«Коля Красоткин» возвращает память о детстве
Катерина Ядыкина, Musecube,
На Малой сцене МХТ имени А.П. Чехова — премьера. Режиссёр Максим Меламедов поставил спектакль «Коля Красоткин» по мотивам книги «Мальчики» из романа Достоевского «Братья Карамазовы». Жанр определён как «ода детству».
Режиссёр признался, что работал с оглядкой на легендарных «Мальчиков» Сергея Женовача, который открывал этим спектаклем «Студию театрального искусства» в 2005 году. Тогда его играли выпускники, сами почти дети.
Нынешний «Коля Красоткин» — собственное высказывание, в основе которого взрослая попытка вспомнить, каково это: бегать по сугробам, придумывать шалости, дружить «против» кого-то, вершить свои большие детские суды.
Детям вечно досаден
Их возраст и быт —
И дрались мы до ссадин,
До смертных обид,
Но одежды латали
Нам матери в срок…
И латали, и кормили, и лечили, и ругали, плакали. Звали бесконечно обедать и спать, отвлекая от важного. Чистили снегом ковёр. А потом на снегу оставались контуры разной степени серости.
Художник Юлиана Лайкова превратила Малую сцену в заснеженный двор с крестообразными телеграфными столбами. Вот тут символизм слишком уж в лоб, особенно когда каждая мать несёт свой маленький столб-крест.
Монохромные костюмы с гипертрофированными деталями подчёркивают особенности ролей.
Дети — это шортики, да, шортики, да, зимой. И «те самые» серые колготки «лапшой». Для пущей театральности и детскости одежды почти клоунские — у кого кивер, у кого треуголка, лётный шлем, позументы, погоны, грубой вязки шарфы, — все они монохромны, но весьма экстравагантного кроя и рисунка. Милая деталь — на кивере Красоткина значок в виде летящей чайки.
А мамы своими образами отсылают нас к классическим мамам, но не XIX века, а XX. Узнаётся послевоенная мама, мама 70-х в обязательной лохматой шапке.
Семейство Хохлаковых и Алёша Карамазов одеты более исторично. Ах, какая красивая пара: Алёша (Александр Поршин) и Лиза (Анна Затеева). Как красива эта их наивная, чистая, как снег, влюблённость.
Главный герой — Коля Красоткин (Денис Парамонов). Ему почти четырнадцать лет. Он умён, заносчив до безрассудства, принципиален до жестокости, для него показать слабость страшнее смерти — и своей, и чужой.
Собственно, классический подросток. Проверяет взрослых и жизнь на прочность. Но к финалу взрослеет. Понимает, что иногда прощение и «телячьи нежности» важнее позы.
Единственные, кстати, цветные детали спектакля — красный пластиковый конь (не педальный, но на колёсиках) и леденцы на палочке.
В целом же спектакль строится не на сюжете, а на состоянии, таком щемящем.
Там, где — боже мой,
Будет мама молодая
И отец живой.
Кого-то в это состояние вводит печка и пенка вишнёвого варенья, кого-то — спина отца, что дымит пятнадцатой сигаретой над диссертацией. И нищета, и одиночество, и страх подёргиваются пеплом/снегом памяти. А щемящее — оно остаётся. Вспоминается ещё анимация Норштейна, «Сказка сказок». Похожее ощущение зыбкости памяти.
Сходите за этим ощущением. Правда, достав того ребёнка из себя, не придётся ли перед ним оправдываться — почему не стал таким, как обещал ему/себе?