир Иванович, бегу обедать в буфет. Нас очень славно кормят сейчас, так что наплыв в буфете все время большой. Но обеды дают только до половины 5-го, поэтому я и тороплюсь, а то останусь голодная.

Передайте, пожалуйста, мои крепкие поцелуи Екатерине Николаевне. Желаю Вам хорошо проводить время, отдыхать и радоваться.

165.

Москва, 8 сентября 1930 года

Письмо № 28

Милый Владимир Иванович!

Все эти дни 6–7 и сегодня я жила в ожидании ответа на Ваше письмо к Вяч. М. Наконец сегодня мне удалось застать того товарища, с которым я уговорилась получить от него ответ, и он меня, как громом, поразил, сказав: подавайте в общем порядке, В.М. не может вмешаться в это дело. Я тотчас же позвонила Вл. Д. и сказала ему об этом. Он мне сказал, что постарается все разузнать. Сказал, что через несколько дней, имея какие-нибудь данные, он мне сам позвонит, чтоб я ждала его звонка. При предыдущих моих встречах с Вл. Д. он меня сильно обнадеживал, что Мише удастся поехать, но теперь у меня все меньше и меньше надежды. Даже не имея еще сегодняшнего ответа, я стала настолько терять надежду, что уж взвешивала Мишины шансы – 20% против 80-ти. Сейчас у меня чувство – 2% против 98-ми. Все вообще против Мишиного отъезда.

Меня со всех сторон спрашивают, когда Вы приедете, а я не знаю, Вы никогда об этом не упоминали, по словам же М.С. выходило, что Вы вернетесь числа 25 сентября. А от Лизы Аслановой слышала, что по письмам Ек. Ник. можно ждать Вас между 1 и 10 октября. Когда же, милый Владимир Иванович?

В отдельном конверте, чтоб не загрузить этого письма, посылаю Вам те постановления Рабиса, которые служат предметом наших бесед и всяческих практических выкладок, начиная с 6-го. 5-го вечером в быв. Кружке 1 созвано было заседание Президиума Мособлрабиса с представителями театров, на котором обсуждалось постановление ЦК Рабиса. Постановлено от Москвы послать всего 12 худож. бригад в промышленные центры, в их числе 1 бригада от нашего театра. На следующий же день было объявлено общее собрание с докладом Боярского. Но за полтора часа до общего собрания состоялось заседание худ. совещания. Надо было продумать и обсудить возможности практического осуществления поставленных перед театрами задач. Тем временем при входе в буфет уже висел лист, на котором расписывались желающие вступить в ударные бригады. Записалось много народа, но среди них много таких, которых по репертуару никак нельзя отпустить. Поэтому худ. совещание решило, что весь театр должен принять на себя обязательство принять участие в обслуживании кампании по ликвидации прорывов. Часть, которую управление театром сможет отпустить, отправится туда, куда ее пошлют, словом, вне Москвы, все же оставшаяся часть театра будет обслуживать промышл. предприятия Москвы и области, а также будет участвовать в “рабочем полдне” – это поездки на заводы днем во время обеденного перерыва, когда можно выступить с короткими номерами. Весь “полдень” занимает полчаса. При таком положении вещей репертуарная часть смогла бы скомбинировать такую бригаду, отъезд которой не отразился бы пагубно на нашем производственном плане. Параллельно надо было решить, с чем ехать. Просьба Рабиса была такова: непременно приблизить выступления к насущным интересам того предприятия, куда пошлют каждый театр, всей бригаде так войти в гущу заводской жизни, чтоб в своей работе отражать все производственные и бытовые моменты жизни завода. Поэтому возможность поездки с какой-либо пьесой отпадала. Для проработки этих вопросов создалась комиссия, в которую от худ. совещания вошли Марков, Судаков и Топорков. Кроме того, проработки встречного промфинплана, ус коряющего темпы работы против плана дирекции, для проверки ударничества и соцсоревнования также образуется комиссия. От худ. совещания в ней Горчаков и Яншин. Первая комиссия пополнена еще кандидатами, выдвинутыми партгруппой, всего в ней 11 человек. Среди них Тарасова, Мих. Аф. Эта комиссия рьяно принялась за работу (по срокам Вы увидите, какая требовалась спешка), и сегодня к утру уж представила план в Рабис. Еще при первом обсуждении этого вопроса, вопроса поездки и репертуара, возникло предложение непременно поехать со своим автором, который, пользуясь материалами на месте, мог бы снабдить наших литературным материалом (скетчами, частушками). Пробовали найти кого-либо из своих авторов – Олешу, Катаева, Масса, – все они в отъезде. Тогда пригласили Ардова, кот. поедет с бригадой. Выезжают они 10-го. Завтра будет известно, куда будет направлена наша бригада, возможно – в Сталинград или Керчь. Едет следующая группа: Титова (кстати, она Вам кланяется), Михаловская и какая-нибудь вокалистка, вероятно – Дурасова. Затем В.Баталов (режиссер и актер), Грибов, Раевский, Грызунов и Лакшин 2. Кроме того, к ним от Рабиса прикрепят пианиста, (он же зав. хозяйством), гармониста и художника. Состав подобран такой, что сможет первые дни сыграть там “Квадратуру”, а потом уж получит материал на местные темы. Спектакль едет почти целиком, только придется на роль Емельяна вводить Грызунова. Всячески старались выкроить для Ливанова возможность поездки, но по нашим репетиционным и спектакльным планам это никак невозможно.

В связи с этим отъездом необходимы ряд вводов; они и обсуждались на сегодняшнем заседании худ. совещания. За Грибова – фотографа в “Рекламе” – вводят Яншина, в “Воскресении” мужиком (Джоржа) Тарханов 3. Вопрос об отпуске Станицына теперь и не ставится, в крайнем случае – Яров будет играть Джека, если Станицын поставит круто вопрос, а другого выхода нет. (Имейте в виду, что замены делались не только по соображениям, подходит или не подходит актер к роли, но и из расчета параллельных спектаклей наших обеих сцен.) За Раевского в “Рекламе” (второй фотограф) – Лесли, в “Толстяках” все это время будет Августа репетировать Мордвинов, с тем, чтоб потом и сыграть как-нибудь, но к спектаклю Раевский уж вернется, он едет туда только до 17-го, для “Квадратуры”, так что 20-го будет в Москве. За Грызунова надо ввести в “Вишнев. саде” Прохожего, это найти легко, сегодня дублер не фиксирован, в “Воскресении” присяжного полковника сыграет Калужский. Остальных надо заменять только в народных сценах.

Сегодня на заседании еще разбирался вопрос о контрактации для народных сцен студентов ЦЕТЕТИСа. Они заломили такие условия, что не только мы ахнули, но и представитель союза. Они просят 100 р. в месяц при условии, что их можно пользовать только 64 часа в месяц, затем с 1 мая отпуск с сохранением содержания (они уйдут на летнюю стажировку), затем предоставление трех ролей в год и предоставление квартир, которое должно выразиться в том, что театр заплатит за них в жил. кооперацию по 275 руб., а потом будет понемногу у них эти деньги вычитать. Условия эти совершенно неприемлемы, и театр решил отказаться от услуг ЦЕТЕТИСа (эти условия выработаны не отдельными учениками, а самим ЦЕТЕТИСом как учреждением) и обратиться к помощи студийцев Завадского, кот. будут работать сотрудниками за 60 руб. в месяц, как этот труд оплачивается и в Малом театре.

Да, вот еще ввод, который решен сегодня: из соображений, как развести параллельные спектакли (“Воскресение” и “Наша молодость”), решено было дать роль солдата в “Молодости” Яншину, чтоб освободить Калинина. Но Яншин взмолился, что это уж второй ввод, и текущая работа у него есть, и Мозглякова ему надо работать напряженно и вдумчиво. Его жалобам вняли и на роль солдата был назначен Н.Баталов 4.

Затем еще перераспределили помрежей, из-за отъезда Володи Баталова, таким образом: “Взлет” – Протасевич, “Хлеб” – Лесли, “Дерзость” – Успенский.

И наконец снова встал вопрос о ролях в “Хлебе”, о Квасове, не потому, что Судаков отводит Кедрова, а потому, что Топорков остался без фиксированной работы. Из всех переговоров с Качаловым видно, что Чтеца в “Мертвых душах” он будет играть. И тогда Топорков, который как-то еще мог надеяться на эту роль, не попадает в спектакль, т.к. Чичиков, вероятнее всего, дан будет Тарханову. Хотя есть предположение: Чичиков – Топорков, Тарханов – Манилов. Тогда Кедров без роли, он ведь намечался на Манилова. Калужский предложил такую комбинацию: если Топорков не получает в “Душах” роли, а только дублерство, он получит основной работой Квасова. Если Топорков получает Чтеца или Чичикова, – Квасов – Кедров. Топорков на это согласен, но говорит, что его больше всего бы устроило играть Плюшкина и Квасова. Плюшкин зависит от Л.М., захочет ли он играть. Если он будет всячески отклонять роль, придется дать ее Топоркову (между нами говоря, к страшному огорчению Хмелева, кот. очень хотел ее сыграть). Качалов ставит свое решение в зависимость от того, как ему подойдет текст, а текста нет и еще не будет, вероятно, дней десять. Потом в “Хлебе” еще надо было обговорить женские роли – Паши и Мокрины. Шевченко, конечно, не захотела. И Тихомирова не захотела играть Мокрину, а мечтает о Паше. Судакову же трудно настоять на своем, это невероятно неустойчивый человек. Но худ. совещание поставило вопрос крепко: нельзя допустить, чтоб актеры отказывались от ролей, то, что еще простительно Шевченко, непростительно Тихомировой, которая к тому же имеет центральную роль в “Дымной меже”5. Словом, пока осталось по-старому: Паша – Титова, Мокрина – Тихомирова. Не удивлюсь, если Судаков на следующем заседании опять поставит этот вопрос. Он совершенно неспособен отражать наскоки на него со стороны актеров и сразу со всем соглашается.

У нас огорчительное, просто страшноватое сообщение получено из Анапы: заболел Ершов, вероятно, ангина. А что такое ангина у Ершова, да и вообще заболевание у него, – это мы знаем. Он болеет страшно бурно и долго. Ведь если так, летит “Воскресение” (первый раз идет 17-го), летит минимум весь сентябрь, во время которого удастся ввести нового Нехлюдова. А вместе с тем – кого ввести? Завадского? Тогда его надо брать обратно в театр, т.к. гастроли его в двух пьесах, да еще в такой репертуарной, как “Воскресение”, могут действовать неприятнейшим образом на настроения труппы. Хмелева? Он только что введен в “Фигаро” и отказывается, ссылаясь и на трудность, и на занятость в “Хлебе”. Сегодня этот вопрос обсуждался коротко, т.к. его надо будет всесторонне обсудить только после ответа Кемарской на сегодня посланную ей категорическую и исчерпывающую телеграмму Калужского 6.

Я еще не писала Вам, что сильно больны Ларин и Ларгин. Я знала чем, да со всеми делами и заботами как-то из головы вылетело. Кажется, у Ларгина легочное заболевание, ну да, какая-то сильная форма плеврита, а Ларин – вот уж не помню. Но Ларин настолько серьезно болел, что вышел из работы до ноября. За него в “Воскресении” назначен Топорков. Да будет ли еще в ближайшее время “Воскресение”? Хотя вообще репетиционный план решено не менять и с завтрашнего дня начинаются репетиции “Воскресения” и “Толстяков”.

Вот уж два заседания подряд, как всячески стараются поднять вопрос о дублерше для Кореневой в “Дяд. сне” (Степанова). Но Ив. Мих., помня, что Вы отводили все время назначение дублеров в эту пьесу, отказывается разрешить вызов Степановой как партнерши Яншину. Сегодня опять этот разговор. Яншину нужна партнерша. Но почему-то считается, что Лид. Мих. не вызывать, кажется, что она затянет работу, а вызвать Степанову, хотя бы тайно, без указания в расписании репетиций. А если Лид. Мих. узнает, то сказать, что Степанова самостоятельно готовит роль и занимается одновременно с Яншиным. Как будто и на это Ив. Мих. не пошел, это уж шел разговор в порядке не заседания, а частном.

6-го мы начали сезон. “Фигаро” шел очень живо, публика хорошо принимала, после конца такие вызовы, каких мы не видывали в поездке. Был аншлаг – 2758 руб. Хмелев хорошо сыграл, нигде не было у него никаких “накладок”. Мне он очень понравился в первом акте, в “Свадьбе” меньше – очень уж гротесково! (или гротескно?!?!). Вы любите иногда сказать по-современному – гротеск. На Малой чуть не дотянули до аншлага, остался непроданным один билет.

Вчера я смотрела “Нашу молодость”, ведь я ее на сцене еще не видала. Она шла на Большой сцене и потому не могла произвести настоящего впечатления. Мне очень понравился Дорохин, Новиков, и остальные мужчины понравились, но “девушки” – никак, особенно Полонская 7. Настолько не понравилась, что раздражала и мешала. Такая милая в жизни, а на сцене неприятная, не-милая, не-трогательная, голос раздражающий, какая-то манера говорить так, будто у нее полип в носу. Не знаю, может быть, она на Малой сцене милее. Конечно, это еще не настоящее впечатление от спектакля, надо непременно его пересмотреть, но на Малой сцене.

Сборы и вчера, и сегодня на “Молодости” совершенно полные – 2 700 и 2 600. На Малой тоже полно. “Реклама”, говорят, вчера имела бурный успех.

Все постепенно съехались, сегодня в первый раз видела Качалова (хотя он-то, кажется, никуда далеко не ездил, только проехался по Волге от Рыбинска до Нижнего и обратно, а в остальное время ночевал в городе, а днем с утра уезжал на дачу в деревушку, где жила Нина Ник. И возвращался оттуда только поздно вечером), вчера появилась Коренева. Не видно еще только Книппер. Ужасно грустное впечатление производит на меня Евг. Мих. Она очень плохо слышит, многих не узнает, путает лица и фамилии. Мне говорили, что она настолько все путает, что, приехав из Кисловодска (поезд опоздал и пришел поздно вечером), взяла извозчика, которого попросила у своего подъезда подняться в ее квартиру и спросить, там ли живет Елена Михайловна. Тот пошел и спросил. Прислуга приняла его за жулика, обругала его и сказала, что такой здесь нет. Он с тем и вернулся к Евг. Мих. Та растерялась и велела себя везти в театр. Приехала туда, спросила, кто в театре. Ей сказали – М.П.Николаева. Она направилась к ней и так обрадовалась, что попала наконец в знакомую обстановку, что приняла ее за свою и расположилась там остаться на ночь, уверяя Марью Петр., что она ужасно рада очутиться дома. Не знаю, может быть, когда мне все это рассказывали и прибавили кое-что для красного словца, но какая-то доля правды здесь, вероятно, есть. Вместе с тем Евг. Мих. жаждет работать и страшно обижена, что ее не занимают.

Да, еще из наших новостей: получили мы постановление Главреперткома, еще от 13 июля, что запрещена “Синяя птица”. Мы собираемся хлопотать, чтоб ее разрешили хотя бы до 1 января, т.к. запрещение разрушает наши финансовые предположения. Ведь у нас намечено по плану 30 утренников по 2 000 р. При непрерывке никакая другая пьеса, даже непроверенные на детской аудитории “Толстяки” не смогут собирать зал.

Написала я Вам громадное письмо, милый Владимир Иванович, а все кажется, что не обо всем вспомнила Вам рассказать. Жизнь наша настолько сложна, столько всяких будто бы и мелких решений, замен, случаев, а все они крепко в жизни театра. Будьте здоровы и радостны, милый Владимир Иванович. Крепко целую дорогую Екатерину Николаевну.

166.

Москва, 12 сентября 1930 года

Письмо № 29

Милый Владимир Иванович!

До сих пор Вл. Д. мне не звонил. Хочу позвонить к нему завтра сама, но думаю, что ничего утешительного он мне не скажет. Мне ужасно грустно, что Мише вряд ли удастся поехать, как мне кажется, даже наверное, из этого ничего не выйдет. Я говорила с Серг. Ал-дровичем, он тоже держится этого мне ния. Сейчас нам никак не удастся продвинуть Мишино дело, это ясно. Может быть, когда Вы приедете, Вы своим личным влиянием, своим обаянием убедите в необходимости леченья для Миши. А как раз сегодня Соф. Вит. мне говорила по телефону, что получила от Ек. Ник. письмо, в котором сказано, что Ек. Ник. твердо надеется, что Миша скоро приедет. Очень мне грустно так Вас разочаровывать.

Завтра приезжает М.С. Он дал телеграмму, что будет отдыхать в Москве и поэтому возвращается раньше намеченного срока. Возможно, что он торопится еще потому, что жена его вернулась 10-го из Крыма и может оказаться здесь совсем беспомощной. Она вчера была в театре – загорела и поправилась в Мисхоре. М.С. и не подозревает о той массе дел, какие сразу встретят его здесь. Ведь известие о посылке нашей бригады в Сталинград вряд ли успело дойти до него, раз он выехал 11-го.

Бригада уехала вчера вечером. Все свободные от спектаклей и даже часть занятых в спектакле Большой сцены пришли провожать бригаду в зал К.О. Там поили всех чаем с бутербродами и пирожными. Напутствовали уезжающих множеством прекрасных пожеланий. От дирекции говорил Марков, от месткома Мамошин, на днях покидающий нас ради работы в Союзкино. Руководителем поездки поехал Вл.Баталов. Состав: Лабзина, Ольшевская, Михаловская, Гаррель, Ситникова, Грибов, Раевский, Лакшин, Массальский. Репертуар составлен так: по 17-е они ежедневно будут играть “Квадратуру”. За это время они подготовят сцены из “Первой Конной” – сцены царской казармы, суда Керенского, потом встреча в степи, сцена с Буденным, допрос буденовца, рассказ бойца в вагоне, проверка после боя, ударники. Кроме того, поехавший с ними Ардов приготовит им материал на местные производственные и общеполитические темы. Пробудут они там не позднее, чем до 3 октября. Поехали они в Сталинград. Грызунов не в бригаде, Емельяна будет играть Массальский. На его отправке настоял Ив. Мих., к великому огорчению Сахновского, которому Массальский до зарезу нужен был для выпуска “Взлета” в первых числах октября. Теперь роль Массальского во “Взлете” дана Комиссарову.

Вчера после репетиции “Вишневого сада” Нина Ник. была в совершенном отчаянии от Баталова. Он неважно знал текст, от этого шло то, что он не мог сосредоточиться на переживаниях Лопахина, словом, она сказала, что в таком виде спектакль выпустить нельзя. Решено было, что сегодня худ. сове щание просмотрит репетицию и на свою ответственность решит, может ли Баталов играть. Сегодня была репетиция, Баталов играл недурно, ясно показывал, что он сможет играть просто великолепно. Текст знал лучше. И решено было дать ему завтра днем еще одну репетицию в фойе (сегодня была на сцене, он в гриме и костюме), а вечером он сыграет. Замену нельзя было делать тем более, что у нас сегодня слетело “Фигаро” из-за того, что Юр. Ал. не может быть на спектакле никак 1. Перемена сделана на “Нашу молодость”. А ведь был назначен абонементный спектакль. Да ведь без Юр. Ал. не сыграешь.

К счастью, от Ершова пришла телеграмма, что он непременно приедет к выпуску “Воскресения”. Хотя эта забота спала.

Бедный Станицын, ходит и пристает к Калужскому, будет ли он отпущен на съемку. А от М.С., оказывается, уж пришла телеграмма с согласием, но от Станицына это скрывают, т.к. М.С. дал разрешение еще тогда, когда не было ему известно о посылке бригады. Теперь же вряд ли так легко отпустит он Станицына, раз комбинация с Грибовым в роли Джека отпала. Сейчас возможно только ввести Ярова. Телешева говорит, что и без того спектакль сильно понизился в тоне от замены фотографа Грибова Яншиным, за Раевского вторым фотографом выходит Лесли, Герасимова непременно надо будет вводить на роль Прокурора, так как даже если Вербицкий и не уйдет в отпуск, то все же играть каждую “Рекламу” ему трудно. При таком положении вещей, конечно, Станицын поддерживает крепко спектакль. А если и его взять, первый акт сильно понизится. Ярову, конечно, не удастся быть крепким исполнителем, особенно вначале.

Теперь совсем о другом. Гудков очень просил меня обратиться к Екатерине Николаевне с просьбой от него: привезти ему два каких-нибудь миленьких галстука. Он очень надеется на доброту и милое отношение к нему со стороны Екатерины Николаевны.

Сакулину на гроб был от нашего театра возложен венок. На ленте написано просто: “Павлу Никитичу Сакулину – Московский Худ. театр”. На панихиде и похоронах было несколько человек от театра. Марков говорил речь.

Большое впечатление на всех москвичей произвел прилетавший сюда 10-го “цеппелин”2. Замечательное зрелище. Он кружился над городом часа два, вызывая восторг ребятишек и громадное внимание взрослых. Затем он пробыл часа 4–5 на нашем аэродроме и часов в 5 дня ушел обратно. Его встретила огромная эскадрилья наших самолетов, которая кружилась вокруг него, выделывая всякие замысловатые штуки в воздухе.

У нас по-прежнему дурная погода. Днем иногда еще выглянет скупое солнце, потом опять небо сереет. Частые дожди. А в Европах, говорят, великолепнейшая жара стоит весь сентябрь.

Будьте здоровы и счастливы, милый Владимир Иванович. Шлю Вам и дорогой Екатерине Николаевне нежный привет.

167.

Москва, 15 сентября 1930 года

Письмо № 30

Милый Владимир Иванович!

Сегодня, не дождавшись звонка от Вл. Д., позвонила сама к нему. Он мне ничего не смог сказать, сказал только, что получил Вашу телеграмму. И еще сказал, что позвонит ко мне на днях. Думаю, что с посылкой Миши на леченье не выйдет ничего, такое общее впечатление у меня. На мой вопрос, каково мнение об этом Вл. Д., он ответил уклончиво. Просил только заверить Вас, что он помнит о Мише, что Вы не должны ожидать невнимания с его стороны, что не должны тратиться на телеграммы.

13-го приехал М.С. – такой же похудевший, каким уезжал. Он только слегка загорел. Многое для него в театре было новостью, так как последнее мое большое письмо он не получил. Оно пришло сегодня в Москву, так что при мне он его читал. Новостью была для него посылка бригады в Сталинград, новостью (заранее он знал об этом, но не рассчитывал, что это будет в день его приезда в Москву) – ввод Баталова в “Вишневый сад”. И хотя он себя чувствовал слабым и усталым с дороги (его поезд пришел в начале шестого), вечером он пришел на спектакль, оставался до 3-го акта включительно. Новостью была и отмена накануне “Фигаро” из-за отсутствия Завадского.

Баталов сыграл крепко в смысле текста и мизансцен, видимо, он позанимался и подучил текст. Играл он совсем больной, с температурой, как говорит Ольга Ник., в 38 с небольшим. После “Вишневого” он слег в гриппе, так что на время выбыл из спектаклей. Сегодня в “Бронепоезде” играет Блинников. В смысле актерском он мало удовлетворил наших, кто смотрел его в Лопахине. Говорят так: конечно, это лучше Жильцова, но играть Баталов может эту роль очень хорошо, если б был по-настоящему приготовлен. В 3-м акте он был слишком пьяный, вероятно, так ему было легче играть, именно на этом играть.

Приехал Ершов, сегодня был на репетиции. Он похудел. [...] Сегодня уж играет в “Бронепоезде”. Кемарская приедет дня через два, не смогла приехать с ним в Москву, ему ведь надо было торопиться.

Завтра “Фигаро” у нас снова летит, перемена на “Нашу молодость”. Все из-за Юр. Ал. К счастью, в дальнейшем “Фигаро” в репертуаре нет. Сборы у нас все время колеблются между 2 600–2 700, при этом аншлаги. Это значит, что много билетов идет по льготной цене. На Малой сцене – 600–700 и даже выше. И тоже аншлаги.

М.С. ходит в театр ежедневно, хоть и поскрипывает: он очень плохо себя чувствует – и горло болит, и вообще недомогает. Конечно, целый день бывает занят, так как входит в курс всех дел.

Если б Вы знали, как меня огорчает, что Мишино лечение никак не выходит. Я сама уж думала, к кому бы обратиться с Вашей просьбой, но как будто получается, что писать или не писать – все равно ничего не переменится. А в Вашем последнем письме Вы с таким нетерпением пишете об ожидании Мишиного приезда. Это ужасно! М.С., например, когда я на его вопрос ответила, что хлопоты о Мишиной поездке ни к чему не привели и надежды мало, не без иронии сказал: “А вы надеялись?!”

Сегодня я пообещала Нине Ал. Соколовской вот что: что я Вам в первом же письме передам ее страстное желание дублировать Марии Петровне в Коробочке. Назначены Лилина и Бендина. Она, конечно, не оспаривает прав Мар. Петр. на эту роль, но ей кажется, что дублершей-то могли бы сделать ее, тем более что роль такая, что и с палкой ей можно будет ходить, и ковылять как угодно. А Бендина и без того занята, много играет, да и успеет еще поиграть комических старух. Здоровье Нины Ал. хорошо, она довольна своим двухмесячным отдыхом в санатории в Перловке. Но ходить без палки она не может и в холодные дни ее мучит боль в ноге. Она мне сказала, что последний анализ дал такой вывод: есть надежда на сращение тканей. Видите, есть только надежда, не уверенность. Несращение объясняется только ее возрастом, когда этот процесс замедлен, даже почти отсутствует.

Станицын счастлив, М.С. разрешил ему отпуск для киносъемок. Но самая съемка теперь откладывается, говорят, на месяц, так что такого срочного отъезда у него не будет.

Сегодня через Москву проезжал Баратов, мне это сказал Мордвинов. И я только сейчас узнала, что он поехал на долгое время в Свердловск, где будет ставить “Северный ветер” и “Лакме”. Это просто замечательно, что он будет ставить “Северный ветер”! Вот ловкость-то!

У нас стоят ясные солнечные, но прохладные дни. И, как всегда в эти месяцы, в театре холодно, так что мы ежимся, зябнем, пробуем согреться чаем или папиросой.

Все, все спрашивают, когда же Вы приедете. Но я так думаю, что многое Вы ставите в зависимость от поездки Миши и оттого не пишете о сроке приезда. М.С. тоже этим интересуется. Он озабочен “Мертвыми душами” и тем, что от Вас по этому поводу нет решений. Он сказал мне вчера, что собирается Вам подробно обо всех делах писать.

Репетиции все те же ежедневно – “Толстяки”, “Воскресение”, “Взлет”, занятия Яншина с Котлубай по “Дяд. сну”, в “Нашу молодость” вводят за Ярова Малолеткова из-за параллельного “Воскресения”.

“Толстяков” решено возобновить максимально тщательно. Ив. Мих. сидит на репетициях ежедневно. Я не видела весной “Нашу молодость”, поэтому не знаю, возобновлена ли она тщательно. Мне показалось, когда я ее смотрела теперь, что на Большой сцене она звучит слабовато и неубедительно.

Всего хорошего, милый Владимир Иванович. Очень хочется увидеть Вас поскорее. Шлю Вам и Екатерине Николаевне сердечный привет.

168.

Москва, 19 сентября 1930 года

Письмо № 31

Милый Владимир Иванович!

Ваше восклицание в конце Вашего последнего письма: “Ждем Мишу!” – режет мне сердце. Вы его ждете так нетерпеливо, а мы здесь ничего не можем сделать, чтоб Миша поехал. И я думаю, что если можно на что-то рассчитывать, это на то, что, вернувшись, Вы будете говорить здесь о необходимости Мишиного лечения, и это будет настолько убедительно, что Вам смогут ответить разрешением Мишиной поездки. Мы же не имеем Вашей убедительности, вероятно, ни вообще возмож ности быть услышанными теми, от кого зависит отпуск Миши. Сколько я ни думаю, как бы направить это дело так, чтобы удалась Мишина поездка, все же я прихожу к убеждению, что сделать это нельзя, так как решительно все соображения, все планы, вся линия против этого.

Вчера я отправила Вам письмо М.С., он очень спешил с ним, просил отправить самым скорым образом, если существует что-либо более скорое, чем луфтпост. Одновременно, но не так спешно, он отправил письмо К.С-чу. Но помимо своего письма, в котором он, вероятно, пишет Вам о своем плохом состоянии здоровья, он просил меня написать Вам, что он очень слаб, боится свалиться и при этом знать, что театр остался без всякого руководства. Поэтому он очень-очень ждет Вас в Москву, тем более что ряд вопросов, требующих разрешения в ближайшее время, как, например, вопрос прибавки, он не хочет решать без Вас. Кажется, он Вам писал свои соображения о прибавках? Еще беспокоят его “Мертвые души”, распределение ролей, утверждение текста, задержка перед началом работ. Свои соображения о распределении главных ролей он Вам тоже собирался написать, вероятно, написал?

Сегодня у нас перемена, вместо “Вишневого” пришлось спешно собрать “Дно”, больше нечего было сделать. Перемена из-за Баталова, который до сих пор, со дня премьеры “Вишневого”, болен. Из-за его болезни задержан в Москве Блинников, которому дан был полуторамесячный отпуск для киносъемки. Как видите, вот уж второй случай, что наши идут подрабатывать. Блинникову трудно было отказать, т.к. М.С. обещал ему всяческую поддержку, понимая, что с сокращением из театра Коломийцевой бюджет Блинникова сильно изменился. Блинникова же нельзя было отпустить, и пришлось задержать до 21-го потому, что завтра идет “Бронепоезд”, там он за Баталова играл Окорока. Заменять же после сегодняшней перемены еще и “Бронепоезд” нечем, да и неудобно – сплошные перемены.

Вчера и третьего дня прошло “Воскресение”, оба раза с громадным успехом, особенно 17-го. Даже несмотря на то, что после третьего акта случилась досадная накладка: серый занавес зацепился за спущенный белый и не шел долго, минуты 3–4. Правда, белый закрывал сцену, но все равно – неприятно, когда так не ладится что-то в нашем театре, от которого, несмотря на все наши прошлогодние накладки, публика всегда ждет большой слаженности. Как жаль, что не вышло Ваше дело с “Воскресением” у Рейнгардта 1. Это спектакль такого громадного значения, что обидно, если его не увидит Берлин. Это спектакль мирового значения, а принцип его может произвести на Западе фурор и вызвать громадный и глубокий интерес.

Из-за того, что заболел гриппом Грибунин (у него вчера было 38 с небольшим), Председателя оба раза играл Вишневский, причем так безбожно играл роль по тетрадке, что извел партнеров. М.С., смотревший спектакль 17-го, послал Судакову ряд замечаний, в том числе о недопустимости поведения Ал. Леон., в результате чего роль Председателя послана Лужскому; как только он ее приготовит, его введут в спектакль, и уж вряд ли Вишневскому тогда придется играть.

Спектакль 17-го смотрел Рабиндранат Тагор. Уехал он, кажется, после третьего акта. Забыла спросить, кто его принимал в кабинете К.С. Знаю, что хотели просить Книппер, и Марков должен был быть.

Я не написала Вам в предыдущих письмах о том, что теперь за кулисами в мужском фойе устроен буфет для актеров. Или я писала об этом? В начале сезона я одновременно писала Вам и М.С. в Сочи, и сейчас у меня путается в памяти, что я писала Вам, а что отложила. Почему-то мне кажется, что о буфете я М.С-чу написала, а Вам нет. Так вот, устроили за кулисами чайный буфет, чтоб не было хождения сторожей из-за кулис и чтоб не путать отчетности буфета для публики. Конечно, мы можем пользоваться и нашим постоянным буфетом, но скидки там не получаем, а платим, как и вся публика. Я один раз посидела в нашем новом буфете, и очень мне не понравилось это нововведение. Невозможно добиться там тишины, люди, сидящие за стаканом чая, за бутербродами, поневоле забывают, что они находятся близ сцены, во время действия начинаются разговоры, шутки, смех. Помощники режиссеров жалуются, что прекратить доносящийся на сцену шум они не могут, т.к. не могут отлучиться со сцены, замечания же их во время антракта, когда они прибегают с претензиями, имеют силу ровно на минуту. Потом снова все забывают только что слышанные вопли помрежа, и начинается довольно громкий разговор. А мне так странно увидеть в нашем театре то, что я наблюдала в поездке в провинциальных театрах, что мы все осуждали, считая, что должны быть оборудованы иначе помещения, так тесно соприкасающиеся со сценой. И при этом решительно все актеры говорят, что К.С. может заболеть от такой новости за кулисами.

Из шведского театра за фотографиями ко мне никто не обращался, милый Владимир Иванович. Конечно, если придут, я исполню Ваше распоряжение 2.

Посылаю Вам декларацию нашей ударной бригады, которую на днях вывесят на досках. Я точно не знаю состава бригады, знаю, что Судаков принимает в ней живейшее участие, Тарасова там. Я попрошу список и пришлю Вам дополнительно, чтоб Вы знали, с кого главным образом взыскивать за нарушение дисциплины.

Очень жаль бедного Тосю Лесли, у него вчера умерла мать, бывшая жена Ив. Ив. Гедике, которая со времени развода с Ив. Ив. и начала мучаться особенно сильно от болезни сердца.

Всего хорошего, милый, дорогой Владимир Иванович. Крепко жму Вашу руку. Передайте, пожалуйста, Екатерине Николаевне мой сердечный привет и поцелуи.

169.

Москва, 23 сентября 1930 года

Письмо № 32

Милый Владимир Иванович!

Получила сегодня Ваше письмо и уже говорила с Серг. Ал. Постараемся сделать все возможное. У С.А. неприятность: в его работе у него были осложнения с представителем металлопромышленности, ему это вменили в большую вину, и теперь местком на ближайшем общем собрании хочет выставить предложение исключить его на 6 месяцев из Союза 1. Мне кажется, что это слишком жестокая кара, тем более что в свое время ему был уже сделан официальный выговор в распоряжении дирекции.

Вы, верно, помните о вводе Ливанова в “Женитьбу Фигаро”. Но весной это не было сделано, т.к. “Фигаро” с отъездом труппы на гастроли выходил из репертуара. Теперь же Телешева занимается с Ливановым и одновременно со Степановой – графиней. Но вряд ли очень скоро удастся сделать этот ввод, принимая во внимание трудность занятий с Лив., его “лермонтовский” характер, а теперь и болезнь, о которой стало только что известно. Может быть, он и поправится скоро, а ведь может и порядком проваляться в гриппе. Сегодня утром он еще был на репетиции “Толстяков”, жаловался на недомога ние, а около четырех у него была температура – 39. Так что с сегодняшней премьерой “Толстяков” осложнения вроде весенних: утром сообщили, что заболел Степун. Так как Массальский в Сталинграде с бригадой, не было никакого другого выхода, как просить играть Раздватриса Горчакова. Он ведь весной играл один раз. Ив. Мих. тотчас же принялся заниматься с Лифановым, но, конечно, он оказался не настолько крепок, чтоб играть вечером же. Однако на завтра уже назначена репетиция сцен Раздватриса с Лифановым в гриме и костюме. Ведь “Толстяки” у нас назначены три дня подряд и в дальнейшем стоят довольно часто. А вот в четыре – еще болезнь и еще замена: генерала будет играть Калужский, воспитателя – Лифанов.

Я с нетерпением жду начала спектакля, ведь я сегодня в первый раз его увижу. Жаль только, что придется смотреть невесть откуда, может быть, стоять все время, т.к. билеты все проданы, дирекционные ложи розданы, а своих желающих смотреть будет множество, ведь все, кто был в поездке, не знают этого спектакля.

На сегодня было назначено заседание худ. совещания по распределению ролей в “Мертвых душах”, которое назначил М.С., получив Вашу телеграмму. Но М.С. вчера уже чувствовал себя плохо, болело у него горло, он с трудом говорил. А сегодня вовсе не смог прийти, и заседание перенесено на завтра. Вечером М.С. все же на спектакль придет, главным образом для того, чтобы увидаться с Ив. Мих. и с ним обговорить роли в “Мертвых душах”. Дело в том, что М.С. отпустил Ив. Мих. в отпуск недели на три в Каширу, и Ив. Мих. должен обязательно завтра уехать, он не может отменить приезд, перенести на следующий день, нет возможности дать туда об этом знать. Так что решено, что М.С. и Ив. Мих. переговорят сегодня вечером и завтра заседание будет без Ив. Мих. М.С. хотел было поставить завтра на заседании вопрос о музыке в последнем акте “Нашей молодости” в связи с теми неудобствами, какие это вызывает при параллельных спектаклях в смысле оркестрантов, а также потому, что ряд лиц, с мнением которых нельзя не считаться, не приняли эту музыку 2. Для обсуждения этого вопроса вызывается и режиссура “Нашей молодости”. Но сегодня Израл. приходил ко мне и сказал, что Нина Ник. вчера так на него налетела из-за возможной отмены этой музыки, что он потом ночь не спал. И вот он решил просить М.С. вопрос этот пока не ставить, тем более что ближайший реперту ар составлен так, что больших затрат на оркестр при параллельных спектаклях у него не будет. А главное, к тому времени, когда для дальнейшего надо будет решать этот вопрос, Вы будете уже здесь и сами решите, как лучше – с музыкой или без. (Написала последнюю фразу и самой смешно: вот он – “великий, могучий, правдивый и свободный” русский язык: с музыкой или без!)

Сегодня на утверждение М.С. дан план работы по “Взлету” – очередная выпускаемая постановка. Там генеральные стоят 16, 17 и 18-го. Сахновский очень доволен, как репетирует Комиссаров, находит даже, что он лучше Массальского. Но в плане стоят репетиции с Массальским, так что вряд ли Комиссарову удастся сыграть премьеру.

Я снова возвращаюсь к “Толстякам”. Скажу Вам по секрету, что мне жаловалась Телешева на восстановление Ив. Мих-чем кусков, которые Вы выбросили. Она просила меня Вас этим не огорчать, но ведь Вы это увидите сами, как только приедете на спектакль. Что ж прятать голову под крыло?

Я хочу поподробнее написать Вам о посещении Тагором “Воскресения”. Рассказываю со слов Маркова, который был с ним и перед спектаклем, и в антрактах. Тагор приехал с переводчицей, сразу предупредил, что по преклонности лет не сможет просидеть долго, он рано ложится спать. Его встретили Марков, Телешева и Калужский и провели в Морозовскую ложу 3. В первом антракте там у него была Ольга Леон., с которой он просил его познакомить, во втором – Марков. В середине третьего акта он уехал. О спектакле он сказал, что он привел его в глубокое волнение и восхитил простотой, за которой скрывается величайшая сложность, искренностью эмоционального воздействия, затрагивающего первобытные основы человека. “Воскресение” смотрел Авербах, и Пав. Ал. сказал мне, что хотя он и был подготовлен восторженными отзывами своих товарищей, всё спектакль поразил его как замечательное явление в советском театре.

Я узнала с опозданием и потому Вам вовремя не написала, что во втором спектакле “Воскресения” по болезни Орлова мужика, того, что играл в прошлом году Сафонов, играл Москвин, сам предложивший себя днем в день спектакля. О том, что в мужиках за Грибова играет Тарханов, а за заболевшего Грибкова (болезнь была настолько незначительна, что, конечно, заставить его сыграть не могли, но выговор ему объявлен за отказ от участия в спектакле без особо уважительной причины – поло жение театра было труднее, чем положение Грибкова) – Топорков, я, кажется, писала Вам раньше. Вы, вероятно, будете огорчены, что революционера (Новодворова, кажется), которого играл Сафонов, дали Шульге 4. Я слышала, что в прошлом году Вы отвергали эту кандидатуру. Калужский предлагал Орлова, но почему-то на это не обратили внимания.

Милый Владимир Иванович, помните, уезжая, Вы дали несколько распоряжений касательно Вашего кабинета? Это было еще до моего отъезда. Там было Ваше пожелание насчет внутреннего телефона. С. Ал. в огорчении. Устроить такой внутренний телефон, который работал бы, а не раздражал постоянной своей поломкой, невозможно. И Трушн. предложил мне выйти из положения тем, что от Вас будет проведен специальный звонок в контору к дежурному курьеру. Я на это согласилась. А теперь хочу сказать, чтоб сделали еще такой же звонок ко мне, чтоб Вам было просто меня вызывать.

Сегодня бедный Н.Д.Телешов испытал волнения и притом совершенно зря. М.С. выпустил распоряжение, что руководство музеем поручается Маркову, который и будет входить в сношения с дирекцией по поводу всех дел музея. Ник. Дм. увидел в этом угрозу себе. Я его всячески успокаивала, что тут дело идет вовсе не о передаче Маркову дел музея, а об идеологическом руководстве. Ник. Дм. как будто немного успокоился, во всяком случае, он мне так сказал. После моего разговора с Марковым я убедилась, что правильно расшифровала значение распоряжения, так что все волнения Ник. Дм. были преждевременны и вообще не по существу.

20-го у нас на “Бронепоезде” было множество накладок по вине электротехн. части, так что М.С. поручил Мамошину выяснить все это дело. Протокол спектакля был совершенно панический. Накладки были в последней картине, так что М.С., уехавший после второго акта, о них узнал только на следующий день. Почему-то во время действия перестали действовать сигналы, и кавардак в шумах, пении и криках был невообразимый.

У нас стоит довольно сухая осень, дожди были за последнее время раза два, и очень любезные – ночью. Дни же стоят ясные, а по утрам до того солнечно, что кажется – на дворе лето. И ужасно хочется вместо театра очутиться в Покровском-Стрешневе, где некоторые наши соседи до сих пор живут.

Вернулся из Сталинграда к “Толстякам” Раевский. Рассказывал, что “Квадратура” пользовалась там огромнейшим успе хом и вообще отношение всех рабочих к нашей бригаде совершенно изумительно. Бригада возвращается числа 3-го.

Милый Владимир Иванович, до скорого свидания. Я так рада, что время идет быстро и каждый день приближает Ваш приезд. Мне без Вас в театре ничто не мило, я Вас жду с таким нетерпением.

Целую милую Екатерину Николаевну крепко и нежно. Желаю обоим Вам хорошо провести последние недели или даже дни отдыха.

Милый Владимир Иванович, вот что я могу Вам сказать про Ваше желание как-то экипировать обокраденного Мишу. Все, что возможно, будет для Вас сделано в этом направлении, но, конечно, если вещей не будет слишком много, а главное, если не будет при этом же предметов ненужных, предметов роскоши, баловства. Вполне понятно желание привезти сыну предметы первой необходимости, то, чем здесь пока мы принуждены отпускать по карточкам. Но вещи, без которых можно обойтись, парфюмерия или безделушки, это все ни к чему и присутствие их едва ли сможет быть оправдано. Конечно, из-за короткого срока пребывания Вашего на границе, Вам надо будет сделать досмотр в Москве. Ясно, что пограничная таможня вряд ли сможет досмотреть Ваш багаж, кроме ручного, разумеется. Я буду очень рада, если хоть то удовлетворение Вы получите, что сможете помочь Мише после его несчастья в Кисловодске, но только не будьте чересчур щедры в расходовании денег.

Еще раз – всего хорошего!

170.

Москва, 24 сентября 1930 года

Письмо № 33

Милый Владимир Иванович!

Уже вечером вчера, отправивши Вам письмо, я вспомнила, что не сообщила Вам дальнейшего нашего репертуара и не написала, что нам разрешена “Синяя птица” – можно сыграть не то по 1-е марта, не то по 1-е апреля, вот сейчас уже не помню, 15 раз “Синюю птицу”. Вероятно, поставлен такой срок потому, что после него “Толстяки” будут считаться достаточно использованными вечером, репертуар пополнится новыми постановками и, стало быть, “Толстяков” можно будет перенести на утренники. По плану у нас “Синяя птица” предполагалась раз 30–35. Никитин говорит, что это решение его в финансовом отношении устраивает.

Тем временем за сегодняшний день произошли очередные внезапные болезни, очередные волнения. Заболела Дмоховская, заменить ее некем. Сегодня уже занимались с Пузыревой, но к вечеру она не может быть готовой. Вероятно, введут ее только к завтрашнему спектаклю, так как ей дается завтра репетиция на сцене в гриме и костюме. За Дмоховскую сегодня играет Горчаков 1. .Как Вы видите, он начинает походить на Судакова, выступая уж во второй роли срежиссированного им спектакля! Раздватриса играет Лифанов, получивший сегодня репетицию на сцене. (Со Степуном история будет долгой, у него стрептококковая ангина.) Ливанов продолжает быть больным, но так как за Лифанова воспитателя должен играть основной исполнитель Калужский, то генерала играет Андерс, Просперо – Цильман. Такой случай уж был весной, насколько я знаю. Но все же хоть и было так, а грустно, что приходится повторять спектакли в таком отчаянном составе. И настроение из-за этого у участников спектакля гробическое.

Сегодня приехал в Москву Эрвин Пискатор. Театры организовали ему встречу, получив предложение об этом Рабиса 2. Вернее, представители театров собрались на вокзале, где ожидали, что встреча будет организована. Но там оказалось, что никакого организующего начала нет. Произошло много недоразумений, встречавшие кидались то к одному, то к другому из выходивших из вагона лиц, принимая их за Пискатора, даже летали по перрону в погоне за ними. В это время Пискатор смущенно и одиноко стоял на перроне, не зная, что ему делать. Наконец его узнали, окружили, Нардов сказал приветствие 3 за ним подтолкнули Маркова, который, как он говорит, пролепетал по-немецки некоторый спич, который сводился к приглашению в наш театр. Этим дело кончилось после некоторых рукопожатий и вопросов Пискатора к встречавшим. Только что (сейчас около семи) ко мне позвонил кто-то от Пискатора и спросил, нет ли у нас 8 мест для него на сегодня. У нас стольких мест в такой час, конечно, нет. Не зная, как выпутаться, я сказала, что хотя нам очень хочется как можно скорей увидеть у себя т. Пискатора, но у нас сегодня уж стольких мест, да еще хороших, нет, и к тому же, из-за внезапных болезней, у нас сегодня играет второй состав, который не так будет интересно смотреть Пискатору, как основной. Люди там ока зались покладистыми. Они попросили, чтоб я посоветовала, куда бы им сегодня пойти. Я им продиктовала сводную афишу на сегодня, и они выбрали “Растеряеву улицу”4. Это действительно лучший сейчас спектакль Малого театра, так что я с чистой душой могла им рекомендовать его. А на завтра я пообещала им на тех же “Толстяков” ложу и два места для Пискатора лично в партере, потому что в ложу 8 человек не поместятся и потому, что из партера постановка видна лучше.

Вот наш репертуар, который я вчера Вам не написала:

28-го дн. “Наша молодость”

веч. “Три толстяка” “Реклама”

29-го “Три толстяка” “Наша молодость”

30-го “Бронепоезд” “Квадратура круга”

1-го “Бронепоезд” “Наша молодость”

2-го “Вишневый сад” “Квадратура круга”

3-го “Воскресение” “Наша молодость”

4-го “Три толстяка” “Реклама”

5-го аб. “Вишневый сад” “Квадратура круга”

6-го “Воскресение” “Наша молодость”

7-го аб. “Бронепоезд” “Квадратура круга”

8-го “Три толстяка” “Реклама”

9-го аб. “Бронепоезд” “Квадратура круга”

10-го аб. “Вишневый сад” “Квадратура круга”

11-го “Три толстяка” “Реклама”

12-го “Воскресение” “Наша молодость”

13-го “Воскресение” “Наша молодость”.

Сегодня было заседание худ. совещания, первое после приезда М.С. На повестке стояло распределение ролей во всех новых пьесах – окончательное ввиду всяких разговоров и толков. Но по “Мертвым душам” решили отложить до представления текста (ждут его к 10 октября), только М.С. огласил Вашу телеграмму о Топоркове – Чичикове и о Вашем согласии с остальным. В “Хлебе” никак не могут окончательно решить роли Паши и Мокрины. Роль Паши установили за Титовой, подтверждали это много раз, но были какие-то переговоры и обещания Судакова Тихомировой, и теперь она настаивает на своем праве на роль. Судаков согласен заниматься с ними обеими, но между ними уж идет такое несогласие, между дамами, что ничего хорошего из этого не выйдет. Мокрину же, которую худ. совещание постановило дать Тихомировой, той играть не хочется. Судаков сегодня выставил снова кандидатуру А.Зуевой, ссылаясь на то, что Тихомирова – раз ей не хочется играть – будет работать вяло. Но худ. совещание постановило твердо держаться раз вынесенного решения и все оставило так, как было. Был еще разговор о Грибкове в “Дерзости”: Калужский начал было докладывать о нем в том смысле, что он часто болеет, ненадежен, манкирует без уважительных причин, но М.С. сказал, что имел сегодня с ним беседу, причем Грибков выставил такие доводы в свою защиту, что М.С. поручил расследовать дело с последним его отказом играть в “Воскресении”, когда врач ему сказал ни в коем случае не играть, а это посчитали неуважительной причиной и даже объявили ему выговор. Словом, М.С. за него заступился, и роль в “Дерзости” оставлена за Грибковым. Обсуждали вопрос о финале с музыкой в “Нашей молодости”. Нина Ник. рьяно ее защищала, нашла среди некоторых себе поддержку. Постановлено, что Судаков, Топорков и Лужский просмотрят спектакль и выскажутся в худ. совещании. Может быть, необходимо будет установить днем пробу, как это выйдет без музыки. И тогда уж будут приходить к какому-то решению.

Потом говорили об организации работ худ. совещания и о выработке плана. Выделена пятерка-секретариат: Марков, Лужский, Тарханов, Ершов и Яншин, которая будет иметь беседу с М.С., затем выработает план работ и вообще будет следить за своевременным внесением вопросов на обсуждение совещания. Сахновский не вошел, т.к. занят “Взлетом” и “Мертвыми душами”. Мы с ним сегодня грустно распрощались, как работники старого режиссерского совета. Я искренно об этом пожалела, с ним было приятно работать. М.С. ставил вопрос о работе совещания без участия директоров, но все решительно запротестовали, считая, что тогда совещание так же тихо кончится, как кончился режиссерский совет.

Мне вчера очень понравился спектакль “Три толстяка”, а говорят, что он шел далеко не так, как может вообще идти. По-моему, это великолепный спектакль для ребят, мне очень хочется как можно скорей повести на него сестриных детишек. Эрдман часто очень занятен 5.

Сегодня Трушн. был по своему делу у М.С., затем в союзе, и, кажется, его дело разрешится в благоприятном для него смысле. Очень я рада за него, если так будет.

Милые Владимир Иванович и Екатерина Николаевна, всего хорошего, до скорого свиданья!

171.

Москва, 1 ноября 1930 года

Милый Владимир Иванович!

Не знаю, будет ли Вам понятен тот расчет Ваших расходов за лето, по 1-е октября, который я сделала на основании сведений, полученных от Ванды Мариановны (я ее расчет тоже прилагаю) и того расчета жалованья и режиссерских за 2-ю половину сентября, подлинник которого находится у Вас, а копия у меня. [...]

На 3-е назначается заседание худ. совещания в 3.30 дня. Можно ли рассчитывать на Ваше присутствие. Если Вы будете, на повестку выставят обсуждение реж. плана “Дерзости” и вопросы о дублерстве, и о работе комиссии по художественному просвещению среди технического персонала. Если Вы не придете, останутся на обсуждении два последних вопроса, а обсуждение плана “Дерзости” будет опять отложено.

Вообще же дни, намеченные для заседаний художественного совещания на ноябрь: 3-е, 9-е, 21-е.

Мне очень интересно, разберетесь ли Вы в счете после того, что получите мой расчет, или все равно для Вас будут неясности.

Да, пенсия за октябрь получена, вернее – сегодня пришло извещение с почты о получении почтой к выдаче этих денег. Если Вы хотите взять ее так же, как жалованье, скажите – и я 3-го тоже возьму эти деньги.

Будьте здоровы, милый Владимир Иванович. Отдыхайте хорошенько. Завтра у меня выходной день и я Вас очень прошу – если Вам что-либо будет нужно, позвоните мне домой.

М.С. сегодня пробыл в театре всего полчаса. С утра он был в Главискусстве на заседании по вопросу последнего распоряжения Совнаркома, потом он приехал сюда и снова уехал на какое-то заседание. В зависимости от этого заседания он построит свой завтрашний день. Может быть, он тоже возьмет себе завтра выходной день.

Всего хорошего!

172.

Москва, 11 ноября 1930 года

Милый Владимир Иванович!

Я решилась послать Вам письмо, хотя Екатерина Николаевна против того, чтоб Вас занимать делами. Но ведь это всего только письмо, Вы можете его и не дочитать, если Вам не хочется. Вот я пересылаю Вам два письма, что привезла с собой для Вас Рипси, если Вы будете читать их, почему бы Вам не прочесть мое?

Прежде всего мне хочется сообщить Вам, что вчера вечером звонил мне Л.М.Леонидов. Он сказал, что так как Вы его в свое время вызывали на беседы по “Мертвым душам”, на которых он не мог быть по болезни, и, значит, хотели бы знать его мнение о постановке, и так как на днях он познакомился с булгаковской инсценировкой – он хочет Вам высказать свое мнение. Оно сводится к следующему: в общем, он вынес очень и очень приятное впечатление, особенно от первых семи картин. Нет умаления Гоголя, образы соответствуют гоголевским. В последних пяти картинах автор как бы торопится, хочет поскорее, но возможно закругленнее привести пьесу к концу. Поэтому эта вторая часть пьесы легковесна. Примерно он так делит инсценировку:

1-я часть – показ монолитных фигур – это получается хорошо,

2-я часть – сплетня – вот здесь чувствуется какая-то торопливость автора,

3-я часть – финал (взятка, освобождение), дающий нужную и удачную точку всему спектаклю.

Одним из крупных недостатков инсценировки он считает отсутствие лица от автора. По его мнению, надо чрезвычайно развить роль Первого, отчего удельный вес пьесы сразу сильно повысится, она потеряет свою однобокость и мелкость. Ему нравится, каким является Первый в сцене Плюшкина, вот эту линию для Первого он считает правильной и по этой линии надо его развивать. Кроме того, он считает совершенно необходимым начать пьесу именно Первым, и текст для этого он видит в начале 7-й главы, где, по его мнению, собственно, и начинается поэма.

Он не согласен с тем, что Булгаков называет пьесу комедией. Он считает, что это – трагедия. Как он говорит, Гоголь, его зерно – это “Мертвые души”, а Гоголь – это никак не комедия, а трагедия.

Очень важным он считает, под каким углом показать спектакль современному зрителю. Если вспомнить, что сказал Пушкин, прочтя “Мертвые души”, то что же должен сказать современный зритель?! А вот тут, в инсценировке, он не видит отношения автора к своим героям. И выказать отношение надо через Первого в первую очередь. Форма и дух всей постановки – для него это несомненно – должны быть совсем иными, чем были в постановках прежних инсценировок. Он вспоминает спектакль “Мертвые души” в исполнении Варламова, Давыдова, Стрельской, это был концерт в Колонном зале, но никак не спектакль в театре. И это, особенно сейчас, вовсе не интересно.

Он слышал, будто Вы ставите окончательный крест на инсценировке Булгакова (это, по-моему, неверно, не знаю, кто это ему в таком виде передал!), и просит Вас не делать этого, а попробовать все же взять за основу пьесы булгаковский текст, углубив его расширением образа Первого. Уж очень, как он говорит, образы в инсценировке “играбельны”.

Да, еще: жаль ему, что нет бала. Его не пугает то, что в поэме нет текста для бала. Он действовал бы смело и решительно, сделал бы бал с минимальным количеством слов (у него остаются в памяти два момента: как Ноздрев хватает за полы танцующих и слова: “Пошла писать губерния!”), он считает, что раз нет у Гоголя слов для бала, то нужно делать почти мимическую сцену, но не дать бала ему жаль. Сцена же за столом ему кажется схожей со сценой за столом в мейерхольдовском “Горе уму”.

Вот как будто все, что он говорил. Когда он говорил, я старалась отметить на записочке основные его мысли.

Я ему сказала, что на заседании Булгаков возражал против развития роли Первого, говоря, что для него нет в поэме текста. Но он мне сказал, что в разговоре с ним Мих. Аф. уж не ставил так категорически вопрос. То же мне еще днем говорил Сахновский, т.е. что совершенно ясно, что роль Первого надо расширить и это совершенно возможно, при чем с ним согласен и Булгаков. Вот только от Булгакова самого я еще не слышала этого, надо будет с ним сегодня поговорить.

Марков вчера был вызван к М.С. и там был вопрос о Худполитсовете. Наконец список рабочей части нами получен от профсоюзов. Остается только произвести выборы наших мхатов ских представителей. По новому положению представители театра определяются следующим образом: обязательно входят в совет художественные руководители, директор, представители месткома и представитель ячейки. Остальные пять мест заполняются представителями по выбору, причем выбирает весь состав театра и не только из художественной части, а из всего состава. М.С. предлагает вернуться из Ленинграда, куда он уезжает сегодня, 14-го. Но до этого времени, т.е. до 14-го Марков должен сговориться с Мамошиным относительно устройства нашего общего собрания для выборов. А 20-го М.С. предполагает устроить первое заседание совета. Вот тогда можно будет поставить вопрос о “Мертвых душах”, как Вы вчера просили через меня передать Маркову.

Вы просите прислать Вам что-нибудь почитать. Я сказала об этом Маркову, он говорит, что пьес, которыми он мог бы занять Ваше внимание, у него сейчас нет. Может быть, хотите что-либо из новой беллетристики? Попросите тогда Екатерину Ник. позвонить мне об этом, и мы с Марковым отберем Вам что-нибудь интересное. А “Хороший человек” Вы прочитали?1

Третьего дня на репетиции “Нашей молодости” сильно поссорились Грибков, Массальский и Дорохин. Сейчас Калужский выясняет степень виновности каждого из них. М.С., который знает об этом по выписке из протокола, ждет доклада Калужского и, по-моему, готовит виновным строгую кару. Ссора произошла потому, что Массальский (партизан) был не очень внимателен, Грибков на него рассердился, заодно и на Дорохина, который забыл какую-то реплику, начался обмен резкими фразами, кончили словами (Грибков) “хам” и “хулиган”. Все это ужасно грустно! Разве это Ваш МХТ?

Милый Владимир Иванович, я уже говорила Ек. Ник-не, прося ее заступничества, что Коломийцева очень просит Вас написать в ее защиту несколько строк, так, как Вы полагаете относительно нее и ее сокращения. Если Вы не хотите написать непосредственно в конфликтную нашу комиссию (РКК), в которой будет разбираться ее дело, то хотя бы несколько строк, которые были бы базой для ее защиты Судаковым, который будет в РКК за нее заступаться. Если это только никак Вас не затруднит – составить и написать такую бумагу.

Был ли у Вас кто-либо из театра после 5-го числа и рассказали ли Вам про случай со Сталиным в нашем театре? Я не могла Вам рассказать по телефону об этом, т.к. Рипси не нашла удобным мне по телефону это передать. Сталин приехал к нам на спектакль “Трех толстяков” с Молотовым, Орджоникидзе и Косиором. Они зашли в ложу как раз тогда, когда кончалась оратория и пели “Интернационал”. После окончания грянули аплодисменты, и вдруг кто-то из зрительного зала крикнул: “Товарищи, в театре находится т. Сталин. Предлагаю приветствовать его!” Начались дикие восторги и овации. Часть публики бросилась к последним рядам партера, даже непосредственно к ложе, но его стянули с барьера. Иос. Вис. к тому времени уж вышел в кабинет К.С. вместе со своими спутниками. Он был недоволен, что ему помешали спокойно посмотреть спектакль. Он не понял, что он попал на ораторию и спрашивал: “Вот так начинаются “Три толстяка”? В зале продолжали аплодировать и кричали просьбы, чтоб он выступил. Вдруг открывается дверь в кабинет, на пороге Тося Лесли, за ним виднеется Володя Баталов и еще какой-то человек. (Впоследствии оказалось, что это кто-то из публики, кажется, представитель фабкома, купившего у нас спектакль.) Тося говорит: “Т. Сталин, пожалуйте на сцену, вас публика вызывает”. Иос. Вис. ответил: “Нет”. Но Тося не угомонился и сказал, показывая в сторону зрительного зала: “Вы слышите, что там делается?!” (Тут сказался помощник режиссера, для которого аплодисменты зрительного зала – закон!) Рипси, онемевшая для начала, подошла к Тосе и выпроводила его. За это время в кабинет успел пройти вот тот, неизвестный человек. Рипси его не пригласила выйти, думая, что он со всеми гостями. Только позднее она поняла, что это не так, и не без труда выпроводила его из кабинета. В это время напор на ложу и кабинет (какой-то кучки людей) шел со стороны выхода в коридор около зрительного зала. Рипси вышла туда и сдерживала наскоки, пропустив, по распоряжению из кабинета, только одного товарища, который прошел на сцену и призвал зрительный зал к порядку, указав, что т. Сталин приехал не выступать, а смотреть спектакль. Поэтому – он сказал – не будем мешать ему смотреть спокойно спектакль, да и сами давайте смотреть его. Публика успокоилась. Но настроение у Иос. Вис. уже нарушилось и он, не заходя в ложу, уехал вместе со своими спутниками из театра.

Владимир Иванович, вчера Вы спрашивали через меня у Калужского, когда хочет в “Воскресении” играть Вишневский. Я просила Ек. Ник. передать Вам, что Виш невский в дни Вашей болезни через Калужского передал просьбу к Вам позаниматься с ним этой ролью. Сегодня Калужский мне сказал, что Вишневский будет играть 17-го и 18-го или в один из этих дней. Если Вы до этого времени сможете ему уделить с полчаса времени для беседы о роли, он был бы счастлив.

О Константине Сергеевиче сегодня еще никаких сведений нет. Вчера у него была температура 37.1.

Милый Владимир Иванович, я очень рада, что сегодня Вас навестит Шервинский. Говорят, это замечательный доктор и прелестный человек. Будет чудесно, когда Вы совсем отдохнете и мы снова Вас увидим.

Всего-всего хорошего! Дорогой Екатерине Николаевне, которая так замечательно заботится о Вас, шлю сердечный привет.

173.

Москва, 12 ноября 1930 года

Милый Владимир Иванович!

Я так рада, что Шервинский был у Вас и поставил такой утешительный диагноз. Теперь только надо, чтоб Вы хорошо отдохнули за эти две недели и потом бы – работая – берегли себя.

Посылаю Вам три книжки: “Братья” Федина – по рекомендации Маркова; помнится, что когда я читала ее года 2–3 назад (роман печатался тогда в одном из периодических изданий), она мне нравилась. Марков ее выбрал потому, что считает Федина хорошим автором. Мне у Федина нравилась книга “Города и годы”. Она вышла в тот год, когда Вы были в Холливуде, или в год нашей американской поездки. Вы ее знаете? Интересный роман, а сюжет – прямо для фильма.

Вторая книга – пильняковский нашумевший роман “Красное дерево”, который сейчас выпущен под заглавием “Волга впадает в Каспийское море”. Я его как раз сейчас читаю, мне кажется интересным.

Третья книга – по выбору нашей библиотекарши Варв. Серг. Станиславской. Она говорит, что в книге есть интересные жанровые картинки. Этой книги я не знаю.

Я хотела послать Вам книгу, которая мне очень нравится – “Луна и грош”. Но это переводной роман, интересно ли Вам это? Ее сейчас нет в библиотеке, кто-то взял читать. У меня она есть, но тоже отдала ее знакомым. Постараюсь ее получить обратно и очень буду Вас просить прочесть. Это роман о Гогене, но не биографический, а вымысел, навеянный жизнью Гогена. Из книг, которые я читала за последние два года, эта книжка произвела на меня особенное впечатление 1.

Я обещала Екатерине Николаевне прислать ей интересную переводную повесть “Зеленая шляпка”. Но оказывается, в библиотеке ее у нас нет, зачитал ее тот самый Забежинский, кот. в прошлом году растратил месткомовские деньги и был потом уволен. Я постараюсь найти эту книгу у знакомых и тогда пришлю Ек. Ник. Она читается легко и с интересом 2.

Посылаю Вам для сближения Вас с нашей жизнью репетиции на ближайшие три дня.

Как я слышала, Ольга Леон. сегодня должна была после болезни впервые выйти на улицу. Если после этой прогулки она будет себя чувствовать хорошо, завтра она будет играть “Дядюшкин сон”.

Сегодня в 12 час. ночи в Малом театре назначен общегородской митинг работников искусств по поводу открытия вредительства и заговора в Промпартии 3.

Владимир Иванович, когда Вы будете себя чувствовать совсем хорошо, пойдите, пожалуйста, посмотреть Семенову. Я вчера смотрела ее в “Баядерке” – она поразительна. И великолепный у нее партнер – танцовщик Ермолаев из Ленинграда.

Будьте здоровы, милый Владимир Иванович, шлю сердечный привет Вам и Екатерине Ник.

174.

Москва, 15 ноября 1930 года

Милый Владимир Иванович!

Я уже говорила вчера с Ек. Ник относительно Вашей поддержки на заявлении Калинина, и она мне сказала, чтоб я прислала сегодня эту бумагу, на которой Вы напишете несколько слов. Пожалуйста, сделайте это на обороте заявления Калинина – всего несколько слов, что Вы поддерживаете просьбу Калинина.

Посылаю Вам репертуар и сборы. В рапортичках есть перерыв – в праздничные дни спектакли были проданы, касса не работала. На Большой сцене спектакли были проданы на круг по 2 800–2 900 руб., на Малой – по 735 р. на круг. Бесплатные спектакли были только 8-го.

Вчера звонил мне Камерницкий и просил написать Леон. Дав. о предстоящем юбилее Муз. театра, что я сегодня и сделаю. Кроме того, он меня просил вспомнить тех друзей, которым следовало бы написать об юбилее. Я уж думала сама об этом. Дней 10 тому назад я написала Бертенсону просьбу припомнить друзей Муз. театра за границей, вспомнить, может быть, те клубы, кот. с таким радушием приветствовали Вас в каждом американском городе. Вот кто мне припомнился:

В Берлине – Леонидов (жду еще от него указаний о берлинских друзьях), Альфред Керр.

В Праге – директор Виноградского театра Квапиль, или, мож. быть, просто в дирекцию?

В Лейпциге – дирекция театра, в кот. мы играли?

Под вопросом у меня полпредство в Берлине. Я не знаю, насколько Вы с ним связаны?

В Америке – М.Гест, Отто Кан, Сейлер, Леопольд Стоковский, Скэнк, Толберг, Лилиан Гиш, Фербенксы 1, еще была там какая-то сценаристка – Ваша поклонница, как мне рассказывал Бертенсон. Потом – под вопросом – Рахманинов, Шаляпин, Зилоти.

Вспомнился мне еще из русских Филиппов, который управлял гостиницей, но не знаю, был ли он театралом.

Камерницкий назвал мне еще Балиева, но я его предупредила, что вряд ли Вы будете сообщать ему о юбилее, назвал Кусевицкого. Потом он спросил, как быть с Баклановой – поздравить ее самое или послать извещение о юбилее. И еще высказал мысль, что не написать ли Ник. Вас. Петрову в Париж, чтоб тот отметил юбилей в тамошней прессе. Нужно ли это?

М.С. сегодня не приехал, приезжает завтра. Вчера прислал об этом вечером телеграмму.

Кстати, курьез: вчера в театре получено письмо со стихами от неизвестного зрителя, как он подписался. Посвящены они “Украшению МХТ” (вероятно, применительно к праздничным дням):

Что вижу я? Ужели это МХАТ?

Который задумками был всегда богат?

Ужели это МХАТ во всем этом безвкусьи?

О, Господи Исусе!

Ведь это вкус зулуса иль индейца!

Нет, это вкус Михайла Гейтца.

Сегодня вечером после спектакля у нас будет сеанс какого-то необычайного гипнотизера, которого демонстрируют сейчас в Москве некоторые врачи. Третьего дня был такой сеанс в клубе завода “Авиаприбор”. Там был Подгорный и рассказывает совершеннейшие чудеса. Там были представители Наркомпроса, врачи, профессора, как Розанов, Очкин, актеры московских театров и рабочие завода, над которыми этот человек проводил свои опыты. Он усыпляет людей меньше чем в минуту одним только повелительным взмахом руки и отрывистым возгласом “Спать!” Врачи говорят, что это совершенно исключительное явление в смысле громадности гипнотической силы.

Милый Владимир Иванович, желаю Вам хорошо отдохнуть и с приятностью проводить время.

175.

Москва, 17 ноября 1930 года

Милый Владимир Иванович!

Посылаю Вам письмо от Лилиан Гиш, которое только что здесь получено. И – для связи с нами – репетиции с 16 по 18-е.

Позвольте, Владимир Иванович, Вам сказать насчет денег и всех связанных с этим дел. Не знаю, помните ли Вы, что в свое время (может быть, Вы тогда были уже за границей) была упорная установка на то, что по возможности все из заработной платы граждан, что идет на этакие “стандартные” расходы, как плата за квартиру, за телефон, за электричество, газ, воду, за обучение детей и т.п., проходило бы перечислением из учреждения, где служит каждый гражданин, в сберег. кассу, на текущий счет того или иного учреждения. Сейчас снова вспомнили об этом мероприятии, которое тогда в “неделю сберкассы” всячески пропагандировалось, а потом забылось. Вспомнили потому, что денежный кризис принял общегосударственные размеры. Государством приняты меры, чтоб изжить его возможно скорее, но пока на всех нас кризис сказывается тем, что жалованье нам задерживается примерно на полмесяца, т.к. выплата за первую половину ноября предполагается в начале декабря. Ведь есть работники, которые до сих пор не получали еще жалованья за вторую половину октября. Им как раз выплачиваются деньги сегодня-завтра.

Так как сейчас порядок каждой выплаты нам диктует специальная банковская комиссия, то внутри театра помощь работ никам довольно ограничена. Прежде всего, конечно, вспомнили о кассе взаимопомощи, которая тоже обеднела сразу, т.к. не получила очередных отчислений из жалованья работников. Но касса заложила свои ценные бумаги, собирается дать утренники в свою пользу, словом, старается найти деньги, чтоб давать ссуды – правда, очень маленькие – всем работникам, в первую очередь – низкооплачиваемым. Следующая мера – обеды всем нам отпускаются в кредит, а кроме того, каждый работник может брать на дом обеды в кредит для членов его семейства, находящихся на иждивении. Наконец, третья мера – каждый работник может дать распоряжение, чтоб часть его жалованья перечислялась бы в сберкассу, и тогда все “стандартные” (коммунальные) выплаты он может производить распоряжением по сберкассе о перечислении его денег туда-то и туда-то. Остаток от перечисленных на его счет денег он всегда может взять из сберкассы так же, как из нашей платежной кассы, даже, по-моему, с меньшим затруднением.

Я вчера говорила с Чернявским и Никитиным об Вашем жаловании и о необходимости для Вас иметь деньги для всех Ваших расходов – личных и коммунальных. И оба они прежде всего советуют Вам перевести часть Вашего заработка на сберкассу. Это и вообще было бы хорошо сделать, потому что все выплаты проходили бы у Вас чрезвычайно регулярно и без запаздываний, так что отпали бы случаи взыскания с Вас пени – ведь эти деньги, пени, это выброшенные на ветер деньги. Лучше на эти деньги купить полфунта масла! Или сделать доброе дело – как Вы это любите! Ведь правда? Если я была достаточно убедительна – а мне этого страшно хочется, – передайте мне Ваше распоряжение о перечислении, и тогда я пришлю Вам нужные для оформления открытия текущего счета в сберкассе бумаги.

Директора и фин. управляющие театров достаточно напуганы теми строгими мерами, какие уже были применены к некоторым театральным хозяйственникам “за срыв кредитной реформы” в том числе и за выдачу зарплаты в то время, когда уже было распоряжение о прекращении таких выдач. Поэтому никто на себя не берет выплату денег. Вчера и сегодня я все думаю о том, как обеспечить Ваши получения, но боюсь предпринимать шаги без Вашей санкции. Я хотела было поехать к Кону, к Бубнову, во всяком случае, я могу звонить секретарю Андрея Серг. Зорину, с которым мы по телефону в хороших отношениях, а Ник. Аф. – приятель, с ним и я могла бы начать разговор через Ник. Аф., чтоб говорить менее официально, но не рассердится ли Мих. Серг., который вчера предложил поехать в Главискусство и выхлопотать разрешение на деньги, но, как он думает, больше, чем на 200–300 руб. надеяться нельзя. Может быть, поговорить с Зориным неофициально, чтоб тот Бубнова поставил обо всем в известность и получил от него приказ – распорядиться через Кона нам о выплате Вам и К.С. жалованья вне зависимости от театральной выплаты. Ведь есть учреждения, которых все нынешние осложнения касаются далеко не так чувствительно, напр., военное ведомство. Надо Вас приравнять к военным – это ясно!!!

22-го у нас предполагается первое заседание Худполитсовета, на котором будут стоять вопросы организационные, производственного плана текущего сезона и читка булгаковских “Мертвых душ”. Из прошлого состава в рабочей части совета осталось всего 5 человек.

Пожалуйста, подпишите доверенность, чтоб я получила для Вас пенсионную книжку. Ее нужно вообще иметь на руках. Кроме того, если записать Вас в члены “Коммунара” (а это непременно по теперешнему положению вещей надо сделать), то по этой книжке Ваш вступительный взнос как персонального пенсионера будет всего только 5 руб. (а не по получаемому окладу) и кроме того, Вам должны дать продовольственную карточку как рабочему 2-й категории. (К первой категории относятся рабочие, работающие на вредных и опасных для здоровья предприятиях, все же остальные – во второй.)

Милый Владимир Иванович, отдыхайте хорошенько и потом приходите к нам.

Горчаков Вам шлет привет, он постоянно о Вас справляется.

176.

Москва, 18 ноября 1930 года

Милый Владимир Иванович!

Я так рада, что получила от Вас записочку. Уж одно сознание, что Вы ее только что писали, а я ее держу в руках – страшно приятно.

Я тотчас же сказала о Мордвинове М.С., и он с этим совершенно согласен.

Что же касается финансовых затруднений и возможности протеста против бюрократического отношения к театральным хозяйственникам, то М.С. сказал, что директора театров уже обратились к прокурору, тот вмешался в дело, и Постников в Малом театре уже восстановлен. Но финансовый кризис продолжает существовать, и все то, что я Вам писала о сроках выплаты зарплаты, остается в силе.

О сберкассе. Конечно, домоуправление не смеет отказаться от получения квартирной платы и др. коммунальных платежей через сберкассу. Это давно введенный закон. И напрасны Ваши опасения, что первые наличные деньги будут отправляться в кассу. Туда не отправляются никакие деньги, а все делается путем бухгалтерских перечислений. Государство Вам должно заплатить жалованье, Вы должны заплатить за квартиру; вот Вы и переводите свой долг домоуправлению на государство, т.е. сберкасса по книгам от театра получает Ваш взнос и по книгам же списывает с Вашего счета и переписывает на счет домоуправления плату за квартиру. Это и делается-то потому, что государство (госбанк) забирает от нас всю выручку и не дает в настоящий момент нам свободы попросту выплачивать работникам жалованье. Ведь давно уже хотят сделать, чтоб максимум заработка не поступал наличными работникам, а расчет с ними производился бы путем бухгалтерских перечислений по сберкассе. Но, впрочем, решайте сами, как хотите, если у Вас есть какие-то сомнения. Насколько я понимаю, нет никакого риска в таком перечислении. Я знаю, что М.С. то же сделал, т.к. нет другой возможности при настоящем положении вещей вовремя оплатить все ежемесячные обязательные платежи.

О Цингере буду еще говорить с Рипси 1. У меня сегодня весь день масса работы, затем – худ. совещание (вопрос о дублерстве), так что Рипсу я видела только наспех в буфете во время обеда, когда еще от Вас письма не было.

Вот с каким делом просил меня обратиться к Вам наш юрисконсульт: по поручению Никитина (вероятно, и М.С.), ему предложено обратиться в суд с иском против Рабиновича – взыскать с него полученные им авансы на “Воскресение” и “Плоды просвещения” (750 р.+1 500 р.=2 250 р.), и с Дмитриева по его договору на оформление “Бега” (сумма в имеющихся у меня под рукой материалах неизвестна мне). Для того чтобы иметь право обратиться в суд, необходимо юрисконсульту иметь формальные документы о нарушении художниками до говоров: были ли выполнены сроки предоставления макетов, были ли они приняты театром. В отношении “Воскресения”, единственно пошедшей на сцене пьесы, знать причины передачи работы, вместо Рабиновича Дмитриеву. Т.е. лежали ли причины не в театре, а в художнике. Так как все переговоры с художниками и решения по их работе шли от Вас и так как юрисконсульту известно, что Вы против таких претензий к Рабиновичу и Дмитриеву, то он и просит Вас, если Вы считаете претензии театра о взыскании денег неправильными, дать об этом распоряжение в письменной форме. Он будет ждать Вашего ответа в течение ближайших дней.

Я хочу сказать Вам, что от Литовцевой, М.С. и участников “Нашей молодости” за последние два дня я слышу много хорошего, просто великолепного о гастролях в Ленинграде. Спектакль имел громадный успех, аплодисменты были и среди актов, и после конца – настоящие овации. Сцена Майбы, которую перед отъездом сделал Мордвинов, теперь звучит великолепно, дает прекрасную точку первому акту и взыскивает дружные аплодисменты. Нина Ник. не нахвалится на работу Мордвинова. Замена струнного оркестра в финале маршем, который проходит в пьесе 2 раза, очень хороша и нисколько не понижает финала. Был даже случай, когда аплодисменты начались сразу, после начала расклейки афиш 2. Никитину звонили из ленинградского Выборгского дома культуры, что “Молодость” имела больший успех, чем “Бронепоезд”. Все участники поездки очень довольны своим пребыванием в Ленинграде. Они были прекрасно устроены в смысле гостиницы, так комфортабельно, что даже не жалуются на грошовые суточные деньги. Вспоминают о Ленинграде с удовольствием.

Я не успела сказать М.С. о “Мертвых душах”. К моменту звонка Ек. Ник. его уже не было в театре, а дома телефон не отвечает. Если зайдет вечером в театр – скажу, если нет – позвоню завтра по телефону: завтра я гуляю, выходной день. Сахновскому я уже сказала, он страшно доволен. То же будет, вероятно, и с Булгаковым, которого я увижу сегодня вечером после спектакля.

Худ. совещание заседает вчера и сегодня по вопросу дублерства в пьесах текущего репертуара. Список дублерств намечен большой, но вряд ли все это будет проведено в жизнь, нет ни времени, ни других возможностей. Во всяком случае, составленные списки будут еще очень и очень пересматриваться и взвешиваться. И во всяком случае, должны получить Ваше одобрение.

Книппер сегодня играет графиню в “Воскресении”. Она сама настояла на этом, т.к. считает для себя лучше начать с такой небольшой роли после 3-х недельного лежанья, чем сразу, да еще на Малой сцене, вступить в “Дяд. сон” 20-го. Голос у нее бодрый, я с ней сегодня говорила по телефону. Потом пойду ее навестить за кулисами.

Как с Месхиевым? Надо ли послать Комитету телеграмму к 20-му?

Будьте здоровы, милый Владимир Иванович, поправляйтесь скорей и приходите, а то уж очень без Вас грустно.

177.

Москва, 20 ноября 1930 года

Милый Владимир Иванович!

Посылаю Вам письмо от М.С. и упоминаемые им списки. Вчерашнее распределение ролей в “Мертвых душах” не вызвало никаких особых прений. В большинстве случаев роли остались за теми же исполнителями, какие были намечены худ. совещанием еще весной. Неожиданное (против весеннего) назначение Тарханова на Собакевича отчасти объясняется тем, что в начале заседания Москвин указал на необходимость непременно занять в спектакле таких “гоголевских” актеров, как Грибунин и Тарханов. Очень хотели дать Собакевича Грибунину, но, принимая во внимание состояние здоровья Грибунина и трудность для него бывать на репетициях так часто, как это будет в отношении Собакевича, решили передать ему роль Губернатора, объяснив, конечно, возможно деликатнее ему, почему он получил такую небольшую роль. Кандидатуре Тарханова в Собакевичи режиссура очень обрадовалась, находя, что Собакевич (по Гоголю – “средних размеров медведь”) не должен непременно подавлять своей объемистостью. Режиссура просила назначить дублером на Ноздрева Ливанова, Ив. Мих. тоже находил, что ему следовало бы дать “помощников” – Ливанова или Добронравова, но М.С. считал, что пока надо сделать распределение основного состава, дав дублеров только в тех случаях, где основной занят в параллельных работах (Добронравов в “Хлебе”, Грибков в “Дерзости” и т.п.), или в случае опасений за здоровье (Плюшкин – Леонидов и Хмелев, к тому же занятый в “Хлебе”, почт мейстер – Лужский и Яншин). Губернатору – Грибунину не дан дублер только потому, что надеются, что даже в случае его недомогания временами, он не затормозит работу над спектаклем, т.к. роль небольшая.

Первое заседание Худполитсовета назначено окончательно на 25-е, прежние сроки неудобны.

Состав Худполитсовета от МХТ наполовину еще неизвестен. Обязательно в него входят художественные руководители, директор, представитель месткома (Яншин) и представитель парт. ячейки. Остальные 6 мест должны пройти по выбору из всего состава театра. Надо думать, что местком назначит эти выборы не позднее 23-го.

В остальном – на нашем “фронте без перемен”. Завтра у нас утренник, поэтому нет расписания репетиций.

Будьте здоровы и благополучны, милый Владимир Иванович. Мы очень ждем Вас!

178.

Москва, 21 ноября 1930 года

Милый Владимир Иванович!

Я хочу только Вам сообщить по просьбе Сахновского следующее: Сахновский, раздумывая о роли Манилова, пришел к мысли, что, пожалуй, лучше было бы эту роль дать не Кедрову, а Орлову. В смысле занятости Орлов как будто свободнее Кедрова. Оба они заняты в “Хлебе”, но роль Кедрова (Квасов) гораздо больше, чем роль Орлова (Романов – помните, тот энтузиаст с одной рукой). О своей мысли Сахновский просил довести до Вашего сведения именно нынче, когда к Вам пошел лист с распределением ролей.

Милый Владимир Иванович, М.С. просил меня передать Вам и Екатерине Николаевне, что у него есть настоятельная необходимость говорить с Вами не столько по делам МХТ, сколько по Муз. театру, и что оторванность Ваша от настоящего положения вещей, сейчас очень знаменательного – и именно в пользу Вашего театра, – гораздо более впоследствии Вас может взволновать, чем Ваш разговор с ним хотя бы в эти дни, когда Шервинский запретил Вам занятия делами. Он как угодно может заверить, что разговор его с Вами никаким образом Вас неприятно не взволнует. Но, зная предписания врача, может только советовать Вам свидеться с ним, М.С., но не настаивать на свидании.

Я буду ждать Вашего решения по телефону, милый Владимир Иванович, чтоб передать М. С-чу. М.С. обращается не только к Вам, но и к Ек. Ник. потому, что знает, насколько сейчас для Ек. Ник. важно точно выполнять предписания Шервинского.

Шлю Вам сердечный привет, милый Владимир Иванович, и желаю хорошего самочувствия.

179.

Москва, 23 ноября 1930 года

Милый Владимир Иванович!

Мне сказал Сахновский, что с ним говорил М.С. относительно Орлова в Манилове отрицательно. То есть он ему сказал, что он относительно всего уже договорился (? – дописался?) с Вами и состав остается такой, какой был проведен на худ. совещании. Это так?

Затем ко мне обратилась Нина Ник. с просьбой довести до Вашего сведения следующее ее соображение: от М.С. она узнала, что Вы отводите дублера для Дорохина и что М.С. с этим согласен. Она же считает, что чрезвычайно нужно было бы все-таки числить Массальского дублером, тем более что его дублерство утверждено еще в прошлом году, когда при распределении ролей “Молодости” был сделан сразу второй состав. Теперь, когда Яров из второго состава начнет репетировать, отставка Массальского будет ему особенно тяжела. Это по линии моральной. Но и по деловой: вводя Ярова, Нине Ник. было бы очень удобно сразу вводить и Безайса, гораздо удобнее, чем брать Дорохина на все репетиции, и очень многочисленные, для работы с новым Матвеевым 1. Она привела свои доводы М. С-чу и тот с ней согласился. Она ждет Вашего решения по этому вопросу и очень просит Вас принять ее план, тем более что занятия с Массальским не дадут ему право на дублерство. Ведь право на дублерство будет определено на показе худ. совещанию или его комиссии в составе Москвина, Тарханова, Топоркова, Сахновского и Калужского, и если Массальский будет слаб, его не пустят в спектакль и оставят запасным дублером.

О Грибове. Состоялось и уже вывешено распоряжение дирек ции об увольнении его с 1 декабря. Но надо думать, что “старики” возьмут его на поруки и он будет принят обратно.

О Цингере – письмо его у Рипси, но она до сих пор никак не может дозвониться до Халатова 2.

О сберкассе – я сказала о Вашем распоряжении отчислять в кассу 250 р. в месяц, но мне объяснил Чернявский, что сейчас снова идут какие-то новшества в области кредитных операций и потому пока такие операции прекращены. Обо всем дальнейшем он мне будет сообщать, а я – Вам.

Все о Вас постоянно спрашивают. Третьего дня на “Вишн. саде” видела Грибунина, кот. просил Вам передать его нежный привет.

Знаете ли Вы, что в “Хлеб” приглашен Шифрин, который обещает дать макет к 10/XII? Киршон болен, так что на репетициях не может бывать. Знаю, что Судаков ездил к нему для разговоров о тексте, сокращениях и добавках.

Мне сказал Иверов, что сегодня Вы собирались пойти погулять. Понравилась Вам прогулка? Ветрено сегодня и морозно, вчера весь день был гораздо лучше. Берегите себя, милый Владимир Иванович.

Шлю сердечный привет.

180.

Москва, 26 ноября 1930 года

Милый Владимир Иванович!

Ваше вчерашнее письмо 1 я показала М.С. и он взял у меня его до вечера, а вечером к середине спектакля вернул мне его с письмом его к Вам, которое я и пересылаю. Он мне сказал, что по всем поднятым Вами вопросам он Вам пишет. Вероятно, он затронул вопрос и о дублере Дорохину в “Молодости”. Произошло явное недоразумение. Перед тем как я написала Вам соображения Нины Ник. по поводу Массальского, Нина Ник. обращалась ко мне с просьбой передать эти соображения Вам и Мих. Серг. Но потом, идя к нам наверх, на лестнице встретила М.С., говорила с ним, а затем пришла ко мне, чтоб предупредить меня, что с М.С. она уже говорила и что мне надо передать ее мысли о дублере только Вам. При этом она мне сказала, что М.С. во всем с ней согласился и теперь решение остается только за Вами. Так я Вам и написала.

Теперь же, когда М.С. читал в Вашем письме о Массальском, он мне сказал, что всецело поддерживает Вашу позицию в этом вопросе о надобности дублера Дорохину. И страшно удивился, когда я ему сказала про слова Нины Никол., что он согласен с ее точкой зрения. Наоборот, в том разговоре на лестнице он именно отстаивал перед Ниной Ник. свою, в точности совпадающую с Вашей, точку зрения. Не понимаю, как могла Нина Ник. так не понять его и передать мне его решение в таком неверном виде!

Вчера пленум Худполитсовета был отменен из-за объявленных демонстраций 2. День пленума еще не решен, во всяком случае, он будет после 28-го, на которое назначены выборы представителей театра в совет.

Вероятно, М.С. пишет Вам и о “Хлебе”. Он мне сказал, что он внимательно следит, чтоб весь текст “Хлеба” шел от Киршона. Правда, вчера Илья Як. с гордостью рассказывал в буфете, что Киршон написал роль Паши – и точь-в-точь то же, что сам Судаков не то хотел вписать, не то вписал. Но М.С. сказал на это: очень хорошо, что они так одинаково мыслят, но все же пусть вписывает текст Киршон, а не Судаков. Так что я Судакову о Вашем письме ничего не сказала, получив заверения М.С., что он следит за этим делом 3.

Вероятно, М.С. пишет Вам и о Кедрове – как зам. зав. труппой. Вчера ко мне приходил Кедров советоваться об этом. Он не хочет занимать этого поста, всячески отказывается, но М.С. слышать не хочет и на все его доводы отвечает: все, что вы говорите, еще больше меня убеждает, что именно вас нужно назначить. Главным образом, ему страшно, что такая работа может отразиться на его актерстве. Он даже начал думать, что его переводят на такую работу потому, что он не представляет больше интереса для театра как актер. По этой линии, мне кажется, он прав. Административная работа сушит актера, мешает ему работать по-настоящему. Когда в заведующих сидит Женя Калужский – это правильно, т.к. как актер он используется мало. Но разве не разителен пример с Хмелевым, отчасти с Прудкиным, когда они работали в “пятерке”? Кедров говорит, что даже та сравнительно небольшая и гораздо более приятная в теперешнее время по сравнению с заведыванием труппой, работа педагогического характера, которую он несет как руководитель шефства над нашими молодыми стажерами, мешает ему сосредоточиться над ролью Квасова так, как он до этого делал в своей творческой работе. (О шефстве над стажерами решался вопрос при Вас или во время Вашего недомогания? У нас их 21 человек, и решено было разбить их на группы по трое и дать каждой группочке своего шефа. В шефский институт попали: Тарасова, Соколова, Литовцева, Телешева, Мордвинов, Станицын и Кедров. И Кедров руководит общими делами шефства.) Кедров ясно понимает, что в наше время заведовать труппой и поднимать дисциплину на должную высоту более чем трудно. Мне кажется, что у него такая мечта: или Вы отведете его кандидатуру, желая дать ему возможность наиболее полно отдать себя актерской (и педагогическо-режиссерской) работе, или если Вы примете предложение М.С. о назначении Кедрова, то возьмете последнего под свое высокое покровительство и будете его направлять в этом трудном и новом для него деле. Кедров от всего этого в большом замешательстве. Правда, Калужский уж достаточно много времени тому назад начал с ним эти разговоры о заведовании вместе с ним, на правах заместителя, но вот вчерашний разговор его с М.С. поставил его перед возможным назначением его на эту работу, невзирая на все его отговорки и проводимые им соображения.

О привлечении Качалова в “Мертвые души”. Я говорила вчера с Мих. Аф. и Вас. Григ. Они мне сказали, что в настоящее время Булгаков работает над подбором текста, что Вы не должны беспокоиться – работа идет, и работа тщательная и серьезная, что многое – особенно начало пьесы – может еще решиться от первых шагов Дмитриева, которые он вскорости должен представить 4. И в конце концов Мих. Аф. сказал мне, чтоб я до сегодняшнего дня не отвечала Вам на вопрос о “Мертвых душах”, а он сегодня днем придет и скажет мне более конкретные сообщения. Или, может быть, сам напишет Вам. Но хотя я ему это обещала, все же пишу, т.к. не вижу ничего страшного в том, что сначала я напишу Вам это, а потом еще добавлю то, что он мне сегодня сообщит.

Выходите ли Вы уже на улицу? Вчера, а особенно сегодня, такие мягкие, приятные зимние дни. На улице очаровательно.

Всего хорошего, милый Владимир Иванович. Поправляйтесь, пожалуйста, поскорей. Так хочется Вас видеть!

181.

Москва, 26 ноября 1930 года
Вечером

Милый Владимир Иванович!

Посылаю Вам письмо Булгакова, о котором я Вам писала. М. С-чу я сказала про Ваше мнение о Кедрове в заведовании труппой. Он мне ответил, что по этому поводу будет еще Вам писать. Жаль будет Кедрова, если все-таки М. С-чу удастся уговорить Вас.

М.С. просит Вас спросить о следующем: группа, репетировавшая в свое время “Хозяйку гостиницы” и показывавшаяся Вам, просит разрешения на “халтуру” с этой пьесой. М.С. просит Вас сказать свое решение, тем более что своего мнения он вовсе не может иметь в данном деле, т.к. это (занятия) было до его прихода в театр.

Относительно сберкассы: какие-то снова реформы в этой области – нельзя переводить зарплату со счета театра на счет частного лица, отдельного работника. Но можно вносить за работника на счет того учреждения, которому он должен. Поэтому счет Вам открывать в сберкассе нет нужды, а все платежи за квартиру, электричество, коммунальные услуги будет производить театр за Вас по получении от Вас соответствующих счетов соответствующих учреждений. Поэтому как только Вам принесут счет на квартиру и пр., перешлите его мне, и наша касса сделает за Ваш счет необходимые перечисления.

Я стала заядлой балетоманкой – все хожу в балет. Завтра днем я снова иду смотреть прелестную Семенову в “Лебедином”. М.С. тем охотнее меня отпустил днем с работы, что сам он тоже идет на этот спектакль. И Марков тоже. И вероятно, еще не один из наших. У нас поголовное увлечение Семеновой.

Послезавтра многие собираются на премьеру “Светите, звезды” во 2-м МХТе. Ю.В.Соболев обещал мне тоже прислать билет, но что-то его не видно, билета. Он приглашал большинство наших на 27-е днем, на генеральную, но ни М.С., ни Марков – те, о ком я знаю, т.к. они помещаются “территориально” близ меня, – не согласились, предпочитая идти на Семенову.

Марков чрезвычайно скептически отнесся к новой постановке в Малом – “Смена героев”, очень ругал пьесу, в должной мере – исполнение 1. Не без издевательства рассказывал о премьере “Темпа” у вахтанговцев 2. И вообще говорит, что московский наш театральный сезон в смысле репертуара будет ужасен и беспросветен.

Всего хорошего, милый Владимир Иванович. Правда, чудесный день был сегодня?

Завтра в 3.30 (после балета?!) заседание худ. совещания – просмотр макета “Дерзости” и обсуждение горчаковского плана постановки.

182.

Москва, 28/XI 1930 года

Милый Владимир Иванович!

Посылаю Вам письмецо Сахновского. Как видите, Ваши строки о “Мертвых душах” уже дошли по назначению.

О “Хозяйке гостиницы” сказала М. С-чу, он очень доволен, что Вы так решили, и направил меня сказать о Вашем мнении Еланской, которая и обращалась к нему с вопросом о “Хозяйке”1.

Деньги за квартиру будут внесены соответствующим перечислением сумм. Прошу и дальнейшие счета этого рода направлять мне.

Посылаю Вам текст бумаги о Грибове, которую худ. совещание подает М. С-чу. М.С. принял Грибова и после разговора с ним говорил мне, что у него осталось хорошее впечатление от Грибова и что до сих пор он судил о нем неверно, расценивая его как легкомысленно относящегося к театру человека. Так что М.С. вчера после заседания худ. совещания сам напомнил Москвину, что – будет или не будет бумага о Грибове, т.к. срок его пребывания в театре по постановлению кончается 1-го декабря.

Заметка о Леонидове. Дело в том, что некий аноним поместил в стенгазете свои рассуждения, что в размышлениях о сокращении бюджета он не мог не остановиться на том факте, что Леонидов получает 700 р., а играет только один “Вишневый сад”. А что будет, если “Вишневый” не будет в репертуаре? Так как в заметке проскользнул намек на “подобных стариков”, в котором усмотрели опасность для Раевской, Вишневского, то худ. совещание поставило вопрос о необходимости ответа со стороны дирекции. Сегодня и установлен текст, прилагаемый при этом 2.

На вчерашнем заседании худ. совещания обсуждение режиссерского плана “Дерзости” прошло без серьезных возражений и М.С. резюмировал, что только так и следует ставить эту пьесу, как предлагает режиссура (Горчаков, кот. сделал обстоятельный доклад). Что же касается макетов, то первое действие (внутренность трактира, отданного под коммуну) сразу вызвало некоторые возражения, кот. углубились после того, что были показаны следующие, очень удачные макеты. Вернее, больше всего пленили не макеты, а эскизы. Макеты же делал не сам художник, а у нас в мастерской (Сенаторов, вероятно), и они не всегда точно совпадают с рисунком художника. А именно в рисунке и есть прелесть, и от нарушений он ее теряет. Даже и вызвавшее сомнение в макете 1-е действие в рисунке было почти одобрено. Но все же в решении указывается, что в разрешении установки 1-го действия (вернее, 1-й картины) художнику надо идти от последующих картин. Горчаков объясняет неинтересность 1-й картины тем, что он с нее начал, а он в театре художник неопытный (Ротов, карикатурист), дальше же ему становилось все легче и легче работать. Мне кажется, что Вам эскизы должны непременно понравиться. Чем-то он напоминает Вильямса, но острее его, и тоньше, и не такой бытовой (и Вильямс, конечно, бытовой только относительно). Я бы боялась так безапелляционно высказывать свое личное мнение, но я его проверила у Маркова, и он со мной согласился.

Милый Владимир Иванович, всего хорошего. Все больше и больше хочется Вас видеть. Если б я знала, в котором часу Вы гуляете, я бы завтра (у меня выходной день) пошла бы посмотреть на Вас издали – как Вы гуляете.

183.

Москва, 30 ноября 1930 года

Милый Владимир Иванович!

Посылаю Вам письмо Нины Ник. относительно дублерства в “Нашей молодости”, план репетиций “Хлеба” и выпущенное вчера в связи с выпуском “Хлеба” распоряжение, которое (я говорю про распор. № 117, конечно) вызвало в нашей среде немало обсуждений. Многое здесь неожиданно. В свое время, при Ник. Вас. Егорове, все время кололи тем, что в адм.-фин. аппарате есть заведующий и его помощник, хотя довольно одного заведующего. Теперь помощник оказался нужен. Этим постановлением Прокуронов выдвигается на высокое место, т.к. является начальником и Феди, и Серг. Ал-дровича. Еще несообразность: когда Прокуронова назначили на Малую сцену, то, дав ему одинаковый оклад с Федей (180 р. против 120-ти, получавшихся Гедике), назвали его должность не “инспектор”, а администратор. Теперь же снова всплывает “инспектор”. Впечатление от этого такое: у нас нет должностей, а есть лица. Название должности зависит от того, какое лицо занимает ее. Просеков – молодой, приятный малый, служит у нас в бутафорах. Член партии или комсомола – не знаю точно, к комсомолу я его могу причислить по его молодости.

На Мижуева М.С. решил назначить Калужского, т.к. находит, что Орлов слишком перегружен.

У нас вывешено объявление, милый Владимир Иванович, что можно получать свои облигации 3-го займа индустриализации из нашей кассы при предъявлении закрепительных талонов. Если у Вас эти талоны дома, пришлите мне их, пожалуйста, я их обменяю.

Письма Ваши Андр. С-чу и Ав. Софр. я переслала по назначению и по телефону известила о посылке секретарей. Андр. Серг. сейчас нет в Москве, он приедет через несколько дней.

Положение с выплатой зарплаты остается все так же грустным. Банк сегодня сообщил, что за 1-ю половину ноября сейчас получат только рабочие (платили им как раз сегодня), все же остальные – не раньше 10/XII. М.С. негодует, вызывал к себе представителей месткома, а затем дал распоряжение нашей финчасти выплатить из кассовой выручки жалованье за 1-ю половину ноября актерам, получающим до 80 руб. Вероятно, М.С. поедет в Главискусство доказывать совершенно недопустимое отношение к работникам театров.

Завтра у нас общее собрание – доклад М.С. о работе Моссовета, а затем выборы в Худполитсовет от работников театра. Пленум совета назначается на 6-е декабря в 7 час. вечера.

Вот так мы и поживаем.

Да, 28-го я была на премьере “Светите, звезды”1. Конечно, как всегда, были аплодисменты, почти овации, но явно – успеха не было. Спектакль – типичный для МХТ 2-го, пьеса неинтересная, все понятно с первого действия. Интри га кончается в 3-м действии. Но существует еще 4-е, состоящее из трех картин. Каждая из этих картин кончается так, что ее можно считать концом пьесы. Поэтому публика вскакивала и бросалась к выходу после каждой картины 4-го акта, равно как и сочла концом спектакля 3-й акт, но все было напрасно: приходилось возвращаться на свои места и смотреть спектакль дальше. Конец пришелся в четверть первого – спектакль очень длинный. Художник – Дмитриев. У него есть удачные моменты, лучшие – один напоминает чем-то “Северный ветер”, другой эскиз ко 2-му акту “Бега” – вокзал (а может быть, это мне показалось, т.к. я так представляла себе вокзал в “Беге”). О пенсии ничего не слыхать. Будем завтра звонить в Наркомфин. Хотя по теперешнему положению вряд ли можно ждать присылки. Посылаю Вам, милый Владимир Иванович, материалы о Муз. театре, переданные мне сегодня для Вас нашим музеем.

[1931]

184.

Москва, 1 января 1931 г.

Милый Владимир Иванович!

Спасибо за письмо. Вы в своем пожелании мне угадали самую страстную мою мечту на этот год – поехать за границу и увидать своих. Если б это исполнилось! Вот получила от Вас добрые строки и хожу сегодня как именинница!

А вчера ночью, почти в полночь, я была у двери Вашей квартиры. Я шла к знакомым на встречу Нового года на Малую Никитскую и сама вложила письмо в щелку Вашей двери. А какое было искушение – позвонить, войти, может быть – увидеть на минутку Вас. Побоялась, что это будет назойливо и бестактно.

Ваши мысли о Погодине я передала М.С. и Маркову с Горчаковым. Должна Вам сообщить, что Погодин сегодня позвонил и сказал, что просит передать это дело в Главискусство и Всероскомдрам, т.е. отказался от представления переделок. Марков совершенно уверен в правоте требований театра. Завтра он окончательно средактирует бумагу в Главискусство, копию которой я пришлю Вам. Обстоятельства дела там будут изложены полностью 1.

Я передала Рипси Ваши строки о деньгах. Она просила сообщить Вам, что она никак не думала, что Вы могли забыть про это. Она как раз на этих днях сдала К. С-чу полный денежный отчет со всеми документами и остатком денег, и – зная К.С., каков он в денежных делах, – спросила у меня, не говорили ли Вы мне чего-либо по этому поводу, только на тот случай, если К.С. ее что-либо спросит.

Ник. Аф. просил Вам передать, что его хлопоты о пенсии Александровой Анне Ник. увенчались успехом: ей назначена пенсия в 70 руб., и как ему сказали – даже не со дня смерти, а с 1-го июля, считая, что он в это время заболел 2.

Сегодня я отправила поздравительную телеграмму в ковенский Национальный театр драмы и оперы по поводу 10-летия его. Я сообщаю Вам это потому, что отклику нашему на этот юбилей как будто придано было большое значение. Знаю, что М. С-чу звонили из Наркоминдела, затем у него был референт по делам Литвы, к какому-то участию привлекался Качалов, который должен был вчера днем быть в Литовском представительстве. У меня не было времени узнать подробности у Качалова, а М.С. мне сам не рассказал, чего они от нас ждут кроме телеграммы. Выступления Качалова?3

Сегодня ко мне обратился секретарь нашего месткома с заявлением, что по оплошности до сих пор взнос в профсоюз с Вас взимался только с Вашего оклада по дирекции, т.е. с 750 руб., а не полностью со всего получаемого содержания, т.е. с 1 500 р., и что отныне по существующему положению придется платить не 15, а 30 р. в месяц. Я попрошу нашего юрисконсульта проверить, верно ли этот товарищ трактует положение.

Милый Владимир Иванович, как-то уж довольно давно я послала Вам две Ваши фотографии, с просьбой надписать их для Дорохина. Вам не хочется доставить ему эту радость? А то он уж меня спрашивал и, встречая, всегда глядит на меня с немым вопросом.

Я получила письмо от В.А.Хлудовой, вероятно, получили и Вы. Она, уверенная, что я встречаю Новый год вместе с Вами, как прежде в театре, просит, чтоб я Вас непременно поздравила от нее и передала ее горячие пожелания здоровья и радости.

Всего хорошего, милый, хороший Владимир Иванович.

185.

Москва, 6 января 1931 года

Милый Владимир Иванович!

У нас очередная неприятность – откладывается премьера “Хлеба” с 15-го на 18-е. Афиши уже выпущены, еще вчера вече ром Федя проверял звонком к Калужскому: “Идет у вас “Хлеб”, можно на 15-е выпускать афишу?” Дело все в возобновившейся болезни Добронравова 1. Ясно, что было безумием разрешить ему вчера играть “Горячее сердце”. Не понимаю даже, как никто из имеющих право голоса не предостерег М. С-ча, что не только не надо пробовать, не сможет ли Добронравов играть, а надо было запретить Добронравову и думать о спектакле. И как доктор Иверов так легкомысленно санкционировал его выход на спектакль! Словом, накануне спектакля у него было 37.1 – и это не показалось опасным, а сегодня у него 37.8, репетиции летят и путаются. “Хлеб” откладывается.

Заболел Марков – ангина, хотя на всякий случай взяли на исследование мазок, нет ли дифтерита. Температура держится высокая, свыше 39, вот уж два дня. Очень болит горло, не спит ни минутки ночью, самочувствие плохое. Ангина ведь всегда почти проходит при высокой температуре и при отчаянном самочувствии. Его болезнь самым трагическим образом отразилась на работах по “Утру памяти 1905 г.”, работы по которому идут только в области подготовки сцен из “Матери”. Весь же литературный “монтаж”, который он должен был сделать для всех трех отделений, намечен вчерне, еще не готовится в чтении. Сегодня обратились к Булгакову с предложением, отложив напряженно работающуюся им теперь роль Первого, приняться за это дело. Сахновский в громадном огорчении, т.к. ждет окончания работы Булгакова с нетерпением. Булгаков теперь и на репетициях не бывает, по согласованию с Сахновским, чтобы усиленно работать над Первым, план роли которого у них как будто окончательно вырисовался и теперь надо его просто запечатлеть на бумаге 2. Сахновский, вероятно, вскорости будет просить у Вас свидания, т.к. у него есть ряд вопросов к Вам и по поводу пьесы и ролей и по поводу заданий художнику. Возможно это свидание? Сахн. умоляет Вас не отказывать ему в свидании!

Вопрос об установке на сцене “Утра” встал теперь тоже очень остро в связи с наползанием на него “Хлеба”, т.к. до сих пор “Утро” рассчитывало получить сцену с 15-го, а теперь получит только с 18-го. При сроке в одну неделю вообще – это сокращение более чем чувствительно.

Сегодня М.С. с Никитиным и Чернявским с трех до глубокого вечера в Главискусстве – рассмотрение нашего промфинплана.

По делу о “Дерзости” Горчаков сегодня был принят Коном, кот. обещал на 9-е созвать у себя представителей театра, Все роскомдрама, нашего Худполитсовета, Реперткома и самого Погодина и рассмотреть это дело 3. На всякий случай посылаю Вам бумагу, посланную в Главискусство (с приложениями). Если хотите, просмотрите это дело. А если не забудете – пришлите мне потом его обратно.

В посылаемом журнале есть фотография Качалова в “Воскресении”.

Что мне отвечать, когда все решительно спрашивают, как Вы себя теперь чувствуете и когда Вы придете? Научите, милый Владимир Иванович.

186.

Москва, 8 января 1931 года

Милый Владимир Иванович!

Посылаю Вам изменения в репертуаре, которые объясняются теми соображениями, что 15-го взамен “Хлеба” надо было дать что-то, что не понизило бы сильно премьерного сбора. Такой пьесой является “Федор”. Но так как Москвину слишком трудно сыграть в неделю “Федора” три раза, а Качалов эту роль больше не играет, то решили 10-го поставить вместо “Федора” “Воскресение”, а “Федора” перенести на 15-е. При этом спектакли на Малой сцене остаются те же во все дни.

9 января

Вчера больше не успела Вам написать, милый Владимир Иванович, столько было работы. А была ведь в театре до четверти первого ночи, т.к. вечером был пленум Худполитсовета. На пленуме решался вопрос о программе “Утра памяти 1905 г.”, причем почти все предложенные нами материалы были отвергнуты, вернее, не почти все, а так – добрая половина. Монтаж “Утра” должен был сделать Марков, но, сделав очень мало, заболел надолго (у него стрептококковая ангина и ложный дифтерит, боятся осложнений на почки и сердце). Тогда литературно-монтажную работу поручили Булгакову, кот. ужаснулся, но отказаться не счел себя вправе. В результате вчерашних прений из состава совета выделена “тройка”, которая в течение 3–4 дней должна проработать вместе с Булгаковым и режиссурой программу “Утра” и явиться ответственной за политическую линию программы. Отвод предлагавшихся нами стихотворений (поэма “Иван Каляев”), писем Шмидта и подобного художественного материала основан на том, что “Утро” должно отразить главным образом то обстоятельство, что в пятом году впервые на смену отдельным выступлениям одиночек-революционеров пришло массовое пролетарское движение. Материала для отражения этой характерной для пятого года черты как раз почти нет – я говорю о материале художественно-сценическом, современники часто звучат почти архаично.

Словом, актеры должны получить материал для чтения не позднее, чем 12–13-го 1.

Затем ХПСовет утверждал план работ репертуарной и массовой комиссий, слушал короткую информацию Судакова о сроках выпуска “Хлеба”, которые наконец вырисовались так: 10-го – первые шесть картин, 11-го – остальные три. 12-го вся пьеса, 13-го – то же, 14-го – день для монтировки и поправок за столом, 15-го – Репертком, ХПСовет, может быть, еще какая-то публика из подшефных фабрик, частей, 17-го – генеральная, 18-го – первый спектакль (закрытый, проданный), 24-го днем – общественный просмотр или спектакль для комсомола. 26-го – премьера открытая. Судаков свои объяснения довел только до 18-го числа, дальнейшее – в проектах театра и говорить об общественном просмотре 24-го еще рано.

По наведенной вчера справке, пенсия выслана Вам по почте вчера утром. Рассчитываю, что вскорости она будет получена. Только хочу Вас предупредить, что большая часть пенсии уйдет на плату за январский паек, который уже выписан.

Я рассчитываю скоро получить Ваше жалованье за вторую половину декабря. Мы, низко оплачиваемые служащие, уже получили эти деньги.

По моей просьбе наш юрист проверил правильность требований месткома платить в союз не 15 руб., а 30 руб. с Вашего жалованья. Оказалось, что действительно существует положение о платеже в союз процентов со всех видов зарплаты. Так что придется платить 30 руб.

Звонили на днях из Союзкино с просьбой к Вам прочитать лекцию о Холливуде для их педагогических и учащихся кадров. Я предупредила их, что в последнее время, по решению врачей, Вы освобождены от работы и вернетесь к ней тотчас же, как восстановите силы, понизившиеся вследствие большой напряженной работы. Но, во всяком случае, я обещала сообщить Вам об их просьбе.

Вчера на “Федоре” была Ек. Вл., но, к сожалению, я ее из-за заседания не видела. Рипси, конечно, провела с ней все антракты 2.

Не хочется задерживать еще письмо, а в то же время приходится постоянно от него отрываться из-за текущей работы, телефонных звонков, поручений М.С. Поэтому кончаю письмо, хотя и сидит во мне ощущение, что чего-то еще не дописала Вам...3.

Да, был у меня сегодня Калужский, который не совсем уверен в сроках выпуска “Хлеба”, данных Судаковым. Правда, Добронравов сегодня пришел и репетирует, но многое еще не готово.

Болел еще Прудкин, вчера из-за этого отменили утренник “Рекламы”. Он без голоса, с горлом что-то. Но сегодня ему легче, и завтра в “Воскресении” он будет играть.

Говорят, что вчера чрезвычайно слабо играл Шуйского Шульга – в первый раз после весенней поездки. Волновался он сильно, но играл, говорят, очень нехорошо.

Всего хорошего, милый Владимир Иванович.

Правда, хорошо сейчас на воздухе? Вы, вероятно, гуляете в такие дни с большим удовольствием?

187.

Москва, 16 января 1931 года

Милый Владимир Иванович!

Какую радость принесла мне вчера Ваша открытка с видом Чикаго! Я просила Екатерину Николаевну еще вчера, по телефону, сказать Вам, как она – открытка – меня взволновала и обрадовала. Это, вероятно, сентиментально, но я именно так ее приняла.

Посылаю Вам копию письма, которое М.С. хотел бы послать во 2-й МХТ, но без Вашей санкции не хочет этого делать 1. Прилагаю как образец и инкриминируемые приглашение и билеты, причем очень Вас прошу одновременно с решением по этому делу прислать мне и билеты, т.к. завтра собираюсь пойти на эти места, благо мой выходной день.

И еще вопросы к Вам: участники “Нашей молодости” хотели бы отметить сотое представление (прошло уж 86) специальными жетонами. Их мысль такая: по эскизу Ливанова сделать жетон в виде небольшой (как 4 строчки моей машинки) елочки из белой эмали, какие в большом виде стоят на авансцене, и на ней цифра 100. Участники-юбиляры просят Вашего разрешения на это.

А Титова просила спросить Вас: можно ли Вас навестить? Я ей сказала, что Вы скоро обещаете прийти повидать нас всех, но она все же просила меня спросить о возможности приезда к Вам – только повидаться.

Посылаю принесенное сегодня Киршоном письмо к Вам 2.

Калужский дал мне вчера списки для поездки и для остающихся в Москве спектаклей. При этом просил Вам сказать, что списки сделаны очень с налету, грубо, далеко не окончательно. Работы у меня так много, что смогу кончить переписку списков, вероятно, не раньше сегодняшнего вечера, а то и ночи, если не успею переписать их до назначенного на сегодня пленума Худполитпросвета. И завтра с утра распоряжусь их отнести Вам.

Работы было так много, что даже не успела написать Вам о сроках, решенных на худ. совещании для выпуска “Хлеба”, на словах просила Ек. Ник. передать их Вам. Теперь сообщаю. Совещание нашло спектакль очень сырым, нуждающимся в доработке в смысле усиления темпа, придания большей серьезности, углубленности, сокращения “Комсомольской избы”3, изменения финала. По отдельным исполнениям замечания наиболее существенные: Хмелеву смягчить образ, избегать излишней аффектации, которая сразу выдает сущность Раевского и снижает интерес к нему, ставя его сразу в разряд отрицательных типов пьесы. Бендиной – Зотовой (Якубовскую отвели) не стараться играть на смех, дать образ бойкой и деловой девушки, а не глуповатой и в робости своей курьезной своей напористостью. Тихомировой – Мокрине – резко изменить выпирающий из спектакля бытовой тон, если это не удастся, – вымарать ее монолог, в котором бытовой тон особенно заметен, – о сне, в сцене с Квасовым. М.С. на заседании настаивал на том, чтобы спектакль доработать серьезно и внимательно и выпустить его к 20 февраля (для работы выпадает время с 1 по 8 февраля, когда труппа с “Федором” уезжает в Ленинград), но Киршон, а за ним Судаков и даже Москвин решили сократить срок работы и решили, что спектакль можно выпустить до отъезда, 26-го, а генеральную дать 24-го. Просмотр Главреперткомом и Худполитсоветом назначен на 18-е в 7 час. веч., причем М.С. согласился отказаться от вечернего спектакля с тем, что взамен него со временем будут сыграны два ут ренника сверх плана. Днем же “Хлеб” нельзя было показать совету и ГРК потому, что сцена после 15-го отдана “Утру памяти 1905 г.”. “Утро” будет показано ГРК и ХПСовету 21-го днем.

Мне “Хлеб” не нравится, главным образом – пьеса. А в исполнении – все серо, все играют в пределах своих меньших возможностей, много штампованности. Может быть, Москвин потому и решил ускорить выпуск, раз он считает, что большего при данной режиссуре и киршоновском материале добиться нельзя?4

Пенсия Ваша получена, но не мной, а Рипси, и она вчера мне ее не сдала, а сегодня до начала спектакля не будет в театре, у нее выходной день. Так что пенсию и, вероятно, расчет по январскому пайку я пришлю Вам завтра.

Мне так приятно раздавать Ваши открытки, все так рады, так сияют!

Сегодня на Худполитсовете решается вопрос о приеме пьесы Наврозова “Хороший человек” для Малой сцены. М.С. не будет на заседании, и для представительства от дирекции на машине будет привезен Марков, который уж встал с постели, но пока на воздух не выходит.

24-го состоится пленум Худполитсоветов всех московских театров (в Доме Союзов), на котором стоит доклад о работе нашего совета и содоклад рабочей бригады, которая обследовала деятельность совета. Обследование выразилось в том, что три товарища присутствовали на последнем пленуме и после этого один из них пришел ко мне и просмотрел “дело совета”, т.е. входящие, исходящие и протоколы.

Больше всего у меня работы именно по совету: заседания, составление протоколов, рассылка повесток, бесконечные объяснения и разговоры с членами совета – личные и по телефону, устройство их на спектакли...

Всего хорошего, милый Владимир Иванович. Теперь уж действительно можно сказать – до скорого свиданья, правда?

188.

Москва, 19 января 1931 года

Милый Владимир Иванович!

Посылаю Вам деньги на 1-ю половину января и расчет. Расписку кассы взаимопомощи в получении 100 руб. приложу к сле дующему письму, т.к. казначей Коновалов болен, расписку официальную даст завтра-послезавтра. Прилагаю членскую книжку на Ваше имя в кооператив “Коммунар”. Понадобилось столько времени для включения Вас в о-во “Коммунар” потому, что по общему закону должны были бы взять с Вас 115 р. вступительных. И всем нашим персональным пенсионерам пришлось пройти несколько инстанций, чтоб доказать, что, находясь на службе, они все пользуются правом уплатить вступительный взнос, как пенсионеры, т.е. 5 руб.

Кроме того, прилагаю Вашу пенсионную книжку, которая может Вам понадобиться для представления в домоуправление при получении продовольственных карточек.

Сегодня звонили из протокольного отделения Наркоминдела с сообщением, что Вам, К.С. и Ольге Леон. были посланы приглашения (какие – не сказали) и что теперь дополнительно сообщается адрес: Спиридоновка, 17.

Итак, вчера был просмотр. Спектакль принимали хорошо, гром аплодисментов встретил появление Михайлова и комсомольцев во внезапно освещенной избе, когда кулаки идут убивать Михайлова. Так, помнится, в Америке в кино аплодируют из всех сил, когда торжествует герой, а злодей пойман и “отдает себя в руки правосудия”. Мне не нравится пьеса (вторую ее половину я смотрела во второй раз, и это кажется почти нестерпимым, вот когда ощущение от спектакля приближается к ощущению от “Взлета” и пьес подобного порядка). Хорошо играет Добронравов, но во многом повторяет образ из “Взлета”1 как играют остальные – даже не вспомнишь, просто неинтересно. Хмелев бьется беспомощно в роли, недовольный автором, своим местом в спектакле, отсутствием режиссерской помощи. Режиссера в спектакле, по-моему, совсем нет, т.е. нет лица у спектакля. Тарасова, Кедров – однообразны 2, мужики (Калинин, Новиков и др.) неинтересны, банальны... Да если перечислять, то про всех скажешь то же. Публику смешит Бендина, но ведь это дешевые штучки, не больше.

А уж обсуждение после показа – вот было от чего в отчаянье прийти. Хотя это и называлось обсуждение пьесы Худполитсоветом и Главреперткомом, но на самом деле оказалось рядом выступлений желающих из публики. Всем хотелось поговорить, высказаться (каждому давали 5 минут), но знания театра, сцены, драматургии никто не обнаружил. Весьма немногие обнаружили и глупое политическое понимание. Все свелось к тому, что часть выступавших говорила, что Михай лов сделал политическую ошибку, послав неподготовленного “европейца” Раевского с места в деревню, что Раевского надо лишить Ордена Красного Знамени, раз он оппортунист и отрицательный образ, что у партийца не может быть такой мещанки-жены, что партиец не может даже минуты две пострадать от разрыва с женой, что партизан Романов не похож на партизана, что стратегически Михайлов не должен был засесть с комсомольцами в избе, а должен был бы рассыпать цепь по деревне... Другие тут же возражали, что Мих. ошибки не допустил, т.к., вероятно, он закрывал прорыв в деревне и должен был послать любого партийца на работу, что ордена у Раевского отнимать не надо, а только надо не делать его профессором, что у партийцев очень часто, кто-то договорился – что почти всегда, – жены мещанки, что партизан не так уж плох, что рассыпать цепь было бы необдуманно, а именно надо было засесть в избе... и т.п. и т.п. Все одинаково признавали, что пьеса замечательная, что она открыла пути советской драматургии, что при наличии таких современных пьес зрителя не будет тянуть к классике, куда его тянет только от плохих современных пьес, что театру удалось, даже работая по своему методу, сделать политический спектакль, что громадное значение имеет появление на Большей сцене МХТ первой пьесы пролетарского драматурга.

Обсуждение длилось до половины 2-го, но очень ценных выступлений не принесло. Переделки и замечания Реперткома незначительны, предлагается выбросить рассказ Мокрины о сне и одну реплику Романова.

В ответном слове Киршон сначала сделал некий реверанс в сторону театра, отозвавшись лестно о работе актеров и театра вообще, но дальше об этом не поминал, а больше всего говорил о себе – и все в очень похвальных словах. Вообще он, кажется, в упоении от своей пьесы и объясняет успех только изумительными качествами пьесы. В заключении можно только сказать, что при видимом успехе спектакля у Реперткома и общественности я никогда не видела при сдаче спектакля такой нерадостности, понурости и пониженного настроения в самом театре, как в этом случае.

Судя по обращениям ко мне, много разговоров вызвало Ваше письмо к Киршону, которое тот всюду демонстрирует как некий мандат 3. В театре ни пьеса, ни автор не имеют успеха, и наши не могут понять, чем пленил он Вас. После получения Вашего письма, как уверяют злые языки, Киршон вообще пе рестал с кем бы то ни было считаться и не только вдвое больше стал вмешиваться в режиссуру, но и стал оспаривать задания Москвина и показывать актерам сам. Но ведь это не ново: режиссированием он занимается на репетициях довольно давно, и неизменно это вызывает протест актеров.

В театре, помимо ХПСовета, Реперткома, членов других ХПСоветов, подшефников и надшефников, были Ягода и Мессинг, которых привез Киршон, был с ними и Авербах, сестра которого замужем за Ягодой. Но на обсуждении Авербах не выступал.

Простите, что я в передаче вчерашнего вечера никак не могу быть объективна: мне так не нравится пьеса и спектакль, что я все не могу привыкнуть к мысли, что эта постановка вошла в репертуар, что за ней могут войти еще такие же слабые, поверхностные, претенциозные пьесы. И от этого у меня плохое настроение.

Милый Владимир Иванович, простите за такое неумное письмо.

Всего хорошего. Теперь уж – может быть – до скорого свиданья?

189.

Москва, 21 января 1931 года

Милый Владимир Иванович!

Посылаю Вам текст Первого, который Булгаков несколько задержал из-за всяких дел по “Утру памяти 1905 года”. Почему-то при этой работе Нина Ник. нервничала больше, чем когда-либо. Или просто я забыла, какова она при выпуске спектакля? Только всем доставалось, почему-то она и на меня покрикивала в случаях недовольства Булгаковым или Мих. Серг. И даже налетела вчера на Литовского, явившегося просмотреть спектакль по линии Главреперткома. Тут М.С., кажется, ее осадил, она даже поплакала, вечером они выяснили отношения, и теперь как будто все в порядке. С “Утром” в смысле просмотра вышла путаница. На 21-е был назначен просмотр Реперткомом и ХПСоветом. Но 19-го оказалось, что Литовский может прийти только 20-го, а 21-го читает доклад на пленуме Всероскомдрама. Так как вызвать весь ХПСовет на 20-е нельзя было успеть, то вызвали только председателя совета, председателя реп. комиссии и ту “тройку”, которую совет выделил для про ведения политической линии при составлении программы. После репетиции (программа признана составленной более в сторону эсеровско-либеральной, “гапоновской” линии, а не в сторону линии большевистской революции, но, однако, вся полностью сохранена, с небольшими реперткомовскими поправками в отдельных фразах и кусках; да, еще признано, что в программе нет единого стержня, но М.С. не принял этот упрек и парировал его указанием, что театр составил было свою программу, но ХПСовет ее частично отвел, специально выдвинул “тройку” – и вот результат!), Так вот, после репетиции выяснилось, что монтировочно она ужасно грязна и необходима рабочая репетиция 21-го. Тогда, согласовав вопрос с Реперткомом и представителями совета, мы разослали остальным членам совета телеграммы с извещением, что смотреть они будут непосредственно в день постановки “Утра”, т.е. 22-го.

Говорил ли Вам вчера М.С. при свидании, что на вечер у нас назначено экстренное заседание худ. совещания для слушания новой пьесы Афиногенова (автора “Чудака”) “Страх”. Чтение это состоялось и было на редкость хорошим по всей атмосфере. Пьеса всем настолько понравилась (были: Леонидов, Москвин, Сахновский, Горчаков, Телешева, Баталов, Кедров, Марков, отсутствовали только занятые в спектаклях), что ее и не обсуждали. Конечно, в ней есть свои недостатки, но, вероятно, поправимые. Вообще же впечатление изумительное. Леонидов был в полнейшем восторге, тотчас же отправился за кулисы, там рассказывал, всем говорил, что у него такое же чувство, как в светлый праздник. Тотчас же после чтения, видя общий интерес к пьесе и предчувствуя, что моментально все это разнесется по театру, М.С. попросил Афиногенова прочесть всему театру пьесу 22-го, после “Утра”, в 4 часа. Кроме того, М.С. взял с Афиногенова слово, что пьесу он уж не будет читать во 2-м МХТ, с которым его связывают нити после “Чудака”. Автору был приятен, конечно, оказанный ему прием и, несмотря, может быть, даже на данные 2-му МХТ обещания, ему приятнее, конечно, отдать пьесу нам.

Я сохранила для Вас список действующих лиц, по которому Вы можете судить о среде, в которой развивается действие. Ни одной народной сцены, действующие лица ограничены указанным в списке количеством. Роли замечательные у всех, женская, пожалуй, самая замечательная – Клары, 60-летней женщины-партийки. У нее есть такой монолог, что театр будет реветь от восторга, наш советский зритель, конечно. Так как Афиногенов в эти дни еще читает ее у Луначарского и, возможно, у других партийных товарищей, а с 25-го, кажется, начинает быть сильно занят (как будто в РАПП), я надеюсь, что получу у него пьесу для Вас именно к 25-му. Во всяком случае, я завтра с ним об этом переговорю на чтении. М.С. был страшно доволен таким успехом своего друга и товарища по работе в “Советском театре”1. Настроение у всех было действительно праздничное, приподнятое. Как то Вам понравится?

Вот что я хотела Вам непременно сегодня рассказать, а засим – спокойной ночи! Будьте здоровы и благополучны, милый Владимир Иванович, и приходите поскорей к нам.

190.

24/I 31

Милый Владимир Иванович!

Посылаю Вам вместе с пришедшей телеграммой утвержденный пленумом ХПСовета план работ лит. реп. нашей комиссии. Давно должна была это сделать, недели полторы тому назад, но у меня растащили все экземпляры и не было времени снять копию с единственного бывшего у меня подлинника. Сегодня наконец переписала.

Мне страшно интересно, как Вы отнеслись к пьесе Афиногенова. На чтении труппе 22-го числа она имела громадный успех и сейчас занимает все умы.

Новости у нас только в области замен и отмен: сегодня из-за Хмелева и отчасти Тарасовой отменили репетицию “Хлеба”, 27-го меняем из-за О. Леон., которой все же лучше, “Вишневый сад” на “Дно”.

И еще мне интересно: понравились ли Вам черновики Первого? И если нет, то что же не нравится? Вы представляете себе нетерпение режиссуры по этому поводу?

Всего хорошего, милый Владимир Иванович. Крепко жму Вашу руку.

191.

Москва, 28 января 1931 года

Милый Владимир Иванович!

Сегодня с часу дня были прекращены все репетиции, т.к. у нас сегодня происходили выборы в Моссовет. Выбирали мы вместе со 2-м МХТ, “Синей блузой”, Центральной театральной кассой и еще какими-то организациями, сокращенные названия которых мне ничего не сказали, равно как и моим соседям. От нас выбраны: в члены Моссовета наш зав. бутаф. Саврасов, кандидат к нему – от другой организации. В члены Райсовета два чужих кандидата (один от МХТ 2-го, другой от “Синей блузы”) и кандидатом к ним – наша актриса Петрова.

На 31-е назначена в Худполитсовете читка и решение по пьесе Афиногенова. М.С. решил сделать это до своего отъезда в Ленинград, чтоб, во-первых, закрепить за театром пьесу и, во-вторых, чтоб лично провести заседание совета, выступая от имени театра.

О премьере “Хлеба” Вам все рассказала Ек. Ник. Премьера была достаточно серая, хотя Киршон и уверял, что будет много его партийных друзей. Из правительства был только Бубнов с женой. Им обоим пьеса не понравилась, хвалили исполнение – Добронравова, Кедрова больше других.

Была я на генеральной “Руслана” в Большом. Чрезвычайно красочная постановка, интересный художник (Петр Соколов, ленинградский). Работа Смолича, особенно в условиях и традициях Большого театра, велика и интересна, но главное – в области внешности спектакля.

Опера поставлена как древнее русское игрище: разыгрывается миф о земле (Людмила), морозе (Черномор) и солнце (Руслан). И все персонажи оперы – это актеры, играющие на игрище, а зрители – хор и балет, начинающие оперу общим радостным праздником и им же кончающие. В остальное время хор принимает участие в спектакле изредка – или пением (напр., хор поет за голову), или ритмичным движением. В самом же действии принимают участие кроме персонажей несколько юношей и девушек, являющихся как бы помощниками актеров во время игрища: они одевают актеров, приносят и уносят необходимые предметы... Очень красивы и просты декорации и костюмы, особенно у балета. Спектакль, вероятно, будет иметь очень большой успех. Интересна следующая работа Смолича в Большом театре – “Пиковая дама”, которую только на зрелище сделать нельзя.

Милый Владимир Иванович, а Вы не забыли ли как-то ответить Марусе Кнебель на ее подарок. Или Вы это сделали помимо меня? И еще позвольте Вам задать вопрос, который время от времени задает мне Дорохин: не подписали ли Вы уже для него те фотографии, которые я Вам уж давно переслала с его просьбой об автографе. Я вижу, что он ждет эту надпись на Вашей карточке с самым искренним волнением и нетерпением.

Сегодня в письме от моего отца упоминается о неожиданной смерти Анны Павловой. Может быть, это было и в наших газетах, а я проглядела?

Всего хорошего, милый Владимир Иванович. Я уж не спрашиваю, когда Вы приедете к нам. Может быть, завтра скажете об этом Мих. Сергеевичу?

192.

Москва, 1 февраля 1931 года

Милый Владимир Иванович!

Посылаю Вам газеты, в которых было о рапповском совещании, и кроме того, на случай, последние два номера “Рабиса” и “Советского искусства”, которое сейчас заменило газету “Рабочий и искусство”. Как это ни странно, но мы в театре не получаем ни одного номера того журнала “Советский театр”, о котором Вы вчера говорили. Я несколько раз говорила Никитину, что необходимо этот журнал выписать или дать распоряжение покупать, он отвечает: “Да, да” – и дальше никакого движения. Он считал, что М.С., работая в редколлегии этого журнала, знает об его содержании, а остальное ему, видимо, неважно. Но самое забавное в том, что и М.С. почти ничего о журнале не знает и собирался поставить вопрос о необходимости присылки ему каждого выходящего номера. Сегодня я отдам распоряжение, чтоб для Вас покупали выходящие журналы и поискали бы прежние номера, хотя сомневаюсь, чтоб могли их найти для покупки, журнал этот расходится страшно быстро, а тираж его, кажется, невелик.

Вчера в Худполитсовете читали “Страх”. В результате прений пьесу приняли, даже единогласно, но энтузиазма в обсуждении не было. Несколько представителей раб. части указывали на непонятность ее для рабочего зрителя, главным же моментом опасений всех высказывавшихся было выступление Бородина, его доклад, который признан настолько сильным, что должен оставить в душе зрителя самое глубокое впечатление. А так как это являлось бы пропагандой вреднейшей идеи, то Бородина надо разбить наголову. Выступление же Клары признано бледным и не разбивающим доводы Бородина. Тут последовал ряд предложений: усилить выступление Клары примерами бесстрашия из современности (гражданская война, борьба пролетариата на Западе), подкрепить ее выступление научным выступлением Боброва, и т.п. С последним автор никак не согласился, в отношении же современных примеров обещал подумать и предложил ввести такой пример перед самой премьерой, взяв его из самых последних известий о международной пролетарской борьбе. Художественно-драматургические достоинства пьесы признаны и отмечены некоторыми, но, судя по тому, как принимали отдельные места, ясно, что пьеса в чтении далеко не всеми понята и оценена. Было отмечено, что при ярких образах старого революционного поколения (Клара) и нарождающегося (Наташа, которую некоторые члены совета нашли слишком серьезной для ребенка 12 лет), представители нашей современности (Елена, Кимбаев) очень неярки, половинчаты, неустойчивы. Афиногенов в своем ответном слове указал, что на многие замечания есть ответ в прочитанном тексте пьесы, местами прошедший незамеченным при читке; но в исполнении все эти места обязательно дойдут. Вместе с тем он сказал, что не считает пьесу законченной и собирается работать над ней и дальше – и самостоятельно в процессе своей творческой мысли, и с театром, и с актерами в процессе их работы.

Вот примерно, по памяти, все, что я вчера отметила. Возможно, что при составлении протокола и перечитывании моих записей я найду еще дополнительно то, что нужно рассказать Вам о вчерашнем заседании.

Я не пишу о завтрашнем чествовании Кона (49-летний юбилей)1, Екатерина Николаевна Вам об этом расскажет.

До свидания, милый Владимир Иванович, всего хорошего.

193.

Москва, 28 апреля 1931 года

Милый Владимир Иванович!

Мих. Серг. просит послать Вам на прочтение проект его письма к Афиногенову. Ответ по этому поводу он будет ждать завтра.

Кроме того, по просьбе В.М.Никитина, посылаю Вам бумагу о М.А.Гремиславской, которую сочинил (вернее, списал с прежних) наш юрисконсульт. Хотя там стоит подпись одного М.С., Никитин решил просить Вас и К.С. подписать эту бумагу, но для этого сначала нужно Ваше утверждение текста. Причина подачи бумаги в том, что в юбилей театра Як. Ив. получил персональную пенсию, а Мар. Ал. нет 1. Так теперь хотят ей выхлопотать звание Героя Труда. Думаю, что это предприятие ненадежно, ведь не дали же до сих пор этого звания Титову.

Сегодня вечером в шестом часу я отправляюсь с группой наших актеров на ст. Люблино. Там будет играться “Гроза”. (Кажется, это тайная халтура, не проговоритесь, пожалуйста, М.С.) Я никогда не видела этого спектакля и давно уж сговаривалась с участниками, что поеду с ними куда-нибудь посмотреть постановку. Но зимой не хотелось, да и клубы, где игралась пьеса, были нехороши. А в Люблине, говорят, хороший клуб, езды туда только 20 минут, погода хорошая – я решила поехать.

Всего хорошего, милый Владимир Иванович! Какие славные солнечные дни стоят, правда?

194.

Ленинград, 2 июня 1931 года

Милый Владимир Иванович!

По привычке начала письмо словом “Москва”, хотя я очень реально чувствую, что я в Ленинграде, хотя бы потому, что чувствую себя очень одинокой.

Пишу Вам, сидя у окошка, выходящего на Итальянскую, на сквер, что против музея Александра III (кажется, ведь он так назывался, что-то у меня вдруг сомнение появилось, не называю ли я московский музей). Здесь находится наша контора. Это в Филармонии, где нам отвели две комнатки во 2-м и 3-м этажах. Во 2-м – репертуарная контора, в 3-м – все остальное, т.е. сюда заходит М.С., здесь бывают Никитин, Федя и все нуждающиеся в разных справках и удостоверениях. Здесь же до 7-го будет сидеть Ванда Мар., а после 7-го перейдет в помещение здешней кассы. Адрес этого помещения – Михайловская, 2, подъезд 1 с Итальянской.

Старики наши, некоторые середняки, М.С. с женой поселились в “Европейской”. Некоторые актеры, Никитин, Ванда – в “Октябрьской” (быв. “Северной”), большинство же – на частных квартирах. Федя снял мне комнату на Фонтанке у Аничкова дворца. Комната приятная, окна выходят на Фонтанку – даже такая речушка перед глазами приятна. В комнате множество книг, гравюры и фарфор на стенах, камин – в теперешнее время – только для декорации. Старинная мебель, старинная посуда к завтраку и ужину.

С едой здесь будет трудно. Обедать в “Европейской” или “Октябрьской” очень дорого, в Домах культуры – далеко, невкусно и грязновато, примерно так, как бывает теперь в дни плохих обедов у нас в театре. Мне показалось так неприятно вчера за обедом в Выборгском доме (в Нарвском, говорят, еще хуже), что я решила лучше жить без обеда, питаться бутербродами и чаем, чем ездить обедать в Дома культуры. Я думаю, что в центральных столовках, на Невском и прилегающих улицах, во всяком случае, не может быть хуже, чем в Домах культуры – какой же смысл тогда ездить так далеко!

Это – наш быт. А теперь о спектакле. Вчера я смотрела “Воскресение” в Нарвском доме. Может быть, потому, что все мне заранее говорили, что декорация выглядит убого, мне показалось, что не так уж это безнадежно плохо. Конечно, по сравнению с Москвой это очень неважно. К тому же были какие-то неясности с номерами поворотов круга, теперь это будет налажено, я только что писала расписание поворотов, чтоб рабочие четко ставили на установленные номера.

Театр был переполнен. Этот спектакль был продан Путиловскому заводу, но публика была явно приезжая из центра. Слушали очень внимательно, очень. Много аплодировали после “Кабинета Нехлюдова”, “Богослужения”, второго свидания с Катюшей, “Деревни”, “Графини”, “Матрены”. Принимали хорошо “Суд” – хотя больше по линии комической: присяжных, священника, прокурора, слова Вас. Ив. о судьях. Ужасно досадная вышла накладка в “Суде”: Вас. Ив. забыл выйти перед ре чью Бреве и пропустил слова о прокуроре, отчего его речь, конечно, не могла быть принята так, как это бывает, когда Вас. Ив. сначала ехидно скажет о “глупости прокурора”.

Мне, знающей московский спектакль, недоставало белого занавеса, ведь здесь всякий раз дают обычный раздвижной занавес. Потом, здесь сцена имеет больший просцениум, затем помещение оркестра, так что положение Вас. Ив. не так интимно. И тот момент, когда Вас. Ив. переходит в зрительный зал, такой всегда волнительный, здесь пришлось выпустить: Вас. Ив. говорил рассказ о “страшной ночи для Катюши” с того же места, откуда говорил все – с просцениума. И лестничек этих интимных, что у нас, на которых он усаживается в “Суде”, тут нет. Т.е. лестнички такие есть, но они так далеки от сцены, что их нельзя было использовать. Вас. Ив. усаживался на лестничку справа, но идущую не вниз, в зрительный зал, а вверх – к ложам, построенным в стиле американских театров уступами по обеим сторонам зала. Лестница эта отрывается от сцены, у меня не было чувства самой живой связи Чтеца с действием на сцене, он как-то на время сидения на этой оторванной лестнице выпадал из общего действия. Может быть, это субъективное впечатление.

Все играли очень хорошо, только, как мне сказали, Грибунин страшно волновался. Ольга Леон. с трудом справлялась с кашлем, все время она откашливалась почему-то.

Спектакли здесь начинаются в 8 час., а вчера начали еще с опозданием минут на 10–15, да перемены против московских дали 20 минут лишку, так что спектакль кончили 5 минут второго. Только этим я объясняю, что занавес давали на дружные и сильные аплодисменты только 3 раза – все-таки публике пришлось торопиться на последние трамваи.

Мы добираемся на спектакли и со спектаклей на специальных автобусах. Стоянка их у Публичной библиотеки со стороны Екатерининского сквера. Один идет в Нарвский, другой в Выборгский дом, в 6.30 вечера. На автобусе езды до Нарвского – наиболее отдаленного – 15 минут. Обратно участников спектакля привозят тоже к Публичной библиотеке. В общем, попали мы в центр в три четверти 2-го. Это, конечно, утомительно, такое позднее возвращение. Ведь многие еще от библиотеки должны добираться довольно далеко.

Сегодня я поеду в Выборгский дом смотреть “Нашу молодость”. Она вчера прошла с хорошим успехом. Спектакль этот ведь уж игрался здесь, так что в смысле налаживания его все было довольно просто 1.

Как говорят, самый большой интерес проявляется к “Воскресению” и “Вишневому саду”, слабо идет “Хлеб”, это тоже подтверждение тому, что публика в большинстве не окраинная, а из центра, та, которая уж посмотрела “Хлеб” в Драматическом 2.

Многие наши 31-го смотрели премьеру “Страха”3. Все в один голос говорят, что спектакль скучный, хотя за немногими исключениями актерски исполняется хорошо. Я видела Афиногенова, который мне сказал, что успех был хороший, но играют так, что МХТ сыграет раз в 5 лучше, а это Афиногенова и радует – именно, что МХТ сыграет лучше. Марков мне сказал, что в здешнем спектакле все образы и положения до того снижены, что ему даже страшно стало: а не ошиблись ли мы в пьесе, действительно так ли она крупна и глубока, как показалось. Я ему посоветовала не поддаваться таким настроением, а вспомнить, что такое наш театр и что – остальные.

Погода здесь переменчива – довольно тепло, бывает солнце, потом небо хмурится, перепадает дождик. Ветрено.

Конечно, в день приезда видела с Качаловым Зарудного, который просил передать Вам и Екатерине Николаевне его сердечный привет. К Ол. Ап. не успела съездить, поеду завтра: пришлось налаживать жизнь дома и в конторе, а тут еще у репертуарных барышень сломалась машинка и мне приходится писать их работу, т.к. их к своей машинке не подпускаю: доломают и мою, я их знаю!!

Милый Владимир Иванович, всего хорошего. Будьте здоровы и радостны. Кланяйтесь от меня, пожалуйста, Екатерине Николаевне.

Про Бродского помню и напишу ему 4.

195.

Ленинград, 5 июня 1931 г.

Письмо № 2

Милый Владимир Иванович!

Третьего дня я была у Ольги Апол., отнесла ей те авторские (500 р.), которые я получила в Москве, и 30 руб., которые вернули на Ваше имя переводом (помните?); они ведь были в свое время отправлены Мих. Львовичу тоже из авторских 1. Ольгу Апол. я нашла в подавленном душевном состоянии, но физически довольно бодрой. Во всяком случае, она ходит по комна там, изредка (с помощью сопровождающих, из-за плохого зрения – катаракт на обоих глазах) выходит на прогулку, тоскует одна и потому всячески ищет общества, приглашая к себе кого-либо из знакомых. Из театральных у нее пока была только Коренева. Ол. Ап. ищет путей, как помочь Мих. Льв., который направлен в гор. Киренск (ок. 1 000 верст от Иркутска), и сказала мне, что написала письмо Ольге Леон., прося ее помощи и совета. Она хочет просить заступничества у Ал. Макс., который знал хорошо Льва Берн. Ол. Ап. спросила меня, не говорили ли Вы мне о деньгах (по ее расчетам 352 руб.), которые Вы, по просьбе Серг. Льв., должны были ей передать. Она ждала, что я их привезу. Ей хочется выяснить свои финансовые дела, т.к. следующие ее получения будут очень не скоро, вероятно, это будут авторские в предстоящем сезоне, которые получить придется примерно в ноябре – декабре. Да, Ольга Ап. говорила мне, что у нее есть какие-то расчеты с Вами за кофе, так что фактически, по ее мнению, ей надо получить от Вас 300 руб. Она очень мрачно смотрит на свое материальное будущее, т.к. помимо содержания себя, она должна еще посылать ежемесячно Мих. Льв. Для этой цели она уже продала рояль за 1 400 руб. Я рассчитываю, что она получит еще небольшую сумму из Всероскомдрама – авторские в расчет за прошедший сезон.

Здесь настала такая холодная погода, что мы все приходим в отчаяние. И страшно завидуем предусмотрительным людям, тем, которые захватили с собой драповые пальто, теплые фуфайки и т.п. Вчера, напр., было 2 градуса выше нуля (а впечатление такое, что при ветре – 2 гр. ниже нуля). В результате ли погоды, или от других причин уже двое больных: Калинин и Монахова, у которой вчера вскочила температура до 39 с лишним.

Наладить жизнь здесь вообще оказалось все же трудновато: обеды в Домах культуры отвратительны, в “Европейской” страшно дороги, а больше обедать негде. Я решила, что лучше всего так: дня три не обедать, а попивать чай с булкой, а на четвертый – обедать в “Европейской”. С завтраками и ужинами тоже не просто: или покупать еду в дорогих магазинах, или выдерживать очередь, подчас почти свалку, в закулисном буфете Нарвского дома, где бывают иногда очень недурные и сравнительно недорогие бутерброды.

Спектакли проходят благополучно: 2-го я ездила в Выборгский дом смотреть “Молодость”. Она прошла хорошо, публика внимательно слушала, много смеялась, дружно вызывала актеров. 3-го я в Нарвском смотрела “Бронепоезд” (отдельные сцены). Спектакль внешне как будто имел успех, публика аплодировала в “Колокольне” на слово “Ленин”, принимала все шуточки и словечки Баталова 2 и мужиков, но у всех нас, смотревших (Судаков, Марков, Калужский), осталось самое тяжелое впечатление. Актеры играют только внешний рисунок, идут по линии наименьшего сопротивления, добывая смешки у публики самыми напористыми приемами, ни один кусок не играется по существу, и поэтому совсем ушло из спектакля то, ради чего пьеса была поставлена и чем она взяла в свое время зрителя. И впечатление такое, что никакими силами уж нельзя добиться другого самочувствия у участников спектакля, что спектакль уж отыгрался и его надо снять.

В тот же день, 3-го, в Выборгском доме шел в первый раз “Дядюшкин сон”, на который поехали М.С. и Сахновский (мы здесь ежедневно распределяем выезды на тот или другой спектакль). Там спектакль шел блестяще, Ол. Леон. была в редком ударе. Занавес давали 7 раз – это до сих пор максимальное количество занавесов, т.к. обычно публика аплодирует (правда, всегда очень дружно) на 2–3 занавеса, а потом мирно расходится. (Думаю, что непоказательно количество занавесов только в “Воскресении”, спектакль кончается так поздно, что публика поневоле торопится.)

Вчера у меня и у М.С. был первый в Ленинграде выходной день; я пошла вечером на “Страх”, а М.С. все же поехал на “Молодость” и стал свидетелем большой накладки: в условленное время не пришел автобус, который должен был отвезти участников спектакля “Молодости”. Актеры ждали-ждали, надеясь, что это случайная задержка, но автобуса все не было, и наконец все участники решили ехать на трамвае, приехали в театр без десяти восемь, спектакль начали с опозданием на 20 минут (8 ч. 20 м.). Конечно, волнений было пережито много.

Из курьезов нашей жизни: при размещении багажа в Выборгском доме пропал костюм Ольги Леон. из “Дяд. сна” – зеленый с горностаем. Оказалось, что его украл театральный пожарный, который был быстро уличен, а костюм найден. Такое быстрое разрешение этого дела объяснилось только тем, что на пожарного этого были подозрения еще во время мейерхольдовских гастролей, так что при краже розыск был произведен тотчас же у него.

Милый Владимир Иванович, скажите, пожалуйста, Рипси, чтоб она дала нам телеграмму о дне Вашего выезда тотчас же, как только он выяснится. Меня все спрашивают, М.С. в первую очередь.

О “Страхе” я Вам не пишу подробно, т.к. знаю, что Вам уже писали об этом Марков и М.С. Могу сказать только, что в первую очередь погубил спектакль художник Акимов. Ему можно было бы сказать те же слова, которые говорит в первой картине Клара Валентине при осмотре ее статуи. Я не знаю наизусть этих слов, Афиногенов вписал их позднее, я их впервые услышала вчера на спектакле, и тотчас же сказала Судакову, что вот эпиграф к произведению Акимова. Примерно это так: “Знаешь, Валя, как надо лепить? Просто, понятно. Вот выйди в поле, там все ясно и просто – рожь, небо, березка. Ты лепишь для того, чтоб рабочие смотрели на твою статую, надо, чтоб она будила мысль и чувство; твоя статуя не разбудит ни мысли, ни чувства, разве на пять минут удивление”. Вчера я лучше помнила эти слова – ну, просто для Акимова написал Афиногенов. Не понравились мне ни актеры, не нашедшие для своих образов настоящих глубоких черт (кроме Корчагиной, особенно приятной “бытовой” Клары – на кафедре ей недостало пафоса, и Рашевской – очень искренней и серьезной Елены; еще хорошо играет кто-то, не знаю, старика Захарова), ни зрительный зал, который принимает пьесу как комедию и жадно ловит всякий смешной, даже чуть смешноватый момент, чтоб захохотать и похлопать.

Милый Владимир Иванович, посылаю это письмо с В.Баталовым, он едет сегодня в Москву. Не могу его больше задерживать, он должен сейчас уйти.

Желаю Вам и Екатерине Николаевне всего хорошего – сил, здоровья, радостных сборов, хорошего переезда, тепла, солнца.

196.

Ленинград, 7 июня 1931 года

Письмо № 3

Милый Владимир Иванович!

Л.М.Леонидов просил меня переслать Вам рецензию о “Страхе” в Александринке, помещенную в здешней “Правде”. Он считает, что в ней высказаны мысли, которые надо принять во внимание при работе над пьесой у нас. Кроме того, посы лаю Вам заметки о “Страхе” из “Рабочего и театра”. Я их не успела прочесть (и сейчас не смогу, т.к. тороплюсь закончить письмо к своевременной отправке спешной почтой), но, может быть, и там есть что-нибудь интересное.

Рецензиям в здешних газетах, видимо, отдается малое внимание. О “Страхе” – постановке очень заметной, как говорят, – рецензия появилась только через неделю после премьеры. Ничего нет удивительного в том, что о наших спектаклях вообще нет отзыва.

За то время прошли премьерами еще “Вишневый сад”, “Квадратура” и “Реклама”. Я смотрела первые две. “Вишневый сад” имел очень большой успех, и вполне заслуженный. Спектакль шел прекрасно. Я сидела в зрительном зале и думала о том, какую силу имеет этот спектакль только потому, что он был написан таким драматургом и поставлен такими режиссерами! “Квадратура” прошла довольно вяло, понижала главным образом Бендина, бывшая не в настроении, вероятно, уже недомогавшая, а теперь уж свалившаяся настолько, что сегодня не играет даже в премьере “Хлеба”. Ливанов тоже не был так заразителен, как он может быть 1. Про “Рекламу” слышала, что она имела хороший успех и прошла хорошо, без накладок.

Мне кажется, что в пониженном настроении нашей молодежи и середняков большую роль играет трудность жизни – главным образом трудность наладить свои завтраки, обеды, ужины... Все здесь чрезвычайно дорого, не только нет уж надежд прикопить что-то на лето, но уж некоторые начинают беспокоиться, хватит ли денег вообще. Несколько спасает то, что по вечерам в Домах культуры во время спектакля есть в буфете какие-то легкие закуски – копченая рыба, вареное мясо или бутерброды. Но сытно пообедать – это трудно: в том или другом ресторане самый ограниченный обед должен обойтись в 3.50–4.50, а для многих – это весь оклад их командировочных денег. Старики наши очень довольны своим устройством – у них прекрасные комнаты в “Европейской”, с отдельными ванными, управляющий гостиницей Глинский (Ваш быв. администратор) проявляет к ним максимум заботливости и внимания, материальное их положение позволяет им не рассчитывать рубля и питаться в ресторане гостиницы.

Ершов немного отошел. Он уж опять было стал киснуть, сыграв два “Воскресения” и два “Вишневых сада”, устал немного, но теперь у него перерыв в 6 дней и он надеется снова набраться сил 2.

Занятия с Ливановым по Нехлюдову были несколько раз, но, вероятно, эта работа надолго 3. Относительно Орлова в “Страхе” я говорила Калужскому и Судакову, но будет ли Судаков заниматься здесь с Орловым – не знаю 4.

Милый Владимир Иванович, жду ужасно, что перед отъездом Вы все-таки черкнете хоть две строчки на прощанье. Мой адрес – Фонтанка, 39, кв. 6. Мих. Серг. – “Европейская”, комн. 78.

Всего хорошего, милый Владимир Иванович, желаю Вам сил и хорошего настроения. Екатерину Николаевну нежно целую.

197.

Ленинград, 10 июня 1931 года

Письмо № 4

Милый Владимир Иванович!

Сегодня М.С. мне сказал, что получил от Вас большое письмо, – и все. Я спросила, что Вы пишете. Он сказал – обо всех делах. Вы представляете, как я позавидовала М.С-чу, что он получил письмо.

Жизнь наша течет без всякого энтузиазма. Актеры ноют от безденежья (перед отъездом из Москвы выплатили часть командировочных и квартирных на Ленинград, но большинству ведь пришлось оставить деньги семье в Москве, так что сюда все приехали с небольшими запасами, а жизнь очень дорога), от холодной погоды (вчера было барометр пошел вверх, выглянуло солнце, а сегодня опять холод и дождь), от усталости к концу сезона. Но, вероятно, не было бы усталости, если б были деньги и жизнь – комната, питание – были приятны и легко доступны. В смысле устройства очень довольны старики, которые все живут в прекрасных комнатах типа американских, с отдельными ванными.

Ура, ура, ура! Сейчас мне дали письмо от Вас. Я так сияю, что М.С., кажется, не может удержать слегка насмешливой улыбки! По-моему, он думает – вот сумасшедшая! Я рада, я счастлива, милый Владимир Иванович, это такая, как говорят теперь, “зарядка” – читать, помнить, думать об этом письме! Спасибо, спасибо! И две колоды карт! Это ужасно весело и смешно! Я поеду в Тамбовскую губ. в июле и буду вечером раскладывать пасьянс. Мне сейчас так хорошо и радостно!

Да, так о “стариках”: Вишневский не устает восторгаться своим санаторным житьем, выписал сюда сына, тот приедет на днях, потом, кажется, и девочка приедет. “Грибуша” скучает, чувствует себя инвалидом, с горестью думает о том, что пришлось отдать последнюю свою роль – Курослепова 1, живет он тихо, навещает соседей, конечно, совсем не пьет, даже не хочется ему пить. У меня вчера был выходной день и с четвертого часа я проводила время в “Европейской”, в “проезде Художественного театра”, как говорят наши “старики”: почти все они живут в одном коридорчике: № 303, 305, 309, 310, 312, 315, 321 – все наши. Возможно, что и еще есть номера, занятые нашими, но я их не помню наизусть, это я Вам перечислила Книппер, Кореневу, Вишневского, Шевченко, Москвина, Грибунина, Качалова, а там еще поселились Леонидов, Тарасова, Изралевский... Калужские, М.С., М.П.Николаева – живут в других этажах. В Европейской же жили Добронравов и Ершов, но теперь уехали на частную квартиру. В “Октябрьской” (быв. Северной) гостинице живут Никитин, Ванда Мар., Сахновский, кто-то из молодых; последние разъезжаются по частным комнатам.

Вчера вечером мы с Лид. Мих. отправились слушать в Михайловском “Богему”2. Нельзя поверить, что в наше время еще может процветать в почти столице такой закоренелый оперный штамп: как много лет тому назад, актеры поют только у рампы, не сводя глаз с дирижера, каждый поет сам по себе, никак не связывая себя с партнером. Словом, Вы сразу представите себе весь спектакль, если я Вам скажу, что ни тени того, что сейчас сделано в этой области – даже не драматизации, а просто “осмысленного” пения в спектакле нет. А у тенора (фамилия его Гарт) совсем недурной голос. Приятным, вдумчивым, серьезным актером оказался тот, который пел Колена, но фамилию его я не запомнила: в начале спектакля я не приметила его качеств, а к последнему акту, где он хорошо показал себя, я уж потеряла программу.

Капельдинер, который принимал у нас верхнее платье, оказался старым служащим театра, помнит Вас, К.С., Вишневского, Румянцева, помнит толпы народа, стоявшие перед театром во время гастролей МХТ, помнит бешеный успех театра.

Наши спектакли? Они идут сравнительно благополучно. Сравнительно – потому что в них отсутствует гастрольный подъем, приподнятость актера перед новым зрителем. Они будничны, как обычные наши московские спектакли.

Неоспоримый успех имеют “Дядюшкин сон”, “Реклама” (против которой, как говорят, сначала совет Выборгского дома хотел протестовать по идеологическим соображениям). Из спектаклей Большой сцены идут с успехом “Воскресение” (говорят, что о нем много говорят в городе), “Вишневый сад”. “Бронепоезд” имел тихий успех, наши говорят – еще и потому, что играл Шульга, а это ужасно понижает весь тон спектакля. Я думаю, что дело тут не только в Шульге, хотя, конечно, от него многое идет. Евг. Вас. мне сказал, что он будет просить Ершова (который себя чувствует значительно лучше) сыграть хотя бы один “Бронепоезд” – первый в Выборгском 3.

Про “Хлеб” мне показалось, что на премьере успех был недостаточно громкий только потому, что публики было мало, но присутствовавшему количеству спектакль понравился. Потом же я слышала, что будто бы спектакль не особенно нравился и что даже режиссера Больш. драматического театра, ставившего здесь “Хлеб”, на следующий после нашей премьеры день актеры Драм. театра встретили овацией и качали. До такой степени не понравился им наш спектакль и до такой степени показалась их постановка выше. А у нас в Москве говорили, что режиссер Драм. театра (его фамилия Люце) поставил “Хлеб” очень плохо, что спектакль провалился. На премьере “Хлеба” из 1 800 мест было продано 800; вчера, говорят, было продано 1 300–1 400.

Здешняя организация (Дома культуры) всячески хочет уговорить нас заменить спектакли “Хлеба” другими, старыми постановками МХТ, но М.С. считает это большой политической и художественной ошибкой и не соглашается. Он даже телеграфировал о такой тенденции здешней организации Киршону.

Дело распределения билетов здесь, по-моему, поставлено недостаточно хорошо: здешняя администрация уверяет, что часто пустые места объясняются тем, что весь зал продан какому-либо заводу, от себя посылает 100–200 бесплатных билетов своим подшефным, а подшефные не приходят на спектакль. Но наряду с этим я знаю такой случай, когда сидевшие за нашим Никитиным в зале люди, поняв, что он имеет отношение к театру, спросили, как можно получить билет на спектакль МХТ. Им пришлось купить у барышника. А в то же время в этот вечер в кассе оставались непроданными 300 мест. Организация в свое время объявила спектакли закрытыми, целевыми, проданными, а потом, получив возврат билетов, нигде не объявила о продаже остатков билетов через кассу Дома культуры.

Очень плохо обстоит дело с утренниками. Вчера (первый утренник) “Нашу молодость” в Выборгском доме начали при 27 зрителях в зале с 2 000 мест. Мне сказал электротехник, что они точно подсчитали количество зрителей. Потом постепенно публики собралось немного больше, т.к. открыли доступ всем гулявшим в саду. Говорят, утренники все будут слабо посещаться. Оказывается, здесь на большинстве предприятий выходные дни 5, 10 и т.д., и будто Никитину об этом говорил представитель Домов культуры, но тот ответил, что ничего сделать нельзя и мы не можем делать репертуар в зависимости от этих соображений. А Женя Калужский об этих общих выходных днях узнал только здесь и говорит, что, конечно, можно было бы хотя бы стараться приноровить утренники к ним. Ужасно же для актеров играть при пустом зале. Говорят, эхо отдавалось раза по три...

Но, несмотря на такие неудачи с утренниками и недоборы по “Хлебу”, пригласившая нас организация наживает на нас деньги и не огорчается, что не наживает еще больше. Все их усилия сводятся, пожалуй, только к тому, чтоб освободиться по возможности от спектаклей “Хлеба”, заменить их другими. В этом смысле им случайно повезло. К нам обратился быв. Путиловский завод (теперь “Красный путиловец”) с просьбой дать им спектакль “Хлеб”, который они берут в ознаменование выполнения своего пятилетнего плана в 21/2 года и выпуска какого-то юбилейного (125-ти тысячного) трактора. Но так как по репертуару у нас никак нельзя дать лишний “Хлеб”, то Дома культуры предложили такую комбинацию: они уступают путиловцам спектакль “Хлеб” 12 июня, отменяя его для своей публики и предлагая купившим на него билеты или вернуть их в кассу или обменять на спектакль 18-го, тоже “Хлеб”. Домам же культуры взамен этого спектакля, 12-го, мы должны дать 27 июня в Нарвском доме “Дяд. сон”. В этот день у нас там спектакля не должно было быть по репертуару, т.к. мы играем в этот день в Выборгском доме “Врата” и в Клубе им. Володарского “На дне”. А теперь будут три параллельных спектакля, прибавится “Дяд. сон”.

Нашла у себя в столе книжечку о “Страхе”, вероятно, оставил ее Пав. Алекс. Решила ее послать Вам, может быть, захотите посмотреть.

Только что пришел зав Выборгским домом и сказал, что на вчерашний утренник “Молодости” было разослано 1 600 бесплатных мест, а в итоге в зрительном зале было 170 человек. Никак не соберешь публики на утренник, говорит он.

Милый Владимир Иванович, надо кончать письмо, время подходит отправить его на почту. Я надеюсь успеть еще написать Вам на прощанье в Москву. Если ж не удастся, вероятно, письмо мое Вас встретит в Берлине.

Всего, всего хорошего, милый Владимир Иванович, будьте здоровы, радостны, мне так хочется, чтоб Вы радостно собрались в дорогу, с приятностью поехали, хорошо отдохнули.

Екатерину Николаевну, мою милую, дорогую, крепко целую и благодарю за привет.

То, что Вы написали Тарасовой об Елене 4, как раз то, на чем играет в Александринке Рашевская. И Добронравов, и Судаков, сидевшие рядом со мной в ложе на “Страхе”, говорили, что вот этого серьеза у Тарасовой не хватает и что так Тарасовой не сыграть!

198.

Ленинград, 15 июня 1931 г.

Письмо № 5

Милый Владимир Иванович!

Пишу Вам на всякий случай еще в Москву, т.к. М.С. привез известие, что 14-го Вы выезжаете и что день Вашего отъезда в дальнейшем пока не определен. Посылаю письмо на театр с тем расчетом, что если Вы уехали, Рипси перешлет письмо в Берлин.

Какая досада, что произошла задержка с Вашим отъездом. Я бесилась, слушая рассказ М.С.

Все-таки до чего несерьезно дают заверения и обещания! А к ним ведь нельзя относиться иначе, как с полной верой.

Я надеюсь, что буду знать от М.С. о дальнейших Ваших делах и планах, вероятно, Вы напишете или телеграфируете ему.

М.С. приехал совсем больной, через часа три после его приезда у него уже определили ангину. Но как будто она протекает в довольно легкой пока форме. Во всяком случае, вчера я его застала не в постели, а за пасьянсом, и сегодня он с утра подходил к телефону, а в час дня созывает у себя совещание – Никитин, Марков, Калужский...

Я думаю, что совещание будет и по внутренне-театральным делам, и по нашим делам со спектаклями и взаимоотношениями с Домами культуры. Я Вам, кажется, уже писала, что здешние организации чрезвычайно неумело распределяют билеты на спектакли. Правда, по сравнению с другими театрами мы, кажется, идем блестяще, во всяком случае, все они (театры) на нас злятся, что мы оттягиваем у них зрителя, но посещаемость здешних театров – для нас не указ. Вот вчера шел в Большом драматическом “Хлеб” 100-й раз, об этом всячески рекламировалось, перед вторым актом была устроена торжественная часть: выступление представителя ЛАППа 1 с оценкой пьесы и поворота Драмтеатра к пролетарской драматургии, выступление директора театра Шапиро, прочитавшего письмо от Киршона к труппе – участникам “Хлеба” – и сказавшего несколько слов о спектакле. Все это при открытом занавесе, со всей труппой на сцене. И при этом – 300 руб. сбора!

Ни нас, ни Дома культуры не устраивает, что билеты на спектакли далеко не все распространены. Дома культуры предлагают теперь организовать на крупных заводах доклады от нашего театра (Марков) с концертами наших актеров – во время обеденного перерыва. Рассчитывают, что после этого интерес к спектаклям должен сильно повыситься. Марков вообще ведет большую работу с местным пролетарским зрителем, у него было несколько бесед, прошедших очень оживленно. Марков был чрезвычайно доволен своей аудиторией, а сегодня Никитин рассказывал, что отзывы организаторов этих бесед и самих участников их о Маркове тоже блестящи.

Вчера в “Гор. сердце” Силана в первый раз играл Калинин. Хотя Хмелеву как будто лучше, но все же решили заменить его по возможности во всех ролях, кроме “Дядюшкина сна”. В “Хлебе” за него репетирует Прудкин, а Калинин ведь готовил роль еще в Москве, так что ему нетрудно было войти в спектакль. Я была в Драмтеатре на “Хлебе” и попала на “Горячее сердце” только к последнему акту и видела его мало. Участники спектакля мне сказали, что играл он неплохо, тяжеловато только, но все вообще прошло благополучно, без накладок и ошибок.

Еще идут у нас репетиции “Дна” для ввода Топоркова в Бубнова. В тех спектаклях, где Луку будет играть Тарханов, у нас нет Бубнова кроме Вербицкого, сыгравшего как-то (помните эту историю?) в Москве. Говорят, Вербицкий был очень слаб, решено заменить его Топорковым.

У нас неприятные недоразумения с выплатой денег. Все ведомости составляются в Москве. [...]

Я Вам писала уже о дороговизне жизни. Тяжело приходится молодежи, низко оплачиваемой. Ведь, в сущности, мы получаем все примерно столько же, сколько получали года три тому назад, когда были здесь, если за это время и были прибавки к жалованью, то очень незначительные. А жизнь вздорожала здесь за эти три года чрезвычайно. Наша молодежь решила просить дирекцию повысить суточные низко оплачиваемым работникам – вне зависимости от их оклада. Я знаю, что об этом уж был частный разговор с М.С., но он тогда отрицательно отнесся к этой просьбе по принципиальным соображениям. По финансовым, конечно, нет оснований отказать, потому что деньги на это (несколько тысяч, так до трех-четырех) есть.

Погода у нас исправилась – второй день светит солнце. Но еще не тепло, вероятно, от весьма прохладного ветра. Но хоть дождя нет, унылости этой – и то хорошо. Очень недостает Вас. Вас. Лужского в поездке в деле организации разных экскурсий. В прежние приезды сюда он так великолепно и увлекательно налаживал разные просмотры музеев и поездки в окрестные дворцы и парки. Сейчас тоже объявлены три экскурсии, но как-то все это серо и скучно, без того живчика, который вносил в это дело Вас. Вас.

Всего хорошего, милый Владимир Иванович, будьте здоровы. И главное – желаю удачи во всех Ваших делах.

199.

Ленинград, 19 июня 1931 г.

Письмо № 6

Милый Владимир Иванович!

Я рада, что кончились такие ненужные и совершенно неожиданные волнения и хлопоты перед Вашим отъездом и что Вы сейчас сидите в купе и – увы! – вероятно, перестраиваете свои денежные расчеты. Насколько я поняла по телефону (передавала мне жена М.С. – Евг. Влад.), Вы получили денег меньше, чем рассчитывали. Но во всяком случае – Вы на пути к отдыху!

М.С. до сих пор хворает. Ангина его кончается; к счастью, она прошла в легкой форме, к счастью потому, что обычно горловые болезни у него затяжные и тяжелые. Но остался грипп – его мучают головные боли и насморк жестокий. Он продолжает (он – М.С.) заниматься делами, принимая у себя Калужского, Сахновского, Никитина.

Теперь у нас начались тройные спектакли. Помимо Выборгского и Нарвского домов культуры, спектакли идут в Клубе им. 1-й пятилетки – рядом с Мариинским театром, вернее, за ним – новое здание. Я там еще не была. Прошли там два раза “Квадратура”, “Дядюшкин сон” и “Реклама”. Сегодня там же еще раз “Реклама”, завтра – еще раз “Дядюшкин сон”, и тогда для этого клуба конец. Следующие тройные пойдут в другом клубе – им. Володарского, где-то далеко, на Смоленском шоссе. Там пойдут, начиная с 25-го, ежедневно “Наша молодость”, “На дне” и “Бронепоезд”, каждый спектакль по два раза.

Спектакли наши проходят благополучно. Но с распределением мест по-прежнему ерунда, и поэтому зал далеко не полон, особенно в этом новом помещении, в Клубе им. Пятилетки.

Те доклады с концертным отделением на заводах, о которых я Вам писала, намечены на 24-е (“Красный путиловец”) и 29-е (“Треугольник”). Это по Нарвскому району. А выборжцы просят на 21-е (Завод им. Сталина). Доклады делает, конечно, Марков, который здесь “гастролирует” с большим успехом. Вчера он был вызван на доклад московского Павлова 1 о творческом методе МХТ, но пока там выступить ему не пришлось, т.к. самый доклад был прерван и перенесен окончанием на 21-е, когда и будет выступать наш Пав. Ал. Прервали же доклад потому, что все присутствующие отправились на генеральную “Прекрасной Елены” в Михайловском театре, спектакль, по отзыву Маркова, очень скучный по тексту и, конечно, пленительный по музыке. (Текст делали Масс и Ник. Эрдман, время действия Международная Парижская выставка.) Генеральная предполагалась вчера днем, но из-за того, что там не все было готово, ее перенесли на вечер, отменив плановый спектакль. Премьера сегодня.

Кроме этих выступлений Маркова и его встреч с рабочим активом в домах культуры, о которых я Вам писала (такая встреча у него и сегодня в Выборгском), Пав. Ал. сегодня делает доклад труппе Мариинского театра о методе МХТ, на днях то же – для труппы Театра юного зрителя и еще приглашен выступить на ту же тему перед съездом руководителей провинциальных ТРАМов. Затевают это представители здешнего ТРАМа, очень жалевшие, что их театра сейчас здесь нет, что им было бы очень полезно узнать побольше о МХТ, что пора прекра тить рознь и разделение между МХТ и ТРАМом, и т.п. Марков уверяет, что ленинградские театральные круги после такого наводнения его лекций скоро будут в совершенстве знать все подробности метода МХТ.

В местной “Красной газете” на днях была заметка, что Союзкино приступает к работам по постановке новой звуковой фильмы “Страх”. Сценарий фильмы написан на основе пьесы Афиногенова. Постановщик фильмы – режиссер Роом 2.

Здесь сейчас в нескольких кино идет с большим успехом фильм “Путевка в жизнь” (звуковой), в котором заняты Качалов и Баталов. Качалов выступает с обращением к зрителю в прологе и эпилоге, Баталов играет главную роль. Я еще фильма не видела, но все наши актеры, которые его смотрели, очень хвалят.

Работа и жизнь здесь складываются так, что вечером мне делать нечего – надо смотреть или наши спектакли, или здешних театров. Если принцип нашей поездки был дать возможность как можно большему количеству работников поехать в Ленинград и здесь проводить время без большой работы, то тогда я все понимаю. Но насколько я помню, когда решался вопрос о наших малоимущих актрисах (Красковской, Вульф), то им было отказано в поездке на основании соображений экономии. Вульф попала в поездку только потому, что не смогла поехать Вронская, ожидающая ребенка. А Красковская так и не попала. В то же время я смотрю с недоумением, как проходит работа у нас, администрации. Кроме выплаты жалованья (усиленная работа в течение двух дней по два раза в месяц, 15–16-го и 1–2-го), у кассирши дела почти нет. Во всех поездках делала это всегда я, справлялась благополучно, и тогда и у меня было нормально много дела. А теперь я работаю с прохладцей (рабочий день, в сущности, всего четыре часа, от 11 до 3 в конторе, т.к. по вечерам в Домах культуры даже угла нет для работы), и Ванда Мар. по-настоящему занята несколько дней в месяце, в остальное же время дела почти нет. А нужен ли еще при этом Вас. Мих.? По-моему (мое мнение далеко не единичное), совсем не нужен. А лишних денег на это сколько тратится?! А наши четыре курьера, которых мы привезли с собой?! Дежурства их распределены и в конторе, и в Домах культуры, но нужно ли это? Вряд ли. Обычно мы ездили в поездку, ездили в Ленинград, да тоже с двумя сценами и обходились двумя нанятыми здесь курьерами великолепно.

Погода, погода! – вот что ужасно. Сегодня опять проливной дождь. Тепло, правда, но боже мой, до чего неуютно! Вчера, правда, выдался день солнечный, без дождя, но не особенно теплый. Как все обрадовались! Вчера ездила большая экскурсия в Детское Село смотреть парк и дворцы. 21-го нам предстоит интересная экскурсия – в институт проф. Павлова 3.

Третьего дня я была в Мариинском на “Кармен”, вчера там же на “Корсаре”. Вчера было очень хорошо, хотя вместо обещанной Люком танцевала звезда меньшей величины – Трояновская. Но самый балет поставлен очень хорошо, с большим вкусом (Петипа), лучше, чем у нас 4. Но на “Кармен” было плачевно. Пошла я туда с Мордвиновым, так что Вы представляете, как мы бранили спектакль. Хорошо пел Сливинский Эскамильо, и было что-то приятное в самой Кармен, ничуть не похожей на Вашу Карменситу или на Кармен Мериме: этакая Бобелина, от земли, ширококостная, плотная, горячая. Чувствовалось – попади она к режиссеру, из нее вышел бы толк. Но о режиссере и помина не было в постановке 5. Хуже всего был оркестр и дирижер Дранишников, здешняя знаменитость, который вел спектакль бледно, скучно и ужасно неряшливо, все время расходясь с певцами. После “Карменситы” слушать “Кармен” в старой редакции – просто смешно. У них был какой-то новый текст, но он даже хуже старого.

Всего хорошего, милый Владимир Иванович. Желаю Вам, Екатерине Николаевне и Мише хорошо устроиться на первых порах, желаю хорошего настроения. Напишите, пожалуйста, что скажут врачи о Мише.

200.

Ленинград, 23 июня 1931 года

Письмо № 6

Милый Владимир Иванович!

Спасибо за письмо и за берлинский адрес. М.С. мне прочитал выдержки из Вашего письма перед отъездом из Москвы, так что я знала, как Вы уезжали, теперь я знаю, как Вы доехали.

Одновременно посылаю Вам бандеролью № “Рабочего и театра” с приветствием к нам и единственную появившуюся здесь рецензию. Пресса относится к нам без всякого внимания. Кажется, и Марков, и М.С. говорили об этом с Рафаловичем, здешним управл. Главискусством, но здесь газеты уделяют так мало места театрам, что вряд ли такие разговоры могут дать результаты.

По поручению М.С. я передала Маркову Ваши строки и о письме Раскольникову, и о переводе Лихачева 1. Как только найдем этот перевод, тотчас же вышлю его Вам.

Жизнь наша проходит без всяких особых приятностей, с множеством различных забот, т.к. болезни актеров нас одолевают. [...] На днях провели у нас общее собрание в связи с новым займом и агитацией в пользу подписки. Постановлено подписаться на 100% жалованья, но, как мне сказали в нашем месткоме, пока подписка идет процентов на 90. Есть некоторые работники, которые подписываются не на полный оклад. Вероятно, придут ко мне с вопросом, нет ли от Вас распоряжений, на сколько подписаться за Вас и какие облигации – беспроигрышные-беспроцентные или процентный выпуск. Наши финансисты пришли к заключению, что процентный выпуск, особенно при крупной сумме подписки, дает те же материальные выгоды, а может быть, и большие, что беспроигрышный выпуск. Но лишаешься веселого интереса каждый месяц проверять табличку выигрышей, по который надо будет следить, если запишешься на беспроигрышный.

Третьего дня состоялась читка пьесы Шимкевича “Сталь”. Если Вы помните, он зимой как-то докладывал план этой своей пьесы нашему худож. совещанию. План был встречен без интереса, но почему-то у наших не хватило мужества об этом автору прямо сказать, а тот понадеялся, что его пьеса интересует. Теперь он до того хотел ее прочитать театру, что специально за свой счет приехал из Москвы. Пьеса оказалась ужасной, но опять-таки наши никак не могли раскачаться на откровенный ответ (все худ. совещание было собрано у М.С. в комнате), но М.С. дал тон, пьесу раскритиковал, за ним другие, и автор понял, что ему надо предложить пьесу в другой театр.

Вчера я была на очень интересном спектакле в Мариинском: вечер здешнего Балетного государственного техникума. Какие великолепные молодые танцовщицы были – Балабина, Дудинская, Падве... Мы были с Машей Титовой – та руки отбила себе, аплодируя. Она ведь сама страстная плясунья. И вообще насколько здешний балет по каким-то новым выдумкам и интересной работе выше нашего московского. Мы решили, что, вероятно, лет через 8–10 мы сможем говорить про какую-нибудь из этих балерин, которая тогда будет уже греметь: а помните, она на отчетном вечере техникума тогда танцевала, еще ученицей! Ведь им всем по 19 лет, молодость так и рвется в каждом их движении ввысь, в бросок, во взмах...

Вы видите, я пишу Вам о чем угодно, а о наших спектаклях – ничего. Но о них нечего и писать. Единственное, что было заметно: “Врата царства”, третьего дня впервые поставленные, имели громаднейший успех, занавес давали 11 раз, публика кричала: спасибо, Художественный театр! Все же остальное идет буднично, каждодневно, как будто мы и не на гастролях.

Погода по-прежнему переменчива, прохладна, и гулять поэтому не приходится. А по вечерам все свободные от спектаклей разбредаются по здешним театрам. Вот и все дела.

Всего хорошего, милый Владимир Иванович! Передайте, пожалуйста, милой моей Екатерине Николаевне и Мише сердечный привет. Все вам желаю хорошего отдыха, приятных дней.

201.

Москва, 22 июля 1931 года

Письмо № 14

Милый Владимир Иванович!

Я приехала в Москву 17-го – и вот только сегодня пишу Вам первое московское письмо. Все дни прошли в какой-то необыкновенной сутолоке. И сказывается усталость от всей зимы, вероятно, потому, что чувствую я себя прескверно, при неимоверной здешней жаре схватила насморк и небольшую температуру. Вероятно, в такие жары и можно простудиться, т.к. кого ни встретишь, – всякий слегка простужен. Жара здесь стоит изнуряющая, возможно существовать только при условии, если весь день сидеть дома, а выходить только с 8 ч. вечера. И даже в этот час еще душно. После Ленинграда, с его массами воды, с постоянным ветерком с моря, жара в Москве особенно трудно переносима. И я счастлива, что сегодня вечером уезжаю в Тамбовскую губ., в Лебедянь, где уж с начала июня живет и блаженствует моя сестра со всем своим многочисленным семейством.

Большинство моих – наших – мыслей о Вас сводятся к беспокойствам о переносимых Вами денежных затруднениях. Вчера Рипси опять была в Наркомпросе (я не вмешалась в ее хлопоты потому, что у нее налажены уже все знакомства и связи там, а я в Москве проездом и вряд ли могла бы быть полезна в этом деле), и вот что она просила Вам сообщить. (Из дальнейшего Вы поймете, почему она сама Вам не пишет.) Вчера ей предложили переслать 200 дол. непосредственно в наше пражское полпредство, откуда Вам будет всего удобнее получить деньги. При этом они сказали, что там смогут Вам выдать деньги, даже не дожидаясь перевода их из Москвы, а просто по телеграмме отсюда. Рипси, помня, что Вы просите переслать в Карлсбад, сомневалась, дать ли на это согласие, и решила посоветоваться со мной и с Ник. Аф., которого предполагала вечером увидеть в Узком. Мы оба в один голос решили, что, конечно, Вам будет лучше всего получить через полпредство. А если Вы еще в Берлине, то возможно ведь получение и из берлинского полпредства, куда пражское, вероятно, имело бы возможность переправить непосредственно деньги. Словом, Рипси сегодня с утра в Наркомпросе, там устроит перевод 200 дол., и затем она (или я, как она меня просила) даст телеграмму Вам. Но дальше уж идут вести невеселые, которые Рипси просила Вам сообщить. Все ее переговоры относительно дальнейших переводов в счет второй тысячи окончились плачевно. Решительно все, к кому она обращалась, сказали, что в настоящий момент о дальнейшей посылке денег нельзя и думать и что сумма в 1 200 дол. очень значительна. Правда, Рипси не удалось быть у Андр. Серг., и она думает, что если бы Вы сами к нему обратились, то, возможно, что А.С. смог бы выхлопотать для Вас и дальнейшие переводы, как он обещал.

Теперь еще о печальном, очень печальном, о чем я не хотела Вам сразу писать из Ленинграда, потому что мы все рассчитывали на лучшее. Это о Грибунине, который к концу гастролей заболел в Ленинграде воспалением легких и был принужден там остаться после нашего отъезда по требованию врачей. Было так: 11-го Вл. Фед. чувствовал себя скверно, к вечеру у него было 37.2, но он упрямо поехал играть “Воскресение”, свой последний спектакль в Ленинграде. Он не хотел просить одолжения у Вишневского, чтоб тот сыграл за него, т.к. перед тем у них вышла из-за очереди в этой пьесе ссора 1. На следующее же утро у него было уже 39.3, и врач определил воспаление легких. Зная его больное сердце, предчувствуя, что болезнь может затянуться, М.С. телеграммой выписал из Москвы, за счет театра, женщину-врача Ушакову. (Вы, может быть, ее знаете, это Таисия Васильевна, приятельница Грибунина и Пашенной, долго жившая в их квартире.) Таиса при ехала на следующий же день и поселилась в номере Вл. Ф. Положение его было очень переменчиво: то нормальная или ниже нормального температура, то до 38. Конечно, эти скачки очень пагубно отражались на сердце. Однако угрожающего все-таки ничего не было. В день моего отъезда днем я была у него. Он был в хорошем настроении, у него было 36.6. Сердился, что известили о болезни Веру Ник., которая в гастрольной поездке театра в Харькове. От нее стали приходить (тогда она была еще на гастролях в Свердловске) панические телеграммы-молнии. Вечером на вокзале я узнала, что у Вл.Ф. уже 38. 16-го уехал почти весь театр, некоторые остались максимум до 18-го. На счастье, Калужские решили ехать в Москву не сразу, а задержаться в Ленинграде до 22-го. Они тоже живут в “Европейской”, так что связь их с Грибуниным была самая непосредственная (Грибунин отказался переезжать в лечебницу, предпочел остаться в “Европейской”. Врач предлагал ему поехать в Москву в начале 20-х чисел, но он тоже не захотел, т.к. врач обещал переезд весь – от гостиницы до дома – в лежачем состоянии, а Вл. Ф. кокетничал, боялся, что его засмеют. Кроме того, в Москве в его доме сейчас идет стройка новых корпусов и очень пыльно и грязно вокруг.) Связь наша с Гр. стала выражаться в ежедневных телеграммах от Калужского. Через 2–3 дня обнаружилось, что Таиса обязана вернуться в Москву к месту службы (она на военной службе). Тогда там наняли сестру милосердия. После отъезда Таисы Вл. Федоровичу стало хуже, он все время чувствовал себя скверно. Вчера утром позвонил к Таисе Калужский и сказал, что врач считает положение В.Ф. очень опасным, допускает самый тяжелый исход. Необходим кто-либо из близких около него, т.к. Женя сам с большим горем в семье 2, должен 22-го выехать из Ленинграда. В семье Гриб. положение таково: Вера Ник. на гастролях, и ее отъезд до конца их срывает их начисто. Максимум, на что она может рассчитывать, на отпуск от них на два дня раньше, т.е. 28-го. Дочь В.Н. Ира три месяца назад родила ребенка, кормит его, мальчик сейчас болен желудком. Оторвать от него мать невозможно. Да и вряд ли Ирочка смогла бы помочь в трудную минуту 3. Тогда решено было послать в Ленинград Рипси, кот. и выезжает сегодня туда и будет там при Вл. Ф. до приезда Веры Николаевны. С таким выходом согласились и К.С., и М.С., уехавший вчера днем в Кисловодск (К.С. в Узком, Вы, вероятно, это знаете? Он поехал туда 18-го). Вчера вечером от Жени Кал. была телеграмма: температура 38, сердце ус тало, положение серьезное, но пока не угрожающее. Рипси думает, что телеграмма составлена нарочно мягче действительного положения вещей из расчета, что она будет показана К. С-чу. Я попрошу Рипси писать Вам хоть по несколько строк о положении Вл. Ф., но не сердитесь, если она не всегда будет аккуратна: возможно, что ей придется перенести там много трудных часов.

М.С., уезжая, просил передать Вам его сердечный привет и то, что он все время собирался еще из Москвы написать Вам, но не успел, и напишет тотчас же по приезде в Кисловодск. Его адрес: Кисловодск, санаторий ЦК Рабис “Теберда”. (На всякий случай, пишу Вам мой адрес: ЦЧО 4, Лебедянь, Елецкая ул., 2.)

Очень много было разговоров об уходе М.С., сам он тоже говорил в этом плане, но в последнем разговоре со мной он выражал опасения (он говорит, что очень хочет уйти), что в связи с совершившимся уходом Фел. Як. его могут задержать, т.к. трудно будет сменить сразу прежних работников 5.

Я видела Пер. Ал., она держится 6.

Милый Владимир Иванович, желаю Вам, Ек. Ник. и Мише как можно больше радостного, как можно меньше забот. Будьте здоровы и благополучны, милый Владимир Иванович.

202.

Москва, 30 августа 1931 г.

Милый Владимир Иванович!

Вот я и на работе. Вчера был съезд, нельзя сказать, чтоб оживленный: народ приходил и уходил, да и то далеко не все. Сегодня начались репетиции, однако в коридорах было опять-таки тихо, в буфете тоже. Расписания сегодняшних репетиций мне не прислали, видимо, не успели приготовить достаточное количество в первый день работы реп. конторы, завтрашнее же расписание посылаю Вам для введения Вас в курс работ.

Я приехала в Москву 23-го, и только тогда мне вручили Ваше письмо от 7 августа. Принес его на вокзал встречавший меня театральный курьер. Я стала было корить Рипси, почему она мне его не переслала, но она уверяла, что, бывая ежедневно в театре, не видела, чтоб на мое имя было получено от Вас письмо.

Отвечая на это письмо, сообщаю, что деньги Ольге Ап. посланы Рипсой тотчас же по получении ею от Вас письма с распоряжением.

Приехав 23-го, я тотчас же уехала на дачу к знакомым и вернулась только 28-го, чтоб встретить возвращавшихся отдельно от меня из Лебедяни сестру и ее семью, а 29-го впервые пришла в театр. И без всякого удовольствия: 23-го, в день приезда из Лебедяни, я говорила по телефону с М.С., настроение его было удручающее. Он говорил мне, что собирается Вам написать обо всех делах – о К.С. главным образом, и своем уходе, и хотел по этому поводу встретиться со мной через день, но потом отменил это и написал Вам письмо, прислав его ко мне на квартиру, с просьбой “проверить адрес, но, в случае ошибки в нем, не вскрывать конверт для замены его другим, а переправить на этом самом конверте”. Я так и сделала. В дальнейшем вот что я знаю о М.С. У него были беседы с некоторыми из наших актеров – и всегда на одну и ту же тему о необходимости уйти по воле и настояниям К.С. В театр на работу ему идти не хотелось, он, вероятно, готов был сказаться больным, как вдруг заболел действительно, и очень неприятно. У него ангина с нарывом в горле, как это было с ним ровно год назад. Переносит он ее тяжко, при этом он совсем один, жена возвращается с юга только завтра. При нем дежурит сестра милосердия, как я поняла, но независимо от этого сегодня встал вопрос о необходимости поместить его в больницу. Решение этого вопроса оставлено до завтра.

К.С. в Узком. Предполагалось, что он останется там до 31-го; говорят, теперь еще отодвигается срок его возвращения на сентябрь. Он чувствует себя средне, недавно к нему возили врача, т.к. он жаловался на желудок и сердце. Но врач нашел, что все благополучно (это Юрий Чистяков, кот. был с ним за границей), что ему не хватает тренировки в ходьбе. Он совсем почти не ходит в Узком (кажется, это по совету Шервинского) и все время лежит в парке, на шезлонге. Там же и принимает пищу, там же принимает и посетителей. Мне говорили, что весной до Узкого он выглядел лучше, был розовее и крепче. Он выслушивает доклады по театральным делам, в связи с близким началом сезона, у него уже раз был Калужский, сегодня он снова поехал туда с Сахновским.

Возвращаюсь к М.С. Все решительно и упорно говорят об его уходе, так же как и он говорил мне, но приказа об этом до сих пор нет. В театре поэтому какое-то несобранное настроение. Какие-то вопросы решаются Сахновским, Калужским и Никитиным, но последний, как говорят, тоже скоро уходит и вряд ли сильно заинтересован делами. Говорят много и о будто бы решенном переводе театра на то же положение, в каком находится театр Ел. Конст., но опять-таки официальных сведений об этом нет 1. Кандидатом на пост директора в наш театр называют Рич. Витольд., это идет от М.С.2.

В общем, у меня от начала работ самое сумбурное впечатление. Не могу уловить ни общих настроений, ни желаний – ничего. В смысле планов работ по новым постановкам сейчас все считается так, как это решено было весной, т.е. что “Страх” идет в первую очередь, но уже кто-то толкует, что будто бы Вы не скоро приедете и, может быть, придется переставить очередь пьес. Повторяю, все ужасно расплывчато, ужасно неопределенно.

Мих. Аф. по заказу одного ленинградского театра написал пьесу на тему о будущей войне 3. В Москве он читал ее у вахтанговцев, которые заключили с ним договор еще тогда, когда не знали ни строчки из нее. До заключения договора он написал письмо Маркову, что пишет пьесу, но, как и ожидал, не получил на это скорого ответа, а когда и получил ответ, то он был не устраивающий его, т.е. что надо ждать осени и тогда переговорить, примет ли театр написанную им пьесу. Он ничуть не обижался на такую осторожность с ним и предвидел ее без всякого ехидства, попросту зная всю ситуацию. Но деньги ему нужны были до зарезу, и он подписал договор с вахтанговцами. Теперь к нему обращается ряд претензий, почему он, работник театра, не познакомив театр со своей новой работой, отдал ее в другой театр. Я думаю, что это излишняя жадность – требовать, чтоб он все пьесы сначала предлагал нам, тем более что вряд ли бы театр смог поставить в один сезон две его пьесы, а одна уж в плане есть – “Души”4.

Афиногенов на днях ушел в плаванье из Ленинградского порта на одном из судов. Вероятно, потом будет соответствующая пьеса.

Марков получил Ваше письмо о “Тартюфе”5 просил меня выписать от Лозинского еще один экземпляр для штудирования им и Мордвиновым. Марков собирался Вам написать еще сегодня, но потом решил отложить на завтра, когда “картина всяких дел театра будет яснее”. Я думаю, что он сможет Вам написать более конкретные вещи о театре, т.к. между ним, Сахновским, Калужским и Никитиным постоянно идут сове щания. Я знаю, что они обсуждали, например, посылку колхозной бригады, но результатов обсуждения еще не знаю.

Грибунин все в том же положении, что было последнее время, т.е. ему несколько лучше, но он все еще очень слаб сердцем.

Говорят, что Ник. Аф. поправился в Узком хорошо и с началом сезона войдет в работу. Весной ведь он был страшен!

Из “стариков” в театре видела только Вишневского.

Очень плоха Раевская, ее состояние таково, что ее не хотят оставлять в Донской больнице и предлагают перевести ее на Канатчикову дачу, где условия жизни гораздо хуже 6.

Милый Владимир Иванович, как только окунусь сильнее в нашу театральную жизнь, я напишу Вам не такое расплывчатое письмо.

Шлю сердечный привет Вам, милой моей Екатерине Николаевне и Мише.

Какие же у Вас планы, когда Вы вернетесь? Об этом спрашивают решительно все.

История с полученным Вами от меня пустым конвертом совершенно загадочна. Там был штемпель 27/VII, а я уехала из Москвы в Лебедянь 22/VII, отправив Вам от этого числа письмо – единственное по возвращении из Ленинграда. Я точно знаю, что я его вложила в конверт.

203.

Москва, 2 сентября 1931 г.

Письмо № 2

Милый Владимир Иванович!

Вчера открылся сезон. Спектакль прошел очень хорошо. Участники мне говорили, что разве на премьере да в первые представления шел так “Хлеб”. Ждали, что сегодня, как водится, спектакль будет пониженный, а это неприятно, т.к. сегодня смотрит М.Горький. Еще не было антракта, так что о нем ничего не могу Вам написать. После антракта спущусь вниз и узнаю, не было ли уже разговоров о пьесе. С ним приехал Генрих Григ., Ал-др Петр. и еще друзья – в ложе всего 9 человек. В антракте, конечно, будут в кабинете К.С. пить чай.

Зрительный зал заново выкрашен, положены новые дорожки в проходах (очень уж ярко зеленые), вчера парадно дали много света в антрактах, так что театр выглядел принаряженным. Говорят, что очень чисто и славно отделали все закулисные уборные, но мне еще не довелось их обежать и посмотреть. За кухней устроена комната для обедов, и в чайном буфете обед не подают, только чай. Хотят избежать кухонного запаха в коридорах театра. Это вообще приятно, но помещение для обеда – отвратительно, хуже всякой пивной. И даже уж теперь, при начале сезона грязно. Так что обедать там противно. Уверяю Вас, что общественная столовая в Лебедяни, в которой мы покупали очень недурной сыр (а в магазинах сыра нет!), раз в пять чище и приятнее нашей столовой. И обеды плохие – в то время как решительно везде объявлен поход за лучшее питание и все общественные столовые улучшили свою “продукцию”. Я это знаю и по другим театрам, и по нашему дому, в котором с прошлого года налажено общественное питание и теперь доведено до прекрасных условий.

Все надежды на Ал. Ал. Прокофьева, который распоряжением наркома (по ходатайству К.С.) возвращен на свое прежнее место. Сейчас же ни Прокофьева, ни Анны Петр. в театре нет, они ушли на другую работу.

Вообще Анд. Серг. проявляет максимум внимания к нам и нашим нуждам. Вчера Вас. Григ. был у него на приеме и привез ряд решений: мы освобождены от посылки бригады, т.к. в прошлом выполнили и перевыполнили общественные нагрузки; ХПСовет пока собирать не надо, до решения по этому вопросу в Коллегии, куда на днях отправится Вас. Григ. Анд. С. сказал, что М.С. от нас взят, на работу не вернется, и что взамен его подыскивается лицо, которое удовлетворит Вас и К.С. и будет авторитетно. Затем Анд. С. предложил подать наши соображения по промфинплану, т.е. о штатах, окладах, постройке мастерских и т.п.

Вы писали ему? Он сказал, что Вы скоро возвращаетесь, Знает он это от Вас или сам так решил?

М.С. болен до сих пор. [...]

Наше художественное руководство (Сахновский, Калужский) испытывает большие трудности. Дисциплина все-таки расшатана, а продолжать политику М.С. и писать выговора, которые ни на кого не действуют, нет никакого смысла. Написали воззвание ко всем, успевшим нарушить дисциплину еще до начала сезона, воззвание общего характера, без упоминания имен, затем с каждым персонально поговорили. Будут ли от этого результаты – сказать трудно. Совсем изводит участие наших актеров в киносъемках летом. Ливанов не успел досняться и сразу начал работу с просьбы отпустить его в Одессу. Дело дошло до К.С., т.к. худ. руководство не могло разрешить Ливанову отъезд, боясь плохого примера для других актеров. К.С. дал разрешение Ливанову на отъезд до 20/IX. Н.Баталов привез удостоверение, что ему необходимо полтора месяца пробыть на Юге, т.к. московские климатические условия губительны для него. Тут же заявил, что он должен еще с неделю сниматься в Одессе. А у нас в театре есть сведения, что ему вообще нужно в эти полтора месяца сниматься. На запрос туберкулезной санатории, хлопотавшей об отправке Баталова на юг, получен ответ, что важно ему быть на юге, а будет ли он сниматься или не будет – не важно. Ясно, что все это Баталов заранее обговорил с доктором. Хмелев снимался все лето, сейчас в ужасном состоянии и просит отпуск на октябрь. И действительно, он так плохо себя чувствует, что все равно не сможет работать.

Плохо здоровье Андровской, у нее какие-то женские недомогания, очень сильные. Бендина собирается родить младенца – кажется, в ноябре. Сегодня заболел Яншин, сильная температура, так что под угрозой “Фигаро” 5-го, дублер Бартоло – Станицын еще совсем не готов.

Все эти сложности и трудности, конечно, сильно отзываются на работе.

Из посылаемых репетиционных расписаний Вы видите, что пока идут только проверки выпускаемых пьес текущего репертуара. До выпуска “Воскресения” и “Горячего сердца” Судаков “Страхом” заниматься не будет, разве небольшие занятия с Орловым и Вишневским (за Васил. Вас.)1.

“Мертвые души” Сахновский мечтает прорепетировать и довести до того примерно состояния, в каком они были при показе Вам весной, и тогда показать К.С-чу.

К.С. начал сильно говорить о возвращении в Москву, жалуется, что ему в Узком холодно. Хотел переехать 3-го, но теперь, кажется, оставил за собой комнату до 6-го. Вероятно, позднее этого он уж там не останется.

Прошли уже два антракта, а Горький о “Хлебе” ни звука. Впечатление такое, что ему мало нравится или не нравится. Он говорил с Марковым о современных драматургах. Ему очень нравится эрдмановский “Самоубийца”, он лансирует эту пьесу; спрашивал о “Мольере” и, узнав об его судьбе, просил прислать ему экземпляр.

Милый Владимир Иванович, со свойственным Рипси темпом – она вручила мне оставленные Вами для меня карты только вче ра. Хотя я ее спрашивала о них тотчас же после возвращения из Ленинграда. Но всегда находился предлог почему-то оттянуть передачу карт. Карты эти так красивы, так элегантны, что я не умею Вам выразить всего удовольствия моего иметь их. Когда я открыла пакет и увидела эту очаровательную Долорес на рубашке карты, я невольно вскрикнула: “Ах!” и, затаив дыхание от чудесного восторга, полетела показать карты сестре. Ел. Серг. благодарит Вас за присланный ей привет и тоже шлет Вам самые лучшие чувства и пожелания.

Сегодня были у меня, около бюро, Лесли и Изралевский, спрашивали о Вас и очень просили от них послать Вам поклон, что я и исполняю.

И от себя нежно приветствую Вас, милую Екатерину Николаевну и Мишу. Напишите же, когда Вас ждать. Мы так Вас ждем, все с большим и большим нетерпением.

204.

Москва, 7 сентября 1931 г.

Письмо № 3

Милый Владимир Иванович!

Прежде всего пишу Вам просьбу Изралевского. Он все страдает о нотах из “У жизни в лапах” и просил меня обратиться к Вам с просьбой: не можете ли Вы, будучи в Берлине, настоять, чтоб Леонидов раздобыл из рейнгардтовского театра эти музейные экземпляры, которые были им тогда посланы.

Какие ж у нас новости? Из неприятных – Ник. Аф. на репетиции “Фигаро” так неудачно схватился рукой за декорацию, что сломал основную фалангу одного из пальцев на левой руке. Сначала он думал, что это ушиб, но рентген показал перелом кости. На спектакль “Фигаро” назначен был 5-го Хмелев, а следующий спектакль уж привел к замене “Дядюшкина сна” “Нашей молодостью” (10-го), т.к. Хмелеву снова придется быть занятым в этот день в “Фигаро”. Ник. Аф., вероятно, будет вне работы недели две. “Фигаро” прошел довольно вяло. Были нелады со светом, и уж не по причине невнимательности техников, а в связи с недочетами в новой проводке.

Возможно возвращение в театр Жильцова. За него просили старики (Леонидову, конечно, хочется иметь запасного Лопахина, ведь Баталов отпущен на полтора месяца). Он уж был у Калужского (Жильцов), и предварительные переговоры с ним были.

Пробовался к нам артист Рижской драмы Токаржевич, но экзаменовавшая режиссерская коллегия нашла, что он не очень интересен для театра.

Уже была читка одной пьесы – “Джой-стрит” (из жизни и политической борьбы в Англии) одного из русских сценаристов по фамилии Зархи. Пьеса – не полностью, а с необходимой переработкой – понравилась для Малой сцены. Конечно, решать будете Вы и К.С., пока слушала пьесу только режиссура.

Один из бывших работников Реперткома Равич предложил сценарий замышляемой им пьесы “Чай”, как он уверяет – чрезвычайно актуальной. Так как договор с ним театр ни к чему не обязывает, то с ним и вступили в договорные отношения.

Заключается договор с Булгаковым на инсценировку “Войны и мира”, по распоряжению К.С. Писала ли я Вам, что Булгаков написал новую пьесу “Адам и Ева” для ленинградского Красного театра. В Москве он ее отдал Театру им. Вахтангова. Пьеса очень хорошая. К.С. был, кажется, недоволен, что в свое время театр не поинтересовался этой работой, о которой Булгаков – правда, в начале своей работы и поэтому довольно глухо – написал Маркову в Ленинград. Марков тогда сообщил об этом М. С-чу, но энтузиазма не встретил.

Сегодня объявился еще один новый для МХТ автор – Вл.Блюм прислал нам свою пьесу. Кроме того, Анат. Вас., написавший пьесу с Дейчем о революции в Испании, тоже прислал нам экземпляр 1. Пьесу читали Марков и Сахновский, теперь ее затребовал К.С. Пьеса, как говорят, слабовата.

М.Горький так до конца и не выявил своего отношения к “Хлебу”, сказал как-то глухо: пьеса, конечно, нужная. И очень усиленно хвалил исполнение. После спектакля его попросили прийти на сцену, актеры очень хотели его видеть. Его встретили аплодисментами. Застрявшая в зрительном зале публика услышала аплодисменты, поняла, в чем дело, начались аплодисменты в зрительном зале, и в конце концов дали занавес, чтоб публика могла приветствовать Ал. Макс. Конечно, автор пьесы был тут же.

Посылаю Вам репетиции. Как видите, все то же повторение выпускаемых пьес текущего репертуара. Примерно с 11-го в репетиции войдут “Страх”, “Мертвые души” и “Дерзость”.

Милый Владимир Иванович, пишу как-то отрывисто и нелепо. Это потому, что все эти дни при довольно сильной простуде я все-таки ходила в театр ежедневно, да еще, кроме того, взяла громадную частную спешную работу, так что стучала до полного изнеможения. Но зато заработаю деньги, это приятно.

Положение в театре и вокруг театра все то же. Те же слухи, та же неопределенность. К.С. еще в Узком, и пока неизвестно, когда он вернется. Дни стоят солнечные и очень теплые, так что ему там хорошо.

Вчера я навестила М.С., который еще не выходит, но ходит по комнате в пижаме. Так как при мне были еще посторонние, никаких жгучих вопросов мы не задевали. М.С. интересовался Вашим приездом и вообще вестями от Вас. Он сказал мне, что хотел бы со мной посидеть и потолковать, и мы решили, что он как-нибудь по телефону снова условится о нашей встрече. Он очень слаб и, вероятно, должен будет уехать в Кисловодск (снова!), чтоб подлечить сердце.

Милый Владимир Иванович, Вы мне прислали справку о Бертенсоне, и я все не собралась Вас запросить, как мне с ней быть. Сегодня я получила письмо от Серг. Льв. и поняла, что он рассчитывал, что Вы дадите эту справку в полпредство, чтоб ее там засвидетельствовали. Тогда это будет тот документ, который будет мне здесь чрезвычайно полезен при дальнейшем получении его авторских. Поэтому я пересылаю Вам снова эту справку и прошу Вас поручить кому-либо (может быть, Миша это сделает) получить из полпредства заверенную справку по тексту, написанному Сергеем Львовичем в этой справке.

Милый Владимир Иванович, до того устала сегодня от стукотни на машинке, что с трудом собираю мысли. И поздно очень, спектакль уже кончился. Я Вам скоро опять напишу, и тогда, обещаю Вам, письмо будет гораздо толковее.

Ваши письма Маркову и Мордвинову (или не Мордвинову? – о Гальперине, словом) все дошли и вызвали здесь громадный интерес. Вероятно, то письмо, что Гальперин просил меня переслать Вам, явилось как раз ответом на Ваше письмо.

Милый Владимир Иванович, всего, всего хорошего желаю Вам, дорогой Екатерине Николаевне и Мише.

205.

Москва, 12 сентября 1931

Письмо № 4

Милый Владимир Иванович!

Вот уже пятый день, что я сижу дома из-за гриппа. Никакой особенной болезни нет, температуры большой тоже не было, сейчас уж совсем нормальная, но самочувствие отвратительное было, теперь опять-таки лучше. Я было собиралась сегодня уж пойти на службу, но не только напустились на меня театральные друзья с советами высидеть дома как следует, но даже Рипси вчера вечером звонила по распоряжению К.С. о запрете мне являться в театр. К.С. считает, что лучше сейчас хорошенько отделаться от насморка, кашля и недомогания, а потом войти в работу – ко времени его прихода в театр и затем ожидающегося Вашего приезда.

Вчера днем К.С. позвонил мне по телефону, ему стало известно, что у меня есть сравнительно недавнее от Вас письмо. Все ведь теперь вертится вокруг репетиций “Страха”. Как мне сказал Марков (все это произошло уж во время моего сидения дома), приехал Афиногенов и впал в волнение, узнав, что срок Вашего приезда еще Вами не определен. И по Вашему письму ко мне скорее выходило, что Вы задержитесь именно теперь в Берлине, чтоб не уезжать зимой из Москвы. Но вчера вечером уж распространился слух, что Мордвинов получил от Вас письмо, что Вы возвращаетесь 18-го. Это сразу всех окрылило. Но еще до последнего этого известия К.С. назначил на сегодня встречу у себя Афиногенова, Леонидова и Калужского по поводу планов о репетициях “Страха”.

К.С. переехал из Узкого в Москву 10-го. Он чувствует себя довольно хорошо, только устал от переезда. Но, как видите, сегодня у него уже собирается народ по делам. Голос его вчера в телефон был живой, крепкий.

Ни с М.С., ни о нем не слышала ничего кроме того, что он выехал (кажется, вчера) из дома, стало быть, начал выходить на воздух, с Никитиным в Наркомпрос. Но у кого он там был и по какому поводу – не знаю.

Никитин переживает массу драм из-за отношения к себе К.С., впадает в истерику иногда и, как мне известно, ведет определенные переговоры с Данкманом о переходе в ГОМЭЦ (объединение музыки, эстрады и цирка). Он, конечно, знает вообще отношение к себе со стороны К.С., а тут еще К.С. на запрос Наркомпроса о выделении ответственного лица по промфинплану сообщил, что он сам, К.С., является ответственным за выполнение и проведение его, а составление он поручит соответствующим служащим. После того что Вас. Мих. при М.С. был у нас царь и бог, вплоть до замдиректора, такое снижение показалось ему чересчур обидным. Кроме того, К.С. дал распоряжение о том, чтоб его ставили в известность о всех поступающих в театр и выходящих из театра важных бумагах. Это опять-таки было единственно в ведении Вас. Мих. Вот он и изошелся в жалобах и неудовольствиях в беседах с Сахн. и Калужским.

Еще до отъезда К.С. из Узкого к нему ездили Сахн. и Кал. по вопросу о новых окладах. Вероятно, окончательное разрешение этот вопрос получит при Вашем возвращении, если Вы действительно скоро приезжаете. Я не знаю, впрочем, может быть, этот вопрос имеет свой срок, к которому список окладов должен быть утвержден. Насколько я знаю, повышаются все оклады, и “стариковские” тоже. “Старики”-премьеры получат по 150 руб. прибавки, самые низкие, стажерские оклады с 60 руб. повышаются до 100 руб., среди середняков есть некоторые, которые получат сразу большое повышение (фамилий не знаю, слышала только, что некоторые, приближающиеся к середнякам, будут сильно повышены). В общем, повышение окладов составляет от 40 до 60% против настоящих окладов. В конечном счете, это не бог весть как блистательно: во-первых, жизнь дорожает непомерно, что заметно даже в отношении государственных цен; во-вторых, в других театрах, говорят, оклады низшие повышаются даже на 100%. Так, например, проведено в Ленинграде, в Александринском театре. Там, например, все, кто получал до 125 руб., переведены на оклад 250, а оклады более высокие увеличены не вдвое, но ощутительно. Там наш Азанчевский, получавший до сих пор 275 руб., теперь получает 450. А вряд ли наши середняки будут так высоко подтянуты.

Я очень жалею, что из-за моего сидения дома я не могу послать Вам репетиционные расписания. Как мне сказал по телефону Калужский, “Страх” он включает в репетиции с 11-го, а “Мертвые” начнутся 17-го.

Вчера в первый раз прошло “Воскресение”. Говорят, очень хорошо, это были сведения по телефону, во время спектакля, без особых подробностей.

Погода у нас стоит большей частью хорошая. Дождливые дни редки, все больше прекрасные солнечные дни золотой осени.Да, пришел в театр и принял бразды правления Ал. Ал. Прокофьев. Говорят, сразу заметно стало улучшение буфета. Оказывается, та гадкая столовка, которую я Вам бранила, временная. Отделывается где-то внизу за кухней новое помещение для столовой. Надо думать, что Ал. Ал. в грязь лицом не ударит и великолепно наладит дело нашего питания. Очень приятный буфет устроен сейчас за кулисами, взамен того, отвратительного, что был в прошлом году в одной из комнат квартиры Фессинга. Теперь закулисный буфет устроен в том помещении, что было отделено в зале К.О. под “уголок-читальню”. Там стоят чистые столики, штук 10, на каждом – цветы. Все бело, аккуратно. Еда, конечно, скромная, но приятно, что она происходит в такой чистой обстановке.

Пьесу Бертенсона я переписываю и думаю, что сегодня кончу. Мне кажется, что она вряд ли будет здесь принята с интересом 1. Она, по-моему, суха, нет в ней настоящего сценического нерва. Но кто меня поразил – это Серг. Львович с его русским языком. Он уж забывает язык, это чувствуется, некоторые обороты явно не русские! Завтра я передам пьесу для чтения Маркову, и если у нас она не встретит интереса, посоветуюсь с ним, куда ее продвинуть дальше. Во всяком случае, сделаю все возможное, чтоб помочь в этом деле Сергею Львовичу.

До скорого свидания, милый Владимир Иванович. Сердечный привет Ек. Ник. и Мише. Очень, очень жду Вас, скучаю без Вас сильно.

Да, это я так рассеянно просмотрела адрес Женевы (без Женевы) на письме М.С. Он меня обозлил своим страхом, что я распечатаю и прочту письмо. Я бы нисколько не огорчилась, если б письмо пропало, потому что, судя по его словам со мной, он главным образом в досаде на свой уход, хочет восстановить Вас против К.С. Он уж мне сказал, что готовит Вам в подарок документы о том, что МХТ брал взаймы у Муз. студии.

206.

Москва, 16 сентября 1931 г.

Письмо № 5

Милый Владимир Иванович!

Сегодня получила Ваше письмо от 12 сент., с рядом ответов по письму моему от 7-го. Позвольте, я тоже отвечу сначала по пунктам этого письма, а потом начну рассказывать о наших делах.

Будет ужасно жалко, а главное – непоправимо, если ноты “У жизни в лапах” не будут найдены. Это действительно уникум, который восстановлен быть не может. Сказать по правде, берлинский театр так ведет себя в этом деле, не давая нужных справок, а отговариваясь общими фразами об отсылке, что я уверена – они затеряли ноты, не собираются их искать и вообще мало потрясены этой пропажей и нашим желанием иметь эти ноты у себя.

Вы пишете о Жильцове, что все были за него, а “дело тянулось”. Вероятно, Вы знаете так же, как и мы, бывшие в непосредственной близости ко всей манере разрешения этого дела, что дело тянулось из-за нежелания М.С. принять Жильцова обратно и из-за его же нежелания показать Жильцову, что это он тормозит дело. Тут, как и во многих делах, было немало уклончивых ответов “дирекции” и высказывания явной неправды.

Теперь, узнав об истории с пьесой Булгакова, М.С. уверяет, что Марков никогда ни слова не говорил ему о письме от Булгакова (летом в Ленинград), что вообще он никогда ничего ни от кого об этом не слышал до того дня, как я ему впервые сказала об этом.

О “Войне и мире”: я прочла Ваши строки, и ответ у меня уж был готов о том, что договор, насколько мне известно, уже подписан. Но все же я считала, понимая, что Вы, подчеркнув этот абзац, считаете его очень важным, что я должна передать об этом поскорее К.С., что я и сделала через часа 3–4 после получения письма. К.С. мне тоже сказал, что договор уже подписан и что он поторопился это сделать для того, чтобы удержать пьесу за нашим театром. Дело в том, что Булгакову предложено ленинградским Большим драматическим театром еще летом сделать инсценировку для них “Войны и мира”, и договор на это им уже с Ленинградом подписан. Такое же предложение могло, конечно, ожидаться и от московских театров, и К.С. решил, что в Москве эту инсценировку надо удержать за МХТ. В то же время он договорился с Булгаковым, что он не будет вмешиваться в его работу для ленинградского театра, но что он ставит условием, чтоб инсценировка для МХТ была сделана по заданиям и плану МХТ. Поэтому К.С. считает, что даже то, что договор уже подписан, а просьба Ваша о задержке заключения договора получена нами после заключения договора, не должно Вас беспокоить, т.к. он именно ставил усло вием для Булгакова работу по планам театра. И Сахновский в том же плане говорил с Булгаковым. Относительно же применения в постановке того же приема, что употреблен в “Воскресении”, К.С. бегло сказал, что ему кажется – такой двигающийся и разговаривающий чтец уже не будет интересен, что его, пожалуй, придется придумывать по-новому.

Могу ли я считать, что Ваша фраза “Справку Бертенсона послал Вам по недоразумению” значит, что я все же получу эту справку за визой полпредства. Для дел Бертенсона это совершенно необходимо.

Неужели и до сих пор Вы не получили довольно увесистого пакета от Гальперина. Он переслал мне конверт со штампом Муз. театра и с надписью: “Нар. Арт. Респ. Вл.И.Н.-Д.” – с просьбой переслать Вам. Так как его конверт был весь исписан, я вложила его в том же запечатанном виде в конверт с нашей “чайкой” и отправила на адрес Ладыжникова – Леонидова 1. Конверт был настолько толстый, что я решила: там не только письмо, но и какие-нибудь варианты для “Корневильских”.

Вот и все по Вашему письму. А теперь повесть о наших днях. Вчера мы встретили К.С. в театре. Накануне я впервые после недельного отсутствия по болезни пришла в театр, и первым моим делом было – написать и развесить по всем цехам объявление о приходе в театр К.С. и о желании устроить организованную встречу. К.С. назначил свой приезд на 2 часа, поэтому всем было предложено прийти на полчаса раньше, чтоб узнать общий ритуал. В этот день репетиций не было, если не считать маленькой репетиции по “Вратам”. Был массовый выходной день. Но все же народу собралось очень много. Все собрались в зрительном зале. Дамам были розданы отдельные срезанные цветы – астры, хризантемы, чтоб они ими – в той форме, в какой придется по обстоятельствам, – приветствовали К.С.

К.С. приехал на своей машине (день был ясный, не очень холодный), подъехал к боковому подъезду, ведущему к ложе и его кабинету, и когда поднялся по лестнице до этой площадки, где всегда стоят все свои перед началом действия, здесь у двери в партер его встретили старики, которые, конечно, не могли усидеть в зале. Он всех перецеловал (меня тоже, потому что и я была там, в коридоре, а не в зрительном) и пошел в кабинет снять пальто. В зрительном все повскакали с мест и напряженно вытянули шеи в сторону двери. Как только завиде ли идущего К.С. – потрясающий стены гром аплодисментов пока К.С. шел вдоль 8-го ряда, пожимал руки и целовал всех близ стоявших, причем дамы стали накладывать ему в руки цветы, так что у него моментально вырос на руке, в сгибе локтя, целый букет; те же, что стояли дальше и не могли до него дотянуться, стали бросать свои цветы к его ногам, так что какие-то мгновения К.С. стоял под цветочным дождем. Аплодисменты были грандиозны, пока он шел, но когда он остановился на пересечении проходов перед восьмым рядом и среднего и стал низко, прижимая руки к груди, кланяться, тут гул и грохот аплодисментов еще усилился, так что казалось даже непонятным, откуда ж, из каких сил могут эти оглушительные аплодисменты стать еще оглушительнее. Так как овациям никак не видели конца, Сахновский подошел к К.С. и усадил его на Ваше место в 8-м ряду. Это было знаком тому, чтоб водворилась тишина. Тогда Сахн. сказал, что официального церемониала не будет, но по несколько слов хотят сказать театр в лице Сахновского, местком (Раевский) и парт. ячейка (Мамошин).

Сахновский передал от имени театра просьбу, чтоб К.С., главное, жил по своей системе, т.е. воспитал бы свою волю так, чтоб прогнать свою болезнь и работать все время со всеми. К.С. засмеялся и предложил скостить ему 15 годков – тогда он не отказывается работать. Потом Раевский от имени месткома обещал К.С. поддержку и самую решительную помощь в деле создания творческой атмосферы в театре. С большим, искренним волнением говорил Мамошин, который от имени партгруппы тоже обещал помочь во всех областях жизни театра. К.С. ответил, что речи ему произносить нельзя, запрещено. Поэтому он не отвечает, но что попросту разговаривать можно. Что перецеловать и пожать руки всем он не может, но ближайшим соседям, напр., можно, а дам перецеловать – это даже рекомендуется и вовсе не утомительно. Потом К.С. попросил, чтоб ему показали новых, пришедших в театр во время его болезни, что многие фамилии он уже знает, и хотя не рассчитывает запомнить их в лицо, но хотел бы хотя б пожать им руки в виде приветствия. Все наши стажеры продефилировали перед ним, Калужский называл их, напоминал о том, что К.С. уже знал о некоторых. Потом решили перейти в буфет, где К.С. сначала сел за столик у средней стены только окруженный стариками, а потом постепенно все стали пододвигаться к этому столу, смотря в рот К.С. и ловя его слова. (Кстати сказать, выглядел он прекрасно и настроение было хорошее.)

Сначала предполагали устроить общий чай для всех, но потом, насколько я поняла, это было отменено. На столике К.С. стояли фрукты, чай, печенье, остальные же, если хотели, брали себе из буфета кулебяку, чай (за деньги). К.С., только что уселся в буфете, подозвал к себе А.А.Прокофьева и организовал овации по его адресу. Когда К.С. был уж довольно сильно окружен стариками и молодыми, он сказал: “По-моему, это нисколько не омрачит нашей сегодняшней встречи, если мы на минуту вспомним тех, кто за эти последние годы ушел от нас, – Вас. Вас., Ник. Григ., Добровольский, Баклановский, – всех я и не вспомню”. Он встал, и все встали за ним.

Так довольно долго сидели в буфете, слушая его рассказы и отвечая на его вопросы. Потом в буфете стало душновато, и Сахновский предложил К.С. перейти в нижнее фойе, куда перетащили стулья, составили их вокруг К.С. в кружок и начали с ним разговор о театре, об искусстве, о кино, о системе. Каждый спрашивал о том, что его волновало, но без большого нажима и нерва, т.к. всех заранее просили не волновать К. С-ча порывистой встречей и разговорами. Примерно часа в четыре, в пятом Сахн. спросил, не пора ли К.С-чу поехать домой отдыхать. К.С. простился со всеми и пошел в свой кабинет, куда пошли за ним Сахн., Калужский, Марков, Ник. Аф., Рипси и я. Там мы еще пробыли с К.С. минут 20–30 (да, в кабинет пришел еще Вишневский, который потом ушел), после чего К.С. уехал на той же машине домой. Вскоре он позвонил к себе в кабинет, говорил с Ник. Аф. О себе он сказал, что совсем не устал, разве чуть-чуть. Ему показалось, что встречавшие его были несколько усталые, но ему объяснили, что все себя сдерживали, чтоб не волновать его бурными чувствами.

Приход К.С. сопровождался новостью, которая, конечно, произвела впечатление, сами понимаете, различное, в зависимости от личностей: это – приказ о назначении Ник. Вас. Егорова консультантом по фин. и адм.-хоз. вопросам. Приказ этот был, по распоряжению К.С., написан накануне (14-го) вечером и с утра 15-го распубликован по театру. Там сказано буквально следующее: “Назначаю в помощь себе консультантом по фин. и адм.-хоз. вопросам Н.В.Егорова. Права и обязанности его будут объявлены в особой инструкции”. На Вас. Мих. это произвело такое впечатление, что он моментально, как мне сказали, ушел из театра, сказав, что он болен. А на сегодня ему был назначен прием у К.С. На этом приеме почему-то настаивал Сахновский. Однако с утра в театре Никитина не было, и Сахновский, и Калужский, которые тоже должны были быть на этом приеме, отправились к К.С. без Никитина, не имея от него никакого извещения. После того что они ушли, в кабинет К.С. было доставлено письмо от Никитина, в котором совершенно официальным тоном (“Директору МХТ К.С.Станиславскому”, и больше никакого обращения) было сказано, что по болезни он не может явиться к К.С. “по его вызову” (а К.С. и не вызывал его, а лишь согласился принять по настояниям Сахновского). К тому же он извещал, что 11/IX он подал в Наркомпрос (сектор искусств) заявление об отчислении его из театра. Конечно, это было сделано неправильно, т.к. заявление об отчислении он должен был бы сделать директору, а не в сектор искусств, но К.С. сказал, что не желает обращать на это внимания (К.С. это сказал, получив тотчас же пересланное ему в Леонтьевский это письмо) и ничего не имеет против ухода Никитина. У К.С. в это время был зам Наркомпроса Эпштейн, кот. сказал, что раз К.С.не возражает против отчисления Никитина, то Наркомпрос это подтвердит. Вот последние новости.

Милый Владимир Иванович, еще есть несколько вопросов, о которых хочу Вам написать, но надо кончать, чтоб сегодня еще отправить Вам это и Павла Маркова письмо. А завтра сяду за следующее письмо к Вам, милый Владимир Иванович.

Накопилось много репетиционных и кассовых листков за дни, что я была больна, я их на всякий случай пересылаю.

Сердечный, нежный привет шлю Вам, дорогой Екатерине Николаевне и Мише и прощаюсь с Вами до завтра.

207.

Москва, 19 сентября 1931 г.

Письмо № 6

Милый Владимир Иванович!

Хотела написать Вам на следующий же день, но было много дела днем, с работы вечером пошла на “Баядерку” с Семеновой (трудно было бы отказаться от такого заманчивого спектакля), вчера у меня был выходной день, и вот пишу только сегодня, с утра, как только пришла в театр. Первое, что мне сказал Михальский, что Вы просите не писать Вам заказных писем. Вина не моя, перестарались наши курьеры. Я нарочно не пишу на письме “заказное”, а только “воздушной почтой”, так как помню трудности с заказными письмами в Берлине. Когда я передаю письмо прямо в руки тому, кто его будет отправлять, то непременно оговариваю, чтоб не заказным послали; а сдашь письмо в контору с таким же заявлением – тамошние служащие и забудут предупредить отправителя.

Владимир Иванович, от ВОКСа мы получили письмо, что к ним поступил запрос из нашего полпредства в Польше о возможности высылки театральной переработки “Братьев Карамазовых”. ВОКС спрашивает, можем ли мы предоставить им экземпляр пьесы. К.С. считает, что Вы являетесь собственником пьесы, а не театр, и просил: 1) ответить ВОКСу, что ответ мы сможем дать после того, как получим от Вас разрешение на выдачу пьесы; 2) сообщить Вам о запросе, спросить Ваше распоряжение, можно ли дать пьесу, если – да, то какие картины – полностью ли два вечера или по Вашему сокращению, как Вы найдете нужным, или в том виде, в каком в последнее время возобновлялась пьеса. Пожалуйста, ответьте об этом с первой же почтой.

Наш предместкома Раевский обратился ко мне со следующим делом. В начале октября наш профсоюз вместе с клубом теа-работников и другими общественными организациями предполагает организовать вечер памяти Вас. Вас. Лужского. Наш театр (местком в данном случае) считает, что было бы странно, если не самый театр, а другие учреждения будут первыми устраивать такой вечер. Раевский так и договорился с профсоюзом. Но так как театр считает, что такой вечер необходимо организовать при Вашем участии, то срок устройства и нашего вечера, и вечера, организуемого общественностью, зависит от Вашего приезда. Не зная, что Вы задержитесь, Раевский сговорился с союзом о начале октября, считая, что в сентябре Вы уже будете здесь. Теперь надо обговорить отсрочку, но на какое время, он не знал, и я не могла ему ответить. Так, примерно, по-моему, Вас можно ждать во второй половине октября, не правда ли? Раевский просил меня спросить у Вас, на какой срок Вы бы считали самым удобным перенести устройство нашего вечера, в зависимости от этого определится и срок вечера общественности. Знать примерный срок будет полезно и потому, что тогда организаторы будут иметь время для выработки наиболее полноценной программы вечера, для лучшей подготовки его.

17-го вечером мне звонил Мордвинов со всякими разговорами. Первый – как ему быть с “Тартюфом”? Приставать ли к Калужскому и Сахновскому, чтоб скорей начать работы, или не начинать этого разговора, дожидаясь Вас и Ваших указаний? Тем более что работы у него по Вашему театру очень много, а главное – ведь лучше всего было бы начать работы после обстоятельной беседы с Вами. Конечно, единственное, что я могла ему посоветовать, запросить Вас, что он меня и попросил сделать, зная, что я тотчас же напишу Вам, а он будет готовиться к письму долго. Мордвинов же рассказал мне о Муз. театре – что ему (театру) предложено для постройки нового здания место церкви Большого Вознесения у Никитских ворот. Эту церковь решено снести, равно как и прилегающие постройки с тем, чтоб устроить там нечто вроде бульвара или сада со зданием посреди. При этом Наркомпрос обещает обеспечить постройку здания театра необходимыми материалами, так что есть надежда на быструю (относительно и применительно к понятию о постройке здания) постройку. Вероятно, Вы все это знаете из писем Муз. театра 1.

Мордвинов работает у Вас с увлечением, и, насколько я слышала, там им очень довольны.

Я Вам должна была сегодня написать о Маркове – что Шлуглейт обратится к Пав. Ал. с предложением начать работу в Муз. театре. Пав. Ал. пришел ко мне за советом, т.к. он хотел бы сперва договориться с Вами после весеннего обрыва в переговорах, да и в смысле отношения К.С-ча к такому совместительству для Маркова было бы лучше, если б он имел непосредственную Вашу поддержку. Так кажется Маркову, хотя я думаю, что вряд ли К.С. будет против, если Марков даст обещание не снизить своей работы по МХТ. А сегодня утром Марков сначала по телефону, а потом лично сказал мне, что из Муз. театра ему сообщили, что от Вас получено письмо, чтоб скорей договорились с ним и вовлекли бы в работу. Конечно, Маркову приятно, что Вы вернулись к мысли взять его к себе в театр, его очень-очень огорчил Ваш весенний холодок 2. И то, что Вы вернули ему Ваше доверие, ему, конечно, чрезвычайно приятно.

Теперь о нашей повседневной жизни. И сразу – о переменах, отменах и т.п. огорчениях. 18-го на Малой сцене пришлось заменить “Дядюшкин сон” “Рекламой”, т.к. рука Ник. Аф-ча до сих пор в неважном состоянии, он носит повязку и выступать на сцене не может. А “Дяд. сон” был назначен параллельно с “Фигаро”, куда и взяли Хмелева на роль Базиля. Сегодня пришло известие о болезни Качалова. У него нарыв в носу, вероятно, он выбыл из репертуара не меньше, чем на неделю. Из-за этого слетает завтрашний утренник (“Врата”) и послезавтра “Воскресение”, вместо которого, вероятно, дадут “Хлеб”, в результате будет большой возврат. Хотя возможно, что для меньшего возврата перенесут на Большую сцену “Дядюшкин сон”, кот. всегда имеет хороший спрос через кассу (“Воскресение” было не проданным спектаклем, а нашим кассовым). Все это выяснится после разговора с К.С. Дальнейшие перемены грозят “Воскресению” 24-го и “Вратам” 25-го.

Вчера на “Красном богатыре” состоялся шефский спектакль “Квадратуры” (помните неприятности, вплоть до общественного суда, из-за срыва этого спектакля прошлой весной?). И Марков, который говорил вступительное слово, и исполнители говорят с возмущением об условиях спектакля: громадный сарай на 2 000 человек, акустика отвратительная, в 10-м ряду уже ничего не слышно, публика естественно, не слыша спектакля, начинает разговаривать между собой... Марков высказал много укоров тем краснобогатырцам, кот. так рьяно осуждали МХТ за будто бы холодное отношение к шефским обязанностям.

16-го в “Дне” в первый раз играл Медведева Грибов, играл неплохо и будет, вероятно, играть совсем хорошо, это общее мнение. Этот ввод сделан из-за отсутствия Н.Баталова, чтоб дать возможность Калужскому быть занятым в параллельной “Елизавете Петровне”.

Вчера в “Фигаро” в первый раз сыграл Бартоло Станицын. Телешева при мне говорила, что он играл прекрасно, была им очень довольна. И Н.А.Соколовская говорила мне, что он играл оч. хорошо и так уверенно, будто играл уж много раз. На днях Станицыну дали роль Губернатора в “Мертвых душах” (вместо передачи ее Орлову, как это сделали весной). Станицын было поворчал в кулуарах, но имел разговор потом с Сахновским и Калужским и сегодня благополучно репетировал.

Самая большая работа сейчас в театре (я не говорю о работе актерской) – разработка и составление промфинплана на 32-й год по новым заданиям Главискусства, приславшего и воззва ние ко всем подведомственным театрам, и схему плана, и еще ряд указаний. Этим заняты Егоров, Кал., Сахн., Гремиславский, Чернявский, Прокуронов, Марков. Каждый будет разрабатывать по своей части, потом все объединятся. Сегодня было общее заседание, на которое меня вызвал Ник. Вас., для того чтоб и я была в курсе дела. Там Сахновский сообщил общие директивы К.С., который считает, что промфинплан должен, во-первых, не быть отпиской, а реальным отображением наших возможностей, а во-вторых, должен быть составлен в том смысле, чтоб по возможности снизить против прошлого года количество спектаклей, чем поднять их качество. К.С. находит, что страшная загруженность работой наших актеров и материальная их необеспеченность понижают спектакли и сводят их к халтуре, чего, конечно, нельзя делать. Поэтому промфинплан должен предусмотреть большое повышение зарплаты (на это надо до 350 тысяч в год), переоборудование мастерских (обслуживающий персонал должен иметь максимально улучшенные условия работы), устройство дома отдыха, снабжение работников (возможно, закрытый распределитель). Во многом К.С. уже договорился с нашим Наркоматом, кот. разделяет его пожелания.

Относительно пьесы Серг. Львовича: Марков ее прочел и считает, что в начале она интересна, потом сильно снижается интерес, именно в тех сценах, которые являются центральными. Очень хорош самый конец, последняя сценка размером в одну страничку. (Вы читали пьесу?). Но судоговорение – центр пьесы – скучно и сухо. Суховаты и образы. Подобная пьеса (“История одного убийства”) шла в Театре Революции, так что на этот театр нельзя рассчитывать. У нас Пав. Ал. не видит этой пьесы и вообще считает возможным предложить только небольшому театру, вроде Завадского 3, Студии Малого театра (даже не филиалу Малого). Завадскому пьесу я сегодня же передала.

Кстати о Бертенсоне: ведь Вы потом все-таки пришлете мне справку о нем для Всероскомдрама? Без нее будет трудно с ними разговаривать о выдаче денег.

Милый Владимир Иванович, пора прощаться. Я пишу очень многословно, не правда ли? Иначе не умею. И мне все хочется побольше ввести Вас в круг наших дел.

Да, еще о текущей жизни. Сегодня исполнители “Страха” смотрели макет. Без художника, который болен. С Судаковым и Гремиславским. По-моему, энтузиазма макет не вызвал. И по заслугам, как мне кажется. Я на него глянула слегка, до просмотра, т.к. все это происходило в опустевшем кабинете М.С. Мне что-то показалось все это неинтересно или мало интересно.

Я все-таки буду прощаться. Это письмо я писала в продолжение почти пяти часов: масса перерывов – телефонные звонки, приходят люди с разговорами, сидела на заседании, – сбиваются мысли в таких условиях.

Давно хочу написать Вам о Грибунине, что он чувствует себя довольно хорошо, подходит дома к телефону, но пока не выходит. К.С. собирался навестить его в день приезда в театр, но не смог. Не знаю, был ли он у него потом. Во всяком случае, звонил ему, это я знаю.

Всего хорошего, милый Владимир Иванович. Вам, дорогой Ек. Ник. и Мише желаю как можно приятнее и радостней проводить время.

208.

Москва, 24 сентября 1931 г.

Письмо № 7

Милый Владимир Иванович!

Я плохо начинаю сезон. Опять была больна. Это все тот же грипп, который мне пришлось перенести на ногах и который я никак не могу изжить. На этот раз Иверов настоял, чтоб я пролежала в постели несколько дней, после чего вот я и вернулась на работу. Теперь, кажется, я выздоровела окончательно, хотя Иверов все-таки советует поставить сегодня банки и принять “нанутрь” порошки – для окончательного выздоровления.

У нас по-прежнему сплошные перемены спектаклей. Все из-за болезни Вас. Ив., которому, впрочем, лучше. [...] Уже решенная перемена – 30-го “Федор”. К.С. считает, что играть “Федора” со слабым Шуйским – Шульгой нельзя, поручиться за Шульгу никто не может; даже Ив. Мих., который его и похваливал и хотел заниматься с ним, не решился взять на себя ответственность, особенно имея в виду, что К.С. может прийти на “Федора” и тогда Шульга испугается и, наверное, сыграет очень плохо. Вероятно, “Федор” будет заменен “Дном” в самом лучшем составе, с Москвиным и Качаловым.

Когда я писала Вам в последний раз, то меня мучила мысль, что что-то еще я хотела написать Вам, и вот забыла. А когда отправила письмо – вспомнила, что хотела сообщить о приезде К.С. на спектакль “Воскресение” 17-го. Решила написать Вам об этом дополнительно на следующий день, а на следующий день уже лежала больная.

За это время К.С. два раза приезжал на спектакли: тогда, 17-го, на “Воскресение” и 19-го на “Дяд. сон”. К.С. говорил труппе в день первого прихода в театр, что будет приезжать незамеченным на спектакли, но ведь это звучит анекдотически. Вы представляете себе приезд инкогнито, когда прежде всего во двор въезжает серая его машина, потом он проходит через актерский подъезд, и т.п. Он просмотрел три действия “Воскресения”, не остался на четвертое из-за позднего времени и усталости. Как мне сказали (в тот вечер я как раз была на “Баядерке”), спектакль шел хорошо, но не блистательно, как он может идти. Вообще ведь все говорят, что когда спектакль просматриваете Вы, он всегда идет лучше, чем когда-либо, именно так Вы действуете на актеров; когда же смотрит К.С., то спектакль всегда понижается, актеры приходят в полную растерянность. К.С. был страшно внимателен и сосредоточен, смотрел с большим интересом. Ему понравились: местами Еланская (она, действительно, как говорят, была только местами хороша), Ершов (похвалил за простоту), мужики, мальчишки, у Матрены, у графини, отдельные присяжные (Андерс, Жильцов, посмеялся на штучки Комиссарова). Вообще он очень многих похвалил, например, Ларгина за судебного пристава, Прудкина (про него сказал – это образ 1. А ведь это у него большая похвала). Он не всегда был согласен с вводом чтеца, но исполнение Качалова ему очень понравилось. После 3-го акта он ходил за кулисы, со многими говорил, похваливал.

Совсем не такое впечатление сделал на него “Дяд. сон”. Вы знаете, до чего много теряет спектакль вообще от переноса на Большую сцену, а тут еще он попал туда внезапно, как замена, после большого перерыва. В “Дяд. сне” он еще как-то принял Хмелева, который играл очень мягко, все же остальные ему не понравились. Да и трудно было бы понравиться, спектакль шел, как мне сказал Марков, так, как он шел в период генеральных и первых мучительных еще спектаклей.

В посылаемом расписании репетиций Вы, вероятно, обратите внимание на назначенную у К.С. встречу десятки № 1. Вероятно, Вы слышали от К.С. его мысль об объединении труппы в отдельные десятки, связанные общностью взглядов и запросов к искусству, причем общение с ним эти десятки должны иметь через своих представителей. Разговор об этом в труппе возник еще весной, когда несколько человек обратились к К.С. с просьбой о беседах с ними о системе и искусстве. Тогда-то К.С. и предложил организовать такие группы-десятки. Об этом же К.С. говорил в буфете при первом приходе в театр. Несколько человек с большой страстностью ухватились за это. Образовалась первая группа, организаторами были Добронравов и Орлов, потом примкнули Тарасова, Ершов, Ан.Зуева, Хмелев, Прудкин, Шевченко, Ливанов и еще кто-то. Но главная “заваруха” пошла тогда, когда было вывешено расписание репетиций и все прочли о назначенной на 25-е у К.С. беседе. Слова “и текущие дела” сбили всех с толку. Пошли разговоры, что надо непременно участвовать в десятке № 1, т.к. она будет решать все дела театра, распределять роли, принимать пьесы и т.п. Волнения идут как раз сейчас и скоро ли улягутся, не знаю, т.к. ясно, что не все по-настоящему поняли мысль К.С. А “текущие дела”, например, в данном случае значили: Тарасова уезжала на съемку в Одессу, и из-за этого чуть не полетели спектакли. К.С. считает, что внушить Тарасовой погибельность таких поступков должен не он, а товарищи, входящие с ней в одну десятку. Вот такими товарищескими воздействиями внутри десяток К.С. мечтает поднять дисциплину в труппе.

Съемки кино совершенно удручают К. С-ча. Только что вернулся отпущенный до 20-го Ливанов, и опять поступили просьбы об отпуске его, но на этот раз К.С. отказал. И вообще он хочет обратиться в Наркомпрос с просьбой воздействовать на киноорганизации, которые из-за своей бесплановой работы мешают театру планово проводить свой сезон.

На днях в театре получено распоряжение Наркомпроса об освобождении М.С. от должности директора с 20/Х. Вероятно, по 20/X он числится в отпуску. Всего две строчки приказа. Об этом же есть в хронике “Советского искусства” (отчеркнуто мной) в посылаемой Вам сегодня бандероли с театральной прессой.

Исполнители “Страха” жаловались Павлу Александровичу на трудности и никчемность работы, на вытекающий отсюда нерв Леонида Мир. Марков сказал мне, что побывает на репетициях и потом мне скажет, насколько основательны жалобы и недовольства.

Было немало волнений с открытием спектаклей на Малой сцене. Ремонт там не был закончен к сроку, требования пожарной охраны не выполнены, проводка водопровода не сделана, и пожарная охрана запретила играть спектакли. Только после того что Наркомпрос взял на себя ответственность за то, что у нас все будет благополучно в пожарном отношении, а в течение 10 дней мы закончим проводку труб, нам разрешили играть. Но после первого же спектакля стал было вопрос о снятии спектаклей из-за неимоверной сырости помещения, совершенно не просушенного после ремонта (да, собственно, времени “после ремонта” еще и не было, ведь ремонт не закончен). Однако спектаклей не сняли, решили только топить для просушки. 23-го уже новая незадача. Утром истопник затопил, а стружки не убрал и сам ушел. Стружки воспламенились, начался легкий пожар. Пришлось вызвать пожарную часть. Огонь быстро ликвидировали, но самый факт небрежности был, конечно, очень неприятен. Моментально явилась та сама комиссия, которая не хотела давать нам права на открытие и перед которой за нас поручился Наркомпрос. Но, слава богу, все уладилось, спектакли идут и будут идти. К.С., конечно, очень был недоволен и во многом винит тамошнего, с Малой сцены, администратора, который действительно абсолютно не на месте. За ним было много погрешностей еще и в прошлом году.

До свидания, милый Владимир Иванович, до следующего письма. Желаю Вам радости и удачи. Сердечно кланяюсь дорогой моей Екатерине Николаевне и Мише.

Сегодня стоял у моего стола Горчаков, расспрашивал о Вас, просил Вам передать его привет и сообщить, что “Дерзость” числится ведь Вашей пьесой, он ее готовит к 1 ноября и очень ждет Вас. Своими занятиями с актерами он доволен и считает, что у него обстоит все благополучно. На днях он выпускает в Мюзик-холле свою последнюю постановку – по тексту Эрдмана, после чего работу там кончает, т.к. нашел себе другое занятие: он делает с Оранским балет “Три толстяка” для Большого и Мариинского театров. Там будет ставить Голейзовский, у нас в Москве – Моисеев.

А только что была у меня Алеева, кот. просила непременно послать Вам ее горячий (“ну, прямо не знаю какой горячий!!”) привет.

Всего хорошего, милый Владимир Иванович.

209.

Москва, 27 сентября 1931 г.

Письмо № 8

Милый Владимир Иванович!

Мне ужасно не хочется, чтоб Вы были принуждены написать Афиногенову. Ведь это будет в том случае, если Вы сильно задержитесь. Но все-таки приходится сообщить Вам его имя-отчество – Александр Николаевич. Только лучше не пишите ему и приезжайте поскорей. Со “Страхом”, конечно, не весело. Исполнители скучают, и даже Судаков потерял свой былой напор, как-то скис. Вероятно, тут и отношение исполнителей к нему и в связи с этим – атмосфера на репетициях, и отвлеченность его работой в радио-опере (за которую, между прочим, его выругали, впрочем, довольно милостиво, сложив всю тяжесть вины на музыку, либретто “Бронзового коня” и на вообще какие-то неведомые силы, направляющие деятельность радио-оперы). Вчера Леон. Мир. был сильно взволнован сообщением, что “Страх” принят к постановке у Корша и в Замоскворецком театре1. Он звонил автору, говорил ему о неприятном впечатлении, кот. это произведет на всех участников нашего спектакля. Как мне сказал Марков, Афиногенов объяснил включение “Страха” в репертуар тех театров тем, что есть новое постановление, по которому, собственно, заключенный нами с ним договор о праве на пьесу является “филькиной грамотой”, не имеет никакого весу, и что те театры могли бы включить пьесу, не спрашивая ни у кого разрешения. Но, как говорят, автор заключил договоры с этими театрами еще до выхода такого постановления. По мнению Маркова, Афиногенов несколько обижен отношением театра к его пьесе, ему кажется, что настоящего внимания к ней нет. У нас на репетициях он был всего раз. Леонидов звал его прийти снова, они вскорости предполагают пройти на сцене два акта подряд.

Как мне кажется, приносит холодок и работа художника, я не слышала еще ни одной похвалы макету. Сам Шифрин сильно болен (что у него, я не знаю, слышала, что было даже подозрение на менингит, но потом оно отпало). К нему хотел с налету поехать Мордвинов по делам “Сорочинской”, думая, что при внезапном приезде он добьется свидания, т.к. всякие просьбы о встрече встречают отказ2. 3-го и 4-го К.С. будет смотреть на сцене “Мертвые души”.

Вас. Ив. до сих пор нездоров, так что на 29-е уже дана перемена, вместо “Врат царства” – “Вишневый сад”. Завтра перемена на Малой сцене: вместо “Дяд. сна” “Квадратура” из-за того, что Хмелев опять-таки должен играть в “Фигаро” Базиля: рука Ник. Аф. все еще в повязке, и врач не дает разрешения на участие в спектаклях.

К.С. озабочен налаживанием нашего аппарата – всякого: технического, художественного, административного. Ряд недоразумений на Малой сцене заставил его поднять перед месткомом вопрос о снятии и переводе на более подходящую работу тамошнего администратора, помните, еще в прошлом году он явно показал свою непригодность, но М.С. ни за что и думать не желал о переводе его на другую работу. Там в день первого спектакля было, например, то, что номера на местах были написаны масляной краской и не просушены. А так как номера написаны были на сидениях стульев (там ведь венские стулья, на которых на спинках написать нельзя), то публика испортила себе платье. Были заявлены претензии. О пожаре я Вам писала (правда, почти не пожар, но все-таки небрежность инспектора налицо). Затем, на одном из спектаклей в зрительном зале не было света в течение 15 минут в антракте. Тут вина или проводки, ремонт которой делался летом, или непорядка, вызванного недостаточным наблюдением инспектора, словом, К.С. считает, что инспектор не справляется со своими обязанностями и его надо заменить.

Сегодня на Малой сцене с 11 до четвертого часа происходили приемные испытания. Нам необходимо пополнить состав наших стажеров. Приняты четверо, пятый – кандидатом. Всех записавшихся было до 60-ти, кажется, человек. Марков говорил мне, что очень интересен и хорош и необыкновенно прост был один. Читал он “Анюту “ Чехова и “Разговор с солнцем” Маяковского. С двумя следующими принятыми Марков не согласен: это Людвигов (сын актера Людвигова, читал Снегирева-Мочалку) и артист Малого театра Сверчков, уже игравший там какие-то роли. Про четвертого он не успел мне досказать, его увлекли куда-то по делу. Кажется, он ему понравился. Про Людвигова и Сверчкова Марков сказал, что они очень неплохо выступали, но, по его мнению, все это мало интересно. У Сверчкова хорошие данные: голос, фигура.

Владимир Иванович, ко мне на днях звонила Галя и просила Вам написать следующее: сейчас у нее гостит мать, которая приехала сюда по делам своего восстановления в правах. Ей именно необходимо провести свое ходатайство в центре, т.к. всю процедуру на местах она уже проделала. В связи с пребыванием здесь матери, Галя в материальных затруднениях. Она просит Вашего распоряжения выдать ей деньги по декабрь включительно. Она отдаст матери эти деньги, а мать обещает ей потом их отдать, так что Галя надеется, что в конце концов все у нее образуется, только вот сейчас ей нужна ощутительная сумма3. Пожалуйста, напишите, как поступить.

На днях у нас появился Фед. Фед. Раскольников. Он привез пьесу, переделку с немецкого. Он был у Маркова, говорил с ним, и решено организовать читку для нескольких человек из режиссуры. Но так как свободных мало, то Марков предполагал устроить читку днем завтра, пригласив Судакова и Литовцеву. Марков очень наскоро пробормотал мне что-то вроде того, что, по словам Фед. Фед., от М.С. он имел письмо и устные заверения, что “Робеспьер” ему нравится, что он был за постановку этой пьесы. Значит, выходит, что ее провалили другие, наперекор желанию М.С. Где правда?

У нас сильно похолодало, часто бывают дождливые дни. А так как Москва строится, красится и наводит на себя порядок, то в дождь грязь от построек, лесов, изрытых мостовых и тротуаров ужасающая. Впору ходить в охотничьих сапогах.

В Большом театре произведен громадный ремонт: он теплофицирован, вешалки гардероба не вокруг зрительного зала, а внизу, в специальном помещении ниже уровня земли, куда ведут из вестибюля и боковых лестниц скаты; на месте же прежних вешалок партера устроен променуар*, за кулисами все заново отделано, вплоть до проводки теплой и холодной воды в каждую уборную. Говорят, великолепно устроен кабинет Ел. К., которая вполне заслуженно гордится благосостоянием своего театра и очень довольна своим штатом. В Малом театре – внутренние волнения и трения части труппы с режиссерами. Кажется, идет развенчивание Волконского и Прозоровского4.

Всего хорошего, милый Владимир Иванович. Желаю здоровья и всяческой удачи. Сердечный привет дорогой Екатерине Николаевне и Мише.

Да, еще. Вероятно, Вам уж написали из Муз. театра о первом выступлении Тулубьевой в “Анго”. Но я хочу передать Вам о том исключительном восторге, в который привела Тулубьева нашего Маркова. Он говорил о ней захлебываясь, особенно о 3-м акте. Я ужасно жалею, что тот вечер, когда она пела, я убила на генералку в Мюзик-холле, чрезвычайно неудачную. Пойду слушать Тулубьеву в следующей “Анго”.

Еще раз – всего, всего хорошего.

Письма О.С.Бокшанской

Вл.И.Немировичу-Данченко

в двух томах

[1922–1942]

из истории советского

театрального быта

Летописец из Конторы

“Недостатки театра вообще”

Информационный аппарат

“Душечка”

Сверхкрупный план

Возвращение

Короткая оттепель

Секретарь вождя

В круге первом

Сводка из Леонтьевского

Две сестры

Письма

[1922–1942]

Письма

[1922]

1.

Москва, 14/IХ 1922 г.

2.

Прага, 23/Х 1922

3.

1922, октябрь, 29. Прага

4.

Загреб 12/XI 1922

5.

Берлин, 25 ноября 1922 г.

6.

Берлин 29/ХI 1922

7.

Париж, 3 декабря 1922 г.

8.

Париж, 5 декабря 1922 г.

9.

Париж, 9 декабря 1922 г.

10.

Париж, 12 декабря 1922 года

11.

Париж, 16-го декабря 1922 года

12.

Шербург, 27/XII 1922

[1923]

13.

Нью-Йорк, 7 января 1923 г.

14.

Нью-Йорк, 13 января 1923 г.

15.

Нью-Йорк, 15 января 1923 г.

16.

Нью-Йорк, 19 января 1923 г.

17.

Нью-Йорк, 22 января 1923 г.

18.

Нью-Йорк, 26 января 1923 года

19.

Нью-Йорк, 29 января 1923 года

20.

Нью-Йорк, 2-го февраля 1923 года

21.

5-го февраля 1923 года

22.

Нью-Йорк, 9-го февраля 1923 года

23.

Нью-Йорк, 12 февраля 1923 года

24.

Нью-Йорк, 16/II 1923

25.

Нью-Йорк, 23-го февраля 1923 года

26.

Нью-Йорк, 25 февраля 1923 г.

27.

Нью-Йорк, 2-го марта 1923 года

28.

Нью-Йорк, 5-го марта 1923 года

29.

Нью-Йорк, 12 марта 1923 года