«Он сотрясал душу зрителя». Борис Добронравов и его судьба

16 апреля – 130 лет со дня рождения народного артиста СССР Бориса Георгиевича Добронравова (1896 – 1949).

Его портрет стоял в свое время во мхатовском кабинете Олега Николаевича Ефремова, на столе. Для поколения Ефремова Добронравов был кумиром. Олег Николаевич называл его идеалом актера, признавался, что роли Добронравова – среди самых сильных театральных потрясений его жизни: «Добронравов как бы вынимал зрителя из его покойного театрального кресла, сотрясал его душу, до жути, до мурашек по спине, до забвения».

А вот что писал о Добронравове легендарный завлит Художественного театра, критик Павел Марков:

«С момента первого появления на сцене Борис Георгиевич Добронравов властно побеждал зрителя личным обаянием и открытым и сильным темпераментом. Его обаяние, исходившее от чуть глуховатого голоса, от своеобразных, на первый взгляд немного грубоватых, размашистых движений и резких манер, от выразительных, ясных глаз, было очень велико, его актерская индивидуальность примечательна, а мужественность всего его актерского облика подкупала и привлекала… Чем больше зритель смотрел на Добронравова, тем сильнее возрастало в нем желание продлить встречу с этим незаурядным и оригинальным человеком». Борис Добронравов родился в Замоскворечье, в многодетной семье священника. Когда ему было 6 лет, отец умер и заботу о пятерых детях взял на себя брат матери, служивший присяжным поверенным. Дядя определил Бориса и его старшего брата Сергея в духовное училище при Донском монастыре, а затем в Московскую духовную семинарию. Семинарию Борис окончил в 1913 году и на всю жизнь остался благодарен образованию, которое получил в ее стенах. Семинаристы изучали философию и логику, латынь и древнегреческий, психологию и литературу. Что же касается точных наук, то они в этом учебном заведении хромали, и Борису, который интересовался не только литературой, но и математикой и физикой, пришлось самому подтягивать эти дисциплины до нужного уровня, чтобы сдать экзамены на заветный физико-математический факультет Московского университета. Экзамены он сдал. О театре тогда не было и речи.

Драматический театр в его жизни возник благодаря… девушке. Как и многие его современники, Добронравов был без ума от гения Федора Шаляпина. В то время у Большого театра выстраивались длинные очереди в билетную кассу. Зрители стояли ночами. Борис был завсегдатаем этих очередей, стараясь ухватить билет на спектакль не только себе, но и своей старшей сестре, большой поклоннице оперы. Вот в такой очереди он и познакомился с очаровательной барышней (девушку оттеснили, и Борис галантно предложил ей занять место перед ним). Молодая особа рассказала, что обожает Художественный театр и собирается осенью держать туда экзамен, хочет стать актрисой. Бориса так заинтересовал ее рассказ (да и девушка наверняка понравилась), что он решил посмотреть – что же это за Художественный театр такой? За следующую неделю они вместе пересмотрели весь доступный репертуар МХТ. Добронравов был потрясен! Особенно ему понравился Иван Москвин в роли Пазухина в спектакле «Смерть Пазухина» и «Горе от ума» с Качаловым – Чацким и Станиславским – Фамусовым. Он тоже решил держать экзамен в МХТ. Шел сезон 1914/1915, ему было 18 лет.

Осенью на вступительных испытаниях в МХТ при совершенно безумном конкурсе (700-800 человек на место!) девушка провалилась. А Добронравова приняли. Он стал кандидатом в сотрудники. Тщетно Василий Васильевич Лужский уговаривал юношу не бросать университет: Борис уже ощутил, в чем его призвание.

Сотрудники обязаны были ходить на все репетиции и спектакли. Кроме того, Константин Станиславский и Леопольд Сулержицкий читали им лекции о «системе», занимались этюдами. Играли сотрудники и в спектаклях Первой студии, а Борис также и в постановках Второй студии.

Он мечтал о ролях больших, мощных, в которых можно было бы выразить сильные чувства: радость, гнев, ненависть, страсть. Но в первые годы службы в театре выходил в эпизодах, где требовалась яркая характерность. Правда, в 1923 году, во время гастролей МХАТа в Европе и Америке, его ввели в «Вишневый сад» на роль Пети Трофимова (позже, в 1930-е, он сыграет в этом спектакле и Лопахина).

Во время тех заграничных гастролей Добронравов стал для театра настоящей палочкой-выручалочкой. Секретарь дирекции Ольга Бокшанская писала из Нью-Йорка своему шефу Вл. И. Немировичу-Данченко, что Борису Георгиевичу даже устроили нечто вроде «юбилея», так как он единственный из всех оказался занят во всех спектаклях и концертах этого турне:

«Он не играл всего в двух спектаклях за все время со дня выезда из Москвы, и то из них – один раз потому, что, по назначению режиссера, должен был смотреть Подгорного в Трофимове, чтоб запомнить мизансцены, т.к. репетицию ему дать не было возможности. Второй же раз он пропустил здесь в Нью-Йорке потому, что у него сразу вскочила температура и боялись, что он схватил испанку. Но на следующий же день он встал и пришел на спектакль». Сам Добронравов считал своей первой ролью «больших чувств» Ваську Пепла в «На дне» (1924). Готовился он к этому вводу в старый спектакль основательно: «Я специально ходил наблюдать воров и жуликов на их сборном пункте. Более того, чтобы иметь возможность присмотреться к ним поближе, я завязал с ними знакомство, играл с ними в карты (причем однажды они здорово меня “нагрели”). Все это дало мне возможность хорошо изучить их поведение, повадки, манеры, выражение лица, глаз. Много подмеченных черт и черточек я использовал для образа Пепла. Например, меня поразила походка одного из воров, очень характерная: он ходил в один след, как ходят кошки. Я подумал, что это будет выглядеть интересно со сцены, и взял эту походку для Васьки Пепла». В 1926 году во МХАТе вышли «Дни Турбиных» Михаила Булгакова, где Борис Добронравов сыграл одного из самых харизматичных персонажей пьесы – штабс-капитана Мышлаевского, наделив своего героя «нотой безнадежного, веселого отчаяния» (выражение Анатолия Смелянского).

Каждый свой спектакль он играл будто на пределе. В жизни неторопливый, на сцене Добронравов становился стремительным, энергичным, в нем чувствовалась мощная затаенная сила, как в сжатой пружине. И еще он по-настоящему общался с партнерами. Это подлинное присутствие создавало в спектакле особое энергетическое поле: даже когда Добронравов ничего не говорил – взгляд его персонажа, казалось, «пронзал» собеседника, заставлял зрителя проникать в суть эпизода, ждать, что же будет дальше. Олег Ефремов однажды, еще учась в Школе-студии МХАТ, решился спросить у Бориса Георгиевича, как добиться на сцене такого взгляда. Тот ответил: «А я двигаюсь на партнера долями миллиметров». Ефремов это запомнил.

Сила убеждения Добронравова на сцене была такова, что вводила в заблуждение даже партнеров, и они, случалось, начинали путать жизнь и театр. Замечательная травести Евгения Морес в «Страхе» по пьесе Александра Афиногенова играла Наташу, дочь героя Добронравова – Цехового. Сначала у отца и дочери были хорошие отношения, но по ходу действия они портились. Цеховой кричал про Наташу: «Она вся в мать – не в меня!» В этот момент, вспоминала Морес, Добронравов смотрел на нее на сцене с такой подлинной лютой ненавистью, что у актрисы от обиды на глазах выступали слезы. И после спектакля Морес ломала голову: почему же Борис Георгиевич так плохо к ней относится?

В жизни Добронравов стремился чем-то уравновесить пылающий в душе огонь. Он придерживался четкого распорядка дня. Любил шахматы. Был сильным игроком, отлично знал шахматную теорию, не раз участвовал в соревнованиях и занимал в них первые места. Но и во время шахматных партий его бешеный темперамент, случалось, пугал противников. Вообще Добронравов всегда привлекал к себе внимание. Громогласно смеялся. Кто-то из коллег вспоминал, что однажды на концерте Аркадия Райкина Борис Георгиевич так хохотал, что публика в итоге стала смотреть на него, а не на сцену.

Среди самых значительных ролей Добронравова были персонажи пьес А.Н. Островского. Эти герои были ему понятны: он ведь застал старое Замоскворечье, успел увидеть и запомнить этих людей.

«Своими наблюдениями он воспользовался, когда ему пришлось играть наглого Наркиса, приказчика Курослеповых из “Горячего сердца”, а больше всего в роли Тихона Кабанова в “Грозе”, – писал критик Николай Волков – В сценической истории знаменитой драмы Островского это одно из самых лучших воплощений Тихона. На первый взгляд какое же это нелепое, безвольное, дряблое существо, с какой-то кособокой походкой и бессмысленным взглядом, но под этой корявой, жалкой оболочкой Добронравов вдруг открывал способность Тихона моментами необыкновенно тонко воспринимать Катерину, как чудесную русскую женщину, затравленную и загубленную окружающим ее "темным царством". Может быть, Тихон, как он написан у Островского, не сознавал до конца источника своей жалости к Катерине и своего подавленного протеста. Добронравов же больше всего стремился обнаружить тоненький золотой луч и в натуре Тихона. Это было то истинно новое, что внесено Добронравовым в трактовку “Грозы”».

В 1940 году Борис Григорьевич сыграл роль, о которой долго мечтал, – царя Федора Иоанновича. Его Федор, высокий, костистый, был похож на инока с полотен Михаила Нестерова. Играл Добронравов объемно, поражая амплитудой состояний своего героя: Федор сиял кроткой добротой, пылал гневом, впадал в смятение, в бешенство, в мучительную тоску. Зал, затаив дыхание, следил за сложной и глубокой актерской партитурой.

Большим событием для послевоенного МХАТа стал спектакль Михаила Кедрова «Дядя Ваня», вышедший в 1947 году. Добронравов играл в нем Войницкого. «Его Войницкий восхищал красотою редкостной натуры и в то же время казался братски близким. Заставлял плакать от сострадания, когда перехватишь его светлый затравленный взгляд, когда увидишь, как он оглушенно стоит со своими розами, когда услышишь, как он кричит: “Я не жил, не жил!”» – писала историк театра Инна Соловьева.

Борис Георгиевич успел сыграть Войницкого всего лишь десять раз. В марте 1947 года состояние его здоровья резко ухудшилось. Тяжелый сердечный приступ застал артиста на улице, когда он с дочерью Леной возвращался из Кинотеатра повторного фильма. Тогда Добронравов надолго попал в больницу. Вернувшись из нее, старался беречься, но куда там!

Умер Борис Георгиевич 27 октября 1949 года: его сердце разорвалось прямо во время спектакля. В этот день МХАТ отмечал свой 51-й день рождения и по традиции вечером шел «Царь Федор Иоаннович». Приведем запись из дневника Олега Борисова 1985 года: будучи студентом Школы-студии МХАТ он видел тот самый спектакль:

«В октябре 1949 года в нижнем фойе собиралась вся труппа — отмечали 51-ю годовщину театра. Мы знали, что там присутствует Книппер-Чехова. Через два года она подпишет мне диплом... А в тот день вечером шел "Царь Федор". Мы, как всегда, смотрели сверху. Свободных мест не было, нам разрешалось сидеть на ступеньках. В конце шестой картины, после слов: "Пусть ведают, что значит/Нас разлучить! Пусть посидят в тюрьме!" — на сцене — мы это чувствовали! — какая-то заминка. Что-то случилось... Побежали вниз, но уже по пути увидели помощника режиссера, зовущего доктора. Тело Добронравова — бездыханное — перенесли в аванложу и положили на тот же диван, на котором умер Хмелев — умер в костюме Ивана Грозного. Добронравов не доиграл одну лишь сцену — финальную, "У Архангельского собора", когда там должна начаться панихида по его отцу, Ивану Грозному!
Говорят, высшее счастье для артиста — умереть на сцене. Для верующего — в один из святых дней. Мало кто удостаивается такой чести.
Та, последняя картина, которую сыграл Добронравов, называлась "Святой"». Оригинал статьи