Режиссеры

Помощники режиссера

На кладбище и обратно

Марина Шимадина, Коммерсантъ, 27.01.2004
Миндаугас Карбаускис, бывший ученик Петра Фоменко, владеет секретами театральной магии. Если на его предыдущих спектаклях, поставленных за два последних сезона на сценах обоих театров Олега Табакова, МХАТа и «Табакерки» («Долгий рождественский обед», «Лицедей», «Старосветские помещики», «Копенгаген» и «Синхрон»), об этом можно было догадываться, то постановкой по Фолкнеру молодой литовец окончательно рассеял сомнения. Миндаугас Карбаускис из тех редких в нашем театре режиссеров, кто имеет не только свой ясный почерк, но и свою тему. В его руках произведения любых авторов, будь то Уайлдер или Гоголь, могут легко превратиться в философские притчи о жизни и смерти, вернее — о сосуществовании этих двух миров, живого и мертвого, бок о бок. Постановка романа Фолкнера «Когда я умирала» — логическое продолжение темы, на этот раз напрямую заявленной в названии спектакля.

Уже само название говорит о том, что смерть не является непреодолимой преградой между прошлым и настоящим. Там, где любой другой писатель поставил бы точку, восклицательный знак или, на худой конец, многоточие, Фолкнер ставит запятую. После смерти матери, которая случается где-то в первой трети романа, ничего, по сути, не меняется — домочадцы возвращаются к своим делам: сын продолжает стругать гроб, дочь собирает ужин, а отец семейства, беззубый шамкающий Анс Бандрен, как и прежде, не перестает твердить о том, что отвезти жену в Джефферсон — его святой долг. «Смерти нет,- говорит доктор Пибоди, один из персонажей фолкнеровской эпопеи, возникающий в самых разных его романах,- есть только функция сознания людей, потерявших близкого человека». В спектакле Миндаугаса Карбаускиса эта мысль выражена буквально: после смерти Адди Бандрен (Евдокия Германова) не закрывает глаза и не ложится в гроб, хотя он постоянно маячит на сцене, а продолжает жить среди остальных персонажей — невидимая для них маленькая высохшая женщина с приросшей к чепцу кружевной подушечкой. Ее кроткий, доверчивый взгляд, которым она смотрит на свою непутевую семью, пожалуй, красноречивее ее единственного монолога говорит о тщете слов.

Фолкнера у нас ставят редко. Последний случай на моей памяти — спектакль Сергея Женовача «Шум и ярость», поставленный им со студентами Петра Фоменко. А гораздо менее известный роман «Когда я умирала», вероятно, на русской сцене никогда и не появлялся. В связи с новой работой Миндаугаса Карбаускиса вдруг стали говорить, что он просто создан для театра — весь роман разбит на отдельные монологи разных действующих лиц, которые — каждый со своей колокольни — описывают происходящие события. Но достаточно почитать сам текст, чтобы понять ошибочность простого суждения. Длинные, порой лишенные знаков препинания и абсолютно не подчиняющиеся обычной логике фолкнеровские фразы способны поставить в тупик любого режиссера и актера. Но Миндаугасу Карбаускису и его артистам удалось укротить непослушную мощь фолкнеровского языка, как его героям — взбунтовавшуюся реку, и сделать текст романа приемлемым для восприятия на слух. Конечно, он немного сокращен: где-то выброшены длинноты, а кое-где и целые монологи, как, например, немаловажная для сюжета покаянная исповедь священника отца Уитфелда, согрешившего с героиней.

Каждый из актеров нашел для своего героя характерную интонацию и доминирующую краску. Сергей Беляев (Анс Бандрен), Алексей Усольцев (Кэш), Андрей Савостьянов (Дарл), Алексей Гришин (Джул), Лина Миримская (Дьи Дэлл), Полина Медведева (Кора Талл) и другие артисты, играющие крохотные эпизоды, создают персонажей ясных и самобытных, будто вырезанных из дерева грубым резцом деревенского мастера. В их игре нет особой психологической тонкости и глубины, но переплетенье этих разных голосов в конечном итоге придает спектаклю настоящий эпический объем. На крохотной, вдруг покосившейся сцене «Табакерки» режиссеру удалось превратить выдуманный Фолкнером штат Йокнапатофа в собственную театральную мифологическую страну, где отсчитывающие время героев напольные часы логично превращаются в гроб, таз с водой, в котором женщина стирает белье,- в сметающую мосты бурную реку, а старый патефон, наигрывающий мелодии в стиле кантри, без лишних декораций создает образ американского Юга времен гражданской войны. Такие превращения в нашем театре даются не каждому.