Блики в лоб
Катерина Антонова, Экран и сцена,
Спектакли Николая Рощина похожи порой на книгу на иностранном языке, который когда-то учил, но сейчас забыл: отдельные слова понимаешь и вроде знаешь их значение, но смысл предложения, а тем более абзаца, от тебя ускользает, сколько ни вслушивайся.
Так – в «Дон Кихоте» МХТ, недавней премьере Рощина.
Каждый отдельный эпизод здесь выстроен, имеет внутреннюю логику и драматургию, эффектно сделан и совершенно точно транслирует смыслы. Но всё вместе, даже два-три эпизода подряд, звучит как внеземная поэзия, сочащийся театральным соком горячечный сон мечтателя, философа, поэта и ученого в одном лице. Он так много хочет сказать миру, что идеи наскакивают друг на друга, толкаются и не оставляют ни малейшей возможности их расслышать и рассмотреть. Между тем очевидно, что иные достойны того, чтобы ими любоваться и проникаться.
На сцене МХТ выстроен театр, устроенный по принципу барочного. С анфиладой огромных металлических кулис, подъемными механизмами-катушками – ими вручную опускают на сцену «задники»: домик Дон Кихота в Ламанче, старинную гравюру с портретом очень грустного чудовища, луну с печальным ликом, вырезанную из картона карету, деревянного коня-качалку, огромного настолько, что на его спине помещается человек десять.
По краям сцены на сцене расставлены гримерки-кубики на колесиках: сидя в них перед зеркалами, актрисы могут перемещаться, смешно перебирая ногами.
Весь этот мир-театр звучит, трещит, скрежещет. Слева и вовсе расположена музыкальная установка, на которой виртуозно играет человек-оркестр, актер и музыкант, композитор и демиург всего происходящего, как бы помощник режиссера и, без «как бы», исполнитель роли Санчо Пансы Иван Волков. Он аккумулирует в себе сценический смысл происходящего. Его партнер – Дон Кихот, он же Режиссер и отчасти, кажется, автор, в исполнении Ильи Козырева, к которому тень Булгакова в нынешнем сезоне буквально приклеилась. Персонаж Козырева начинает спектакль, раз за разом отчаянно ударяя лбом в оркестровый гонг. Он сходит с ума в своей каморке, уставленной книжными томами. Ближе к концу вспоминает, что не сыграли бой с ветряными мельницами – и в спектакле Рощина случается одна из лучших сцен: с огромными лопастями, кружащимися в вихре мощнейшего ветродуя под ослепляющий свет софитов прямо в зал. Козырев балансирует в сложноустроенной реальности спектакля, как акробат. Он и физически похож на гимнаста – тонкий, словно бестелесный, с лицом и нервностью князя Мышкина.
Сопровождают Дон Кихота и Санчо Пансу, двух протагонистов режиссерского трактата Рощина на темы романа Сервантеса и его инсценировки, сделанной Булгаковым по заказу Театра имени Вахтангова в 1937 году, один актер и восемь актрис. Это ни в коем случае не массовка – как можно такое подумать, ведь этих актрис погорелого на формализме в 1938 году театра (так сообщает нам титр на экране) – играют звезды женской труппы МХТ нескольких поколений: Ирина Пегова, Янина Колесниченко, Юлия Чебакова, Полина Романова, Вера Харыбина, Владислава Сухорукова, Ксения Теплова, Ульяна Глушкова. Они – за всех персонажей в приключениях последнего рыцаря, переодеваются на глазах у зрителей, беспрекословно подчиняются фантазии и мысли режиссера, наклеивают себе бороды, выполняют гимнастические «па» в черных шортах и белых майках, преображаются в котов, трактирщиц, дульсиней, селянок XVII века и модниц 30-х годов века ХХ. Актрисы покорны и исполнительны – совсем как покорны своим охранникам зэчки, которых во вклеенном в спектакль фильме везут по бесконечным российским снегам куда-то на испанские галеры. Только зэчки (их играют, конечно, те же актрисы) подчиняются до поры, а потом все же устраивают бунт, избивая попутно и своих освободителей, Санчо Пансу и Дон Кихота в их сегодняшнем приблатненном киношном изводе (старая Лада, спортивные костюмы с лампасами, шапочки, надвинутые на лоб), – а театральные актрисы покорны и полны энтузиазма до конца.
Множащиеся реальности, бесконечно дробящиеся персонажи, неконтролируемое приращение художественных пластов: кто сколько знает, тот столько и вычитает, или, вернее, вчитает в сценическое действие. Огромный крокодил, полеты на луну, рассуждения о формализме, режиссеры, актеры, драматурги, цитаты, отражения, блики – в «Дон Кихоте» Рощина есть все, что можно найти за кулисами любого театра и на задворках почти любой жизни, связанной со сценой. Как будто собрали весь сор, перетряхнули и теперь смотрят, как растут из этого сора стихи. А они тут, в этом спектакле, растут.
Сезон начался в МХТ «Кабалой святош» Юрия Квятковского, празднично-цирковой, избыточно-роскошной рефлексией сегодняшнего российского дня на тему советских 1930-х годов, французского XVII века и вообще природы театра. А в своей середине сезон извергся монохромным, суровым, с ощущением уже наступившей катастрофы «Дон Кихотом» Николая Рощина – с тем же Булгаковым, тридцатыми годами прошлого века и преданиями старины глубокой, на примере которой мы можем попытаться понять, что с нами происходит сегодня. Особенно если спектакль начинается с измельчения книг главного героя в старинном подобии шредера, а завершается его добровольным водружением себя под пресс / в гроб, осознанным выходом из действия, из сюжета и из жизни. Блики-бликами, а иногда и у Рощина бывает – в лоб.