Игорь Александров. Летопись в фотографиях

Сегодня, 22 апреля, 95 лет легендарному фотографу Московского Художественного театра Игорю Абрамовичу Александрову.

Хочется процитировать слова о нём Анатолия Смелянского: «Он всегда здесь, рядом, без него не обошлось ни одной премьеры, ни одного юбилея, ни одного праздничного или печального дня в жизни этого театра. В сущности, он создал летопись трудов и дней советского и постсоветского МХАТ, летопись, которая правдивее и объёмнее иных придуманных “исторических” трудов. Александров знает силу фотодокумента, силу запечатлённого мига, схваченного взгляда, случайной композиции. Часто он снимает одно, а важным оказывается что-то иное, что оказалось на периферии фотографии, сбоку или на её дальнем плане. "Нам не дано предугадать"? Он и не предугадывает. Просто снимает и снимает, складывает в свои бесконечные папки, а потом – по требованию – эти папки разбирает и извлекает оттуда драгоценности, о которых уже и сам не помнит… Какой театр, какой перекрёсток судеб крупнейших актёров, режиссёров, писателей, политических деятелей».

В день рождения замечательного мастера желаем ему здоровья, бодрости и признаёмся в горячей любви!

А вам, дорогие читатели, предлагаем почитать рассказ Игоря Абрамовича о своей жизни, записанный завлитом МХТ имени А.П. Чехова Светланой Савиной и опубликованный в её книге «МХАТ. Взгляд из-за кулис» (М.: АСТ, 2009). Этот текст был сделан почти двадцать лет назад, в совсем иную эпоху, когда были живы и Олег Павлович Табаков, и Кира Николаевна Головко, и многие другие. Монолог мы даём с незначительными сокращениями.

Итак, рассказывает Игорь Александров:

– Предыстория моего появления в Художественном театре одновременно и простая, и сложная. Ни в детстве, ни в юности театром я не увлекался, хотя посещал иногда, потому что жил на Ордынке и напротив нашего дома был филиал Малого театра, администратор которого был знакомым моего папы. Более ничего к театру меня не располагало. В армию я ушёл в 19 лет, а до этого работал на заводе имени Михельсона (том самом, где Фанни Каплан стреляла в Ленина), учился в ремесленном училище и вообще жизнь моя была насыщена и событийна. Я даже по малолетке сидел четыре месяца в тюрьме, о чём, правда, не особо жалею и даже рад этому, потому что это было хорошей жизненной школой – в камере на 200 человек. Посадили за прогулы: один человек на заводе меня оскорбил, я взял железную болванку и сломал ему ногу, после чего три дня не приходил на работу. Драку замяли: все были на моей стороне, но вот с рабочим графиком тогда было строго – за опоздание вычитали из зарплаты по 20 процентов в течение полугода, а за прогул – давали четыре месяца тюрьмы. Даже не знаю, как меня потом решились отправить служить в Китай, а дальше воевать в Корею – с судимостью и пятым пунктом… Армия – хорошая школа. Хотя, казалось бы, я был спортсменом-перворазрядником: баскетбол, волейбол, был готов ко многому… Тем не менее, это было очень тяжело.

Я вернулся в Москву в 1955 году – без образования, без опыта какой-либо работы, а ведь мне было уже 25 лет… В армии я получил профессию радиомеханика, специалиста по авиаприборам. Столь специфическую работу найти было нелегко, а если и находил, то не брали из-за пятого пункта. Но я активно продолжал попытки куда-нибудь трудоустроиться, не унывал и даже женился, несмотря на полное безденежье, вынуждавшее ходить в дырявых ботинках и разных носках. И однажды, совершенно случайно, я встретился с человеком, который сказал мне: «А не хочешь ли ты выучиться на лаборанта в фотолаборатории ВТО?». Я ответил: «Попробую».

Я пришёл туда в 1956 году и начал учиться печатать фотографии, оформлять выставки. И всё это было связано с театром, ибо ВТО – Всероссийское театральное общество – это то, что предшествовало нынешнему Союзу театральных деятелей и было основано ещё до революции. В фотолаборатории я напросился в ученики к одному мастеру и всё подсматривал – как и что он делает. Подсмотрел, освоил – и стал хорошим печатником фотографий, лаборантом. Тогда работали только с чёрно-белой плёнкой и фотобумагой: увеличитель, проявитель, фиксаж… А в Художественном театре был такой фотограф – Адольф Адольфович Горнштейн, преемник Михаила Алексеевича Сахарова, работавшего здесь ещё до революции. Они и вместе работали, но Сахаров по старому принципу – специальная съемка на стекло, а Адольф Адольфович использовал уже плёночную «лейку», мог фотографировать по ходу действия – на нормальную узкую плёнку. Так вот, Адольф Адольфович приехал в ВТО и попросил найти ему «какого-нибудь скромного паренька» на должность лаборанта во МХАТе. Предложили мне. И я согласился.

Пришёл устраиваться и устраивался месяца три, потому что это был режимный театр и кандидатура каждого вновь принимаемого должна была быть изучена, проверена и утверждена КГБ.

В этот момент один молодой человек, работавший со мной в ВТО, сын первого заместителя секретаря Фрунзенского райкома партии, попытался с помощью отца устроиться на это же место. По состоянию здоровья он не был годен к какому-либо серьёзному делу, поэтому отец старался устроить его пусть даже на такую не престижную работу. Фёдор Николаевич Михальский (увековеченный Булгаковым в «Театральном романе» в образе администратора Филиппа Филипповича), который брал меня на работу, рассказал мне об этом и я как почувствовал, что это моё место, что за него стоит бороться. Позвонил этому партийному деятелю (после армии я был молод и безрассуден) и сказал, что совершённый ими поступок неэтичен и некрасив. И даже в отчаянии пригрозил написать в ЦК. Конечно, в отличие от меня, для него должность лаборанта большого значения не имела, и он отступил. А меня взяли на работу.

В Художественном театре всегда были свои фотографы. Сначала Михаил Сахаров, чьи работы известны всем – хрестоматийные портреты Станиславского и Немировича-Данченко, первых актёров труппы, сцены из спектаклей… Михаил Алексеевич определял свою профессию как «художник светописи», и так его все и называли. Я застал его и был на его 90-летнем юбилее, на который собрались какие-то невероятные люди – его знал весь фотографический и театральный мир, потому что, кроме МХАТа, он снимал и Малый театр, и Большой. Причем, тогда это был очень сложный процесс: специальная постановка, специальные декорации… Снимал он большим старым аппаратом, только без вспышки… Легендарный был человек, умер в 1961 году, не дожив недели до 92-х лет.

Фотолаборатория числилась в театре и, одновременно, при музее – из-за архива фотодокументов. Так что, работал я и тут, и там. Мне в первый же день во МХАТе всё страшно понравилось, потому что, когда я пришёл вечером домой и меня спросили: «Что ты делал сегодня на работе?», я ответил: «Ничего». «Почему?» – «Была читка пьесы». Читки проходили при сборе всей труппы и служащих театра – в Верхнем фойе, где сейчас располагается Музей МХАТ, или в нижнем – Портретном. После читки было обсуждение, дебаты – принимать новую пьесу к постановке или не принимать. Мне было безумно интересно смотреть и слушать все эти дискуссии, споры… Пьеса выбиралась труппой и только потом утверждалась руководством. На читки сходились все, кто мог в тот момент прийти, и собиралось обычно достаточно много народу – человек сто, минимум – пятьдесят, в зависимости от занятости. Конечно, занятость артистов тогда была – не сравнить с теперешней, и в свободное время все всё равно шли в театр. Если сейчас можно войти в закулисный буфет и обнаружить его совершенно пустым, то тогда это был нонсенс. Артисты, не занятые в спектаклях, приходили в буфет пообщаться. И какие артисты! Грибов, Белокуров, Болдуман, Тарасова, Андровская, Ливанов… Все сидели в буфете, рассуждали, пили чай, а может, что-нибудь и покрепче – хотя спиртное в буфете не продавалось, но напротив театра был легендарный ресторан «Артистик». Они приходили вне зависимости – есть у них сегодня репетиции и спектакли или нет. К тому же в буфете можно было разжиться тем, что трудно было найти в магазинах – венгерская колбаса, мясо, яблоки…

Некоторое время я работал лаборантом, печатал снимки Горнштейна, а потом сам взял фотоаппарат и стал пытаться что-то осторожно снимать для себя, стараясь не вызвать неприязнь своего шефа, потому что это конкуренция и вообще – не этично. Но в 1959 году Адольф Адольфович неожиданно умер – всего в пятьдесят четыре года, что казалось мне тогда глубокой старостью. И меня вызвали к себе Михальский и Александр Васильевич Солодовников – тогдашний директор театра: «Фотографировать умеете?» – «Нет» – «Найдите преподавателя. Или поступайте в Школу журналиста». Я пошёл в Школу журналиста на двухгодичные курсы – учиться фотографировать, но после двух занятий понял, что надо либо серьёзно учиться, либо серьёзно работать – совмещать никак не получалось. И я решил просто взять фотоаппарат и учиться самостоятельно. Для формальности у меня был учитель – Борис Данилович Фабисович, очень известный театральный фотограф, но доходил я до всего самостоятельно, причём долгое время я работал совсем один, без лаборантов.

И вдруг через год ко мне начали обращаться – издательство «Искусство» и ему подобные, я начал получать гонорары. Не скажу, что мне нравились те мои работы, но их как-то очень здорово разбирали. Я очень подружился с людьми, которые заведовали музеями и фондами негативов. Через несколько лет началось сотрудничество с журналом «Театр»: «А можно вот эту вашу фотографию взять? А эту?» – «Можно». Вот так всё на самом деле просто происходило. Потом – еженедельная «Театральная Москва», предшественница нынешней «Театральной афиши». Там публиковали репертуар и по две-три фотографии со сценами из спектаклей. А однажды я пошёл в Детский театр (ныне – РАМТ), сделал снимки, показал – им понравилось. Потом меня пригласили фотографировать спектакли в ТЮЗ. Именно тогда Анатолия Эфроса перевели в Ленком и вся Москва ломилась на его премьеры. «Пойдешь?» – «Пойду!» – «Фотоаппарат захвати!». Кажется, это были «104 страницы про любовь». Снимки получились замечательные, и Ленком стал приглашать меня фотографировать спектакли. Вот так я начал снимать сразу в нескольких театрах для журнала «Театр».

Тогда существовало такое понятие, как профессиональная этика – каждый театр обслуживал определённый фотограф и на чужую территорию никто с фотоаппаратам не входил. Я снимал Театр Оперетты, Ленком периода Эфроса… Эфроса я боготворил. Мне нравились все созданные им спектакли, репетиции, свет на спектаклях, его профессионализм и человеческие качества – всё мне в нём нравилось. Я ходил за ним и Олей Яковлевой из Ленкома на Малую Бронную, оттуда – на Таганку, снимал все его спектакли. Просто счастье было, когда он ставил «Эшелон», «Тартюф» и «Живой труп» в Художественном театре…

Журнал «Театр» выходил раз в месяц, поэтому я успевал подготавливать для них материалы о премьерах, репродукции… Потом я стал снимать цветные вкладки о художниках. Были такие цветные вкладки в журнале, посвящённые художникам. Я ездил тогда за ними на значительные выставки и близко с ними подружился. В издательстве «Искусство» я иллюстрировал массу книг… И при всём этом постоянно трудился во МХАТе.

Вот так я и работал себе и был весьма удивлён, когда мне стали говорить: «Здорово снимаешь!», стали применять слово «творчество». А я до сих пор не понимаю это слово. Какое творчество? Это работа. Я просто работаю. И у меня получается. Иногда реклама, иногда спектакль. Как у меня начало получаться – я до сих пор не понимаю. Никто не учил – как надо правильно ставить свет, сколько химии класть в проявитель, но я до сих пор сам и снимаю, и проявляю, благо, продолжаю работать с чёрно-белым изображением. В какой-то момент я действительно почувствовал и поверил, что я умею. Одно смущало – у меня было ощущение, что я в своей профессии где-то остановился, быстро взлетел на определённую высоту и так на ней и остался. Работы мои котировались, но я всегда был ими недоволен, меня очень редко что-либо устраивало… И не только меня. Все и всю жизнь обижаются на меня за фотографии. Все и всю жизнь! «Как ты меня снял?! У меня нет такой морщинки! Это не я! И грим плохой!». Старые актёры выражались более интеллигентно: «Как-то я тут не в форме… Давайте попробуем переснять». Но проходит десять и более лет, я показываю им эти же фотографии, подбирая их для какого-либо юбилейного издания и они же говорят мне: «Гениально!».

И всё-таки, работа моя была мне в радость. Именно в радость. Ещё и потому, что я был в штате театра. Скажем, пригласил меня Андрей Гончаров снять труппу Театра имени Маяковского для портретного фойе. Все пришли и снимались как миленькие – Гундарева, Джигарханян… И никто не выражал претензий. Потому что я для них – приходящий. И уважение как к приходящему, приглашённому, человеку со стороны. А своему можно и отказать. «Пойдёмте фотографироваться!» – «Нет, сегодня я не хочу…». И поругаться со своим не трудно. Правда, я никогда никого не пытался переубедить, доказывая, что они прекрасны на этих портретах, ибо сам всегда относился к своим работам критически.

Мне самому нравятся только две фотографии, которые я сделал. Я шёл дождливым вечером из театра, мне понравилось, как падает свет от фонарей в Камергерском переулке, на пленке оставалось всего два кадра и я сфотографировал здание МХАТ с одного ракурса, потом с другого. Потом я пять раз выходил снимать здание театра в разное время суток, и в дождь, и в солнце – ничего подобного и близко не получалось. А те два снимка потом печатались на календарях. Так что всё зависит от настроения. Настроения моего и того, кого я снимаю. Как я с ним разговариваю, как я его усажу, как он себя чувствует, какой настрой, какой глаз… Делаю два щелчка. И хватит. Как-то приходил ко мне Сергей Юрский, посидел, подождал: «А когда же мы будем сниматься?» – «Я уже снял вас». Он понял так, что я сачканул, но – человек вежливый, пожал плечами и ушёл. Через два дня я отдал ему фотографии. «Спасибо большое. А можно я буду рекомендовать вас своим знакомым?» – «Ни в коем случае» – «Но как же так вышло?..» – «Я увидел, что всё получилось». А в другой раз мучаешь, мучаешь человека, так повернёшь, эдак – ну не идёт сегодня и всё. Настроения нет. Если нет настроения, можно надеяться только на случайность…

Так вот, несмотря на все эти тяготы и сомнения, меня признали, пошли статьи. В журнале «Театр» был замечательный коллектив, очень дружный. Мы делали макет журнала, сдавали его, потом все вместе праздновали это дело. Иногда вечерами мы собирались в ресторане ВТО – там было просто потрясающе! Именно там я подружился с Женей Евстигнеевым, который был ещё артистом «Современника». Мы познакомились с ним в тот день, когда у него родилась дочка Маша – долго гуляли в ресторане, а потом поехали к нему домой отмечать это событие дальше. В 70-х многие мхатовские артисты получили квартиры на Суворовском бульваре, все ходили друг к другу в гости, общались. Это ни в коем случае не было пьянство – это была дружба.

Я успел застать во МХАТе «мастодонтов», как я их называю. Ангелина Иосифовна Степанова, Алла Константиновна Тарасова, Ольга Николаевна Андровская, Клавдия Николаевна Еланская… Не перечесть. Тридцать три народных артиста СССР. Алексей Николаевич Грибов, Анатолий Петрович Кторов, Борис Николаевич Ливанов, Борис Яковлевич Петкер, Василий Александрович Орлов – я их всех помню по имени-отчеству. Я никогда не пресмыкался перед ними, я этого не умею и это, наверное, мой недостаток, но я их боготворил. Потому что это были потрясающие актёры.

Когда я пришёл в театр, то не знал ни Качалова, ни Москвина, ни Тарханова – они умерли задолго до того, как я пришёл. Но постепенно, оформляя посвящённые им выставки, роясь в архивах, изучая их биографии, я узнал о них всё. А сейчас студенты Школы-студии не в курсе, кто такой Кторов, или Борис Ливанов, сыгравший массу ролей в кино, или Леонид Харитонов – легендарный солдат Иван Бровкин, за которым по Москве ходили толпы! Это же целая история была, когда выездная комиссия Школы-студии в лице Массальского приехала в Ленинград для набора абитуриентов и, в числе прочих, были приняты Леонид Харитонов, Леонид Губанов и Татьяна Доронина. Мы очень дружили, а с Татьяной Васильевной встречаемся до сих пор, сидим до пяти утра, разговариваем, вспоминаем… Вспоминаем, как Лене Губанову дали комнату в квартире Ольги Леонардовны Книппер-Чеховой, а оставшиеся две занимала Софья Ивановна – подруга Книппер, обитавшая в семье Чеховых ещё при Антоне Павловиче. У неё заседали мхатовские старики – Орлов, Массальский, Виленкин, Давыдов и многие другие, а к Губанову приходили мы. Собирались большие компании, но мы умели отдыхать и что бы там ни происходило, и как бы нам по утру ни было, все встречались на следующий день – отутюженные и накрахмаленные. Старики – в первую очередь. Повторюсь – общение было превыше банального пьянства. А как красиво они умели это делать! Всю жизнь одним из главных грехов для меня является крохоборство. Хотя и его могу простить за талант, но и то – буду ссориться и по полгода не разговаривать. Жизнь очень коротка, а ведь так приятно – дарить, покупать! Самое прекрасное – возможность подарить кому-нибудь что-нибудь… Не потому, что я такой хороший; я ведь тот ещё эгоист, я дарю не вам, а себе – дарю удовольствие от возможности порадовать кого-то, не унизить, не обидеть, а порадовать. Когда мой папа приносил домой торт, я, встречая его в прихожей, говорил: «Ну, поставь его здесь, потом разберемся…», но он нёс его к столу, чтобы все видели – он принёс торт. Потому что это безмерное удовольствие – дарить. И потом никогда нельзя напоминать об этом – о сделанных тобою подарках или хороших одолжениях. Напоминания перечеркивают всё.

В театре были люди потрясающе добрые, как Алексей Васильевич Жильцов, который подкармливал Игоря Константиновича – сына Станиславского, человека чудесного, очень скромного и бедствовавшего. Он заходил иногда в театр и Алексей Васильевич каждый раз невзначай говорил: «Игорь Константинович, может, у вас будет пять минут отобедать с нами?» и вёл его куда-нибудь угощать. Мы до сих пор дружим домами с Кирой Николаевной Головко, знаем друг о друге всё (по крайней мере, она обо мне – точно), некогда были владельцами одинаковых догов: Михаил Зимин подарил щенков нам с Кирой. Она потрясающий человек, небывалый! Когда она преподавала в Школе-студии, она специально «заболевала» и звала пять-шесть самых бедных студентов заниматься к себе, в роскошную семикомнатную квартиру (её муж Арсений Григорьевич Головко был легендарным адмиралом) – для того, чтобы накормить их под благовидным предлогом. И домработница тетя Клуша привычно ворчала: «Опять начинается!..». При том, что у Киры были тогда маленькие дети и множество своих забот. Но она регулярно «заболевала» и накрывала стол. Как можно после этого не проникнуться уважением к ней, восхищением ею?

Да, старики были колоссальные… На вечере, посвящённом семидесятилетию Алексея Николаевича Грибова, юбиляр играл отрывки из спектаклей: первые двадцать минут он был в образе Ленина, через двадцать минут – отрывок из «Горячего сердца» в потрясающем гриме, ещё через двадцать минут – «Мертвые души». И я, человек, который был хорошо с ним знаком, не узнавал его. Не только внешне, из-за грима, а по игре…

Они были потрясающие – второе мхатовское поколение. О них нельзя судить по сегодняшним меркам – всё меняется, включая манеру игры. Если мы посмотрим сейчас немое кино или просто очень старые киноленты, многое покажется нам слишком наигранным. Но я пришёл в театр, ничего не зная о нем и не испытывая к нему никаких чувств, а они меня воспитали и заставили полюбить это искусство – своими перевоплощениями на сцене. И то, какими они были в жизни – воспитывало меня. Мы встречались у парадного с Кторовым, я отдавал ему фотографии и он обращался ко мне: «У вас есть пять свободных минут? Не будете ли вы любезны пройти со мной в "Российские вина"? Мне хотелось бы выпить с вами по бокалу шампанского» – «С удовольствием, Анатолий Петрович» – «А можно рассказать вам анекдот? Правда, он несколько скабрезен…» – «Сделайте одолжение, Анатолий Петрович!». Я потом два дня ходил счастливый и всем рассказывал, что мне повезло общаться с Кторовым! И анекдот этот всем рассказывал и все кривились – похабщина, а в его устах это было произведение искусства. И потом приходили не менее одарённые люди. Ефремов – сумасшедший актёр! Вспомните его глаза в фильме «Три тополя на Плющихе»: он что угодно мог сыграть без единого слова. А Басилашвили! А Евстигнеев!

Говорить о том, что вчера было лучше – глупо. Олег Павлович Табаков абсолютно прав, делая всё, чтобы привлечь зрителя в театр, потому что пустота в залах – это гибель для театра. Возможно, я видел и лучшие времена, но когда я пришел во МХАТ, Михальский сказал: «Вы появились в очень неудачное время. МХАТ уже не тот». Это было в 1958 году. Хороших спектаклей всегда немного, а тогда к отсутствию хорошей драматургии и талантливых режиссёров прибавлялось присутствие идеологии и цензуры. Но актёры вытягивали всё. Когда пришёл Ефремов, он привнёс очень свежую струю в достаточно сложную на тот момент атмосферу. Он привёл тогда с собой Вертинскую, Калягина, Евстигнеева, Мягкова, Лаврову… Потом опять всё стало сходить на нет – артисты начали уходить в другие театры, в кино, из жизни… Наверное, это закономерность, что-то из высших материй. С приходом Табакова начался новый подъем. И сейчас у нас есть настоящие актеры. Константин Хабенский безусловно талантлив и не боится ставить перед собой сверхзадачи. При этом, у него есть хорошая черта – он очень скромно себя ведёт. Что верно – чем талантливей человек, тем скромнее он должен быть, здороваться со всеми… Вышел на сцену, поразил зал, а потом – как будто ничего не произошло: да, я талант, и что? Хабенский молодец и ему повезло, что сейчас талант могут оценить всесторонне, в том числе, и в плане гонораров. Народные артисты выступали иногда с концертами за двенадцать рублей. Это всё равно, что сейчас за тысячу двести. Это очень мало. Но они никогда не обсуждали это и не жаловались… Другая эпоха. Впрочем, как я сейчас говорю об эпохе Ефремова, точно так же второе мхатовское поколение рассказывало нам об эпохе Качалова – о тех былинных дореволюционных временах, когда все ходили с тросточками и в цилиндрах. Всё повторится и когда-нибудь кто-нибудь будет рассказывать легенды о нынешнем дне. Мне повезло попасть в театр в такое время и провести здесь столько лет, что мне близки всё – и сегодняшний актёр, и вчерашний.

Для меня же самое главное и печальное – работа фотографа театра изживает себя. Организуются фотосессии, на которые приходят двадцать фотографов, снимают, мешая актёрам играть, на следующий день в десяти газетах публикуются полсотни фотографий. Раньше, чтобы опубликовать фотографию, нужно было её залитовать – получить разрешение. Публиковалось их крайне мало, поэтому так ценились иллюстрированные театральные журналы – «Театр», «Театральная Москва» и «Театральная жизнь». Сейчас это фотографии публикуются повсюду и это замечательно. Но театральный фотограф – это человек, который ходит с фотоаппаратом по театру, снимает его жизнь: читки, прием макета, репетиции, прогоны, спектакли, праздники, горести, общение, гостей… Вот приехал к нам в 2002 году чешский драматург Павел Когоут на премьеру спектакля «Нули» по его пьесе и я показал ему фотографии, сделанные в его прошлый приезд – сорок два года назад, где он совсем ещё мальчишка. Сколько было эмоций!

Я снимал всех знаменитых людей, приезжавших в наш театр. У меня висят три фотографии выдающегося английского актёра Пола Скофилда с его автографами, сделанные мною, когда он гастролировал у нас «Королем Лиром» (1964 год) и «Макбетом» (1968 год). Жан Вилар, Джон Артур Гилгуд… К моему 75-летию со дня рождения и 50-летию с начала работы в Художественном театре Олег Павлович Табаков решил издать книгу моих фотографий и мне было безумно жаль, что у меня десять тысяч фотографий известных людей, а я не могу поместить их в эту книгу, потому что она посвящена нашему театру, а не все они имели к нему отношение. Но я нашёл выход. Казалось бы – американский писатель Джон Стейнбек. А он во МХАТе – за спиной у него портрет Тарасовой! С какой стати в этой книге фотография Мастрояни? А он стоит у афиши с надписью: «Станиславский». И Святослав Рихтер играет концерт на фоне мхатовской «чайки». Тогда я снимал не задумываясь, но сейчас мне это вот так пригодилось. Молодёжь «Современника» поздравляет стариков МХАТа… Пятидесятилетний Игорь Моисеев… Андрей Миронов… Ляля Чёрная, футболисты Игорь Нетто и Андрей Старостин на юбилее Михаила Яншина… Георгий Товстоногов на юбилее Марии Осиповны Кнебель… Слава Зайцев гримирует Бабанову… Бондарчук, Герасимов… Александров, Любовь Орлова, Микоян с внучкой и Лев Кассиль – все в нашем зале… Я умел вылавливать их в театре. Я знал, например, что сегодня в литчасть придёт Павел Марков и приведёт авторов, а завтра обещал зайти Арбузов или должен заехать Вампилов...

Фотография Кедрова на репетиции… Сейчас на репетициях никто не снимает, разве что в рекламных целях. И напрасно. Я, разумеется, с разрешения режиссёров, всегда проникал в святая святых – на читки и репетиции. Фотоаппарат был моим пропуском. Я помню, из Грузии приезжал к нам режиссер Алексидзе – совершенно сумасшедший, одержимый человек. На репетициях он сам играл за всех. А Леонид Варпаховский приходил на спектакль с секундомером – он дома над пьесой выверял спектакль с точностью до секунды, его интересовало действо в целом, он практически не разбирал актёрские работы, только ставил задачи и вперёд: «Вы актёры! Играйте!». Правда, и актёров он выбирал себе таких, которые были способны на подобное. Ведь есть актёры, которым надо объяснять и подсказывать, а есть такие, которые не любят слушать, сами для себя решают – что и как. Варпаховский выбирал последних. А вот Олег Ефремов разбирал роли досконально. Я сидел на репетициях «Чайки», слушал его скрупулезные, детальные объяснения и у меня складывалось впечатление, что всё настолько просто и понятно, что я могу выйти на сцену и всё сыграть. Но Ефремов спускался в зал, на сцену выходил актёр и делал всё по-другому. Не так.

И именно это и нужно снимать – самое важное и интересное: общение, споры, показ макета… Всё это должно быть зафиксировано, нужно снимать отовсюду – с колосников, с рампы, из кулис, из зала. Да, конечно, обязательно должны быть рекламные фотографии – красиво, динамично, заманчиво, но реклама не главное. Главное – запечатление живого спектакля. Снимать нужно так, чтобы люди, не видевшие спектакль, смогли бы через 10-20 лет понять по фотографиям, что это было такое, о чём это было.

Сейчас снимают только сцену и то – только ударные моменты, а надо снимать всё. И не один раз. Я приходил на прогоны, потом ещё – через 10-20 спектаклей после премьеры, потому что это совершенно разные действа. Критика приходит на прогоны и премьеру – на самые сырые спектакли, которые потом наберут силу и очень изменятся, уйдет зажатость, всё разыграется и распрямится. Но в архивах останутся критические статьи о ещё неготовом продукте.

Сейчас я хожу по театру без фотоаппарата… Но на спектакли без него по-прежнему не являюсь. Это нонсенс. Все полвека моей работы здесь у меня есть своё законное место в зале – приставной стул в середине первого ряда. Если спектакль хороший, я ничего не помню и не знаю – смотрю его через объектив, снимаю, как сумасшедший. Если спектакль скучный, то иногда поднимаю фотоаппарат с мыслью: наверное, надо щёлкнуть… Смотреть спектакль без фотоаппарата мне не интересно. А вдруг будет хороший кадр? Вот был у нас спектакль «Соло для часов с боем», который начинал ставить Анатолий Васильев, а заканчивал Олег Ефремов – последний спектакль Ольги Андровской, она на нём умирала, и стариков – Грибова, Станицына, Яншина, Прудкина… Это был потрясающий спектакль и сыграли его сотни раз. Я снимал его репетиции, премьеру, всю его жизнь – от и до…

Нужно схватить эти моменты – внутреннюю жизнь театра и спектакль. И не важно как. Потому что здесь всё безумно интересно.

Всё меняется, но интерес не иссякает. Другое дело, что меньше стало друзей, они уходят – в силу возраста и других причин. А молодые ребята спешат, они живут на бегу – у них телевидение, киносъемки… У них нет времени общаться так, как удавалось в своё время нам. И в этом отношении мне очень жаль их…

Художественный театр – мой родной дом. Я могу как угодно ругать его, но если кто-то попробует сделать то же – я этого не позволю. Это мой дом, моя любовь – какая бы она ни была. Это сродни любви к собственному ребенку – я могу жаловаться на его неряшливость, невоспитанность и плохие отметки, но это моя родная кровь и я никому не дам его в обиду. Это любовь, и страсть, и ревность… Хотя ревность я испытываю только к фотографам. Ко всем, кроме Олега Черноуса, который является сейчас штатным фотографом МХТ. Он замечательный парень и хороший фотограф. Ему не свойственна подлость, он любит театр, любит жизнь и именно поэтому я готов помогать ему и чем-то делиться… К остальным – ревность. Сейчас время конкуренции, а в нашей профессии её быть не должно. Мешает мысль, что кто-то сделает лучший кадр. Поэтому в какой-то момент я ушёл из театра в Музей МХАТ. Сам. Потому что, если бы меня ушли, я бы умер. Ушёл. Но при этом и остался. Потому что уйти отсюда невозможно.

Оригинал статьи