Сергей Волков: «Театру можно посвятить жизнь»

Звезда МХТ им. А. П. Чехова об актерской профессии, специфике театральной режиссуры и сотворчестве с Константином Хабенским

Уже два года Волков служит в МХТ им. А. П. Чехова, куда его пригласил худрук этого театра Константин Хабенский. На этой площадке артист уже успел себя зарекомендовать – на его счету пять спектаклей-блокбастеров, в том числе прогремевшие в этом сезоне «Кабала святош» Юрия Квятковского и «Идиоты». Причем в спектакле по мотивам романа Федора Достоевского Волков не только сыграл, но и выступил в качестве его постановщика. Нервный, тонкий и точный артист превратил историю князя Мышкина в гимн отчаянным мукам и сердечной боли.

В интервью «Ведомостям» Сергей Волков рассказывает о театре как психотерапии и точке роста, важности ощущения непостижимости «космоса», в котором мы живем, а также рассуждает о том, что такое идеальные отношения с учителем.

«Они научили меня контактировать с миром»

– Спектакль Юрия Квятковского «Кабала святош», в котором вы играете, – абсолютный рекордсмен сезона (самые высокие цены на билеты, при этом купить их невозможно, хорошая критика и проч.). Как вы думаете, почему он попал в сегодняшнего зрителя?

– Думаю, в этом ажиотаже первичен кастинг. Константин Юрьевич Хабенский, Николай Максимович Цискаридзе, Иван Волков, Александра Ребенок – очень интересные личности собрались вместе. За каждым из них интересно наблюдать на сцене по отдельности, а здесь они еще и взаимодействуют друг с другом.

– Это было причиной того, что вы согласились принять участие в этой работе?

– Я впервые в жизни партнерствовал с Константином Юрьевичем, для меня это было главным поводом согласиться. Интересно было увидеть, как он работает «изнутри». И я могу сказать, что открыл для себя колоссального партнера. Он несет в себе тему отдельного героя и всего спектакля, не сбиваясь, «ловит» тебя, и вы контактируете на сцене, что называется, по-живому. Это какой-то удивительный процесс борьбы и сотворчества. Кроме того, у нас с Константином Юрьевичем пересекаются театральные школы, понимание театрального языка. Такое партнерство со старшим товарищем особенно ценно.

– А если говорить про режиссерский язык Юрия Квятковского – это ведь постмодернистский театр, такая причудливая смесь всего со всем, в том числе Булгакова и «отсебятины». Вам близок такой театр, если да, то в чем главный интерес?

– Интерес был в том, как Юра сможет это провернуть. Как сможет собрать все, что они придумали вместе с драматургом, и во что у них получится это склеить. Юра очень сильно рисковал, но этот риск себя оправдал. Одна только возможность созерцать Николая Цискаридзе на сцене чего стоит. Это его, если не ошибаюсь, первая драматическая роль в театре, при этом такое трепетное отношение к сцене, к процессу, к участникам. Я очень рад, что у меня есть такая возможность – наблюдать, как он работает. Мне это близко.

– У вас в «Кабале» роль актера-любовника Захария Муаррона. И мощный монолог, который сам по себе стоит целого действия. Расскажите, пожалуйста, как он придумывался, репетировался, большая ли в нем импровизационная часть?

– Нет, импровизационного момента там нет, у Юры очень жесткая структура спектакля. И потому очень узкий «коридор» для экспериментов. Мой монолог сочинялся во время репетиции. Мы думали, что это должен быть человек-подпольщик, театральный червь, который живет в клавесине всю жизнь и слушает театральные реплики. Он думает ими, не знает ничего больше, не видел мир. Такой вот чистый человек театра. Он захватывает пространство вокруг себя, поглощает его и людей, оказавшихся рядом. Это похоже на попытку поглотить учителя, чтобы вырасти. Близкая мне тема о фигуре учителя, о борьбе с ней, слиянии с ней и об обидах и прощении.

– «Жил-был дом» – спектакль совсем другой природы. Первое, что приходит в голову, что роль в нем вам не по росту. Слишком простая, слишком маленькая. Вы играете обманутого мужа в одной из сюжетных линий этой нарочитой мелодрамы...

– Этот спектакль мне дорог по другим причинам. На нем я по-настоящему познакомился с труппой Художественного театра. В «Доме» занято гигантское количество артистов разных поколений, и со всеми мы прошли общий интересный путь. До этого мои мхатовские спектакли были локальными, камерными. Здесь же появилась возможность понять, как и чем дышит этот театр, о чем он «думает». Я на сцене нахожусь всего 15 минут, и потому самое главное для меня происходит за кулисами. Там я от показа к показу наблюдаю труппу ищущих людей. Им всем, как и мне, важно, чтобы театр был про разные проявления природы человека. И в этой форме спектакля для широкого круга зрителей это получается. Недавно мы играли его в канун Нового года, закончили в 9 вечера. Мне было очень радостно смотреть на зрителей во время поклонов, я видел, что для них это стало важной частью праздника.

– Спектакли Хабенского, Бондарь, Квятковского и Писарева (Волков сыграл роль Тартюфа в одноименном спектакле Театра наций. – «Ведомости») – о человеке. Но решены они все по-разному, в разной режиссерской эстетике. Как вы находите общий язык с разными режиссерами? Что приходилось в себе ломать или, напротив, открывать в работе с каждым из них?

– В каждом новом знакомстве происходит двустороннее движение компромиссов. Потому что твой мир не такой, как у человека, с которым ты начинаешь работать. Это процесс узнавания людей, их точек боли и содержания, познания близкой им театральной формы. Мне интересно, что получится, если я буду пробовать именно так, как мне предлагают. В большинстве случаев за этим кроется новое для меня содержание, другие нейронные связи. Например, Лиза Бондарь открыла для меня понимание очень жесткой формы. Я привык, что мое тело ведет себя достаточно импровизационно внутри спектакля. А здесь у меня строгие рамки – и темпоритмические, и пространственные. Кроме того, Лиза открыла для меня радость работы с голосом, с разными тесситурами. Вообще, ее понимание театра как музыкальной структуры, как партитуры, ново для меня. Конечно, я видел такое, например, у Роберта Уилсона, но в работе никогда не сталкивался.

Евгений Александрович Писарев научил меня пониманию важности доступного театра. Как сделать театр понятным не узкой прослойке, а большинству. Вот чтобы буквально каждый мог считывать твой язык со сцены. По сути, он вписал мое достаточно узкое существование в театре во что-то более массовое. Это прекрасный навык и путь, который потом продолжился и с Константином Юрьевичем, и с Юрой Квятковским. Они ввели меня в мир, где со мной контактируют не одни только театральные, очень насмотренные и такие же «отлетевшие» товарищи, как я. По сути, они научили меня контактировать с миром. Выныривать из своего подполья и общаться с людьми через творчество. Сегодня я могу работать с большим количеством и для гораздо большего количества людей. В данный момент я часть этого социума, не затворник и не подвальный человек.

«Я сейчас там, где мне нужно быть»

– До МХТ вы служили в Театре им.  Евгения Вахтангова. Это тоже очень большой театр.

 – В Театре Вахтангова я выпускал спектакли в основном с Юрием Николаевичем Бутусовым. После его ухода я понял, что тот спектр возможностей, который есть в Вахтанговском театре, мне не подходит. И я ему не подхожу, а сидеть без работы глупо и грустно. Возник ряд предложений в Художественном театре («Дама с собачкой», «Голод». – «Ведомости») и в Театре наций («Мой брат умер», «Отцы и дети». – «Ведомости»). Какое-то время я совмещал. После двух спектаклей в качестве приглашенного артиста Константин Юрьевич предложил мне перейти в труппу. Видимо, таким образом я сдал ему два зачета. (Улыбается.) Сначала его предложение меня испугало больше, чем обрадовало. Нужно было от чего-то отказаться, с кем-то разорвать отношения, пойти дальше. Но это оказалось верным решением. Я нашел много прекрасных людей. Хотя, понятно, что-то и кого-то я упустил.

– В труппе МХТ вы с 2024 г. За это время стал ли этот театр вашим домом? Есть что-то, что вам импонирует в нем?

– Да, как это ни странно, я ощущаю его как театр-дом. Я думал, это ощущение погибло для меня с уходом из Театра Ленсовета. Но здесь я наблюдаю, как театр живет в буфете, или на банкетах, или за кулисами, в курилках, на улице, во дворе. В этом есть какая-то радость от простого нахождения рядом друг с другом. Думаю, это зависит от тональности, которую задает художественный руководитель. А может быть, это то, что несет в себе сама труппа сквозь десятилетия. Непринужденность. Вот такое слово возникло.

– Как вы думаете, театр вас принял?

– Я к этому не стремлюсь. Мне всегда была ближе обособленность. Везде. И в этом моем качестве меня здесь, я думаю, приняли. Не так давно, на праздновании Старого Нового года, мне торжественно вручили «Чаечку», шутливую внутреннюю премию МХТ. Я подумал, что, вероятно, этот нежный и веселый жест является хорошим сигналом, что я сейчас там, где мне нужно быть.

– В 2025 г. у вас состоялся режиссерский дебют в МХТ им. А. П. Чехова. Спектакль «Идиоты», в основе которого культовый роман Достоевского. Когда возникла мысль об этой постановке, что стало первопричиной желания поставить этот спектакль?

– Идея возникла из тоски по этому материалу: мы начинали делать эту работу в Вахтанговском театре, но она не была закончена. И я понимал, во-первых, что ее просто надо сделать. А во-вторых, сделать так, как я понимаю и ощущаю этот текст. Для этого нужно было делать эту постановку самому. Я пришел с предложением к Константину Юрьевичу, и он согласился. Как я понял, раньше в МХТ самостоятельные работы были не очень приняты, худрук дал нам такую возможность. Мы с ребятами собрали эту историю за два месяца.

– По какому принципу вы выбирали актеров?

– С Аней Чиповской мы познакомились на «Тартюфе». С Полиной Романовой играем вместе в МХТ. С Даней Стекловым не работали до этого момента никогда. С моей стороны это было просто предложение попробовать поискать что-то для себя в той инсценировке, которую я сочинил. Побыть вместе, попридумывать что-то. Задачей было хотя бы один раз сыграть это для самих себя. Конечно, я надеялся, даже мечтал, что «Идиоты» войдут в репертуар, но ни о каких гарантиях речи не шло. Мы могли пролететь мимо. Константин Юрьевич принял нашу работу без единого замечания. И это, конечно, невероятное чудо. Как и то, что мне выделили деньги на все – на спектакль, на декорации, на выпуск. Подарили прекрасного художника Машу Мелешко.

– Много ли было позаимствовано из того вахтанговского варианта?

– В спектакль МХТ вошли два моих монолога, с которыми я не хотел расставаться. Я сочинил их еще тогда, в начале тех репетиций, и они напрямую отражают мое понимание этого романа. Все остальное я делал по-другому – пересочинял, переписывал. В этом у нас была договоренность с Юрием Николаевичем Бутусовым, автором той несостоявшейся постановки. Важно и то, что в этом спектакле заняты совсем другие люди, у них внутри другие темы, другие травмы, другое понимание театра. Мне было важно услышать их, сделать так, чтобы этот текст отражал именно их. Поэтому это совсем другая история. Естественно, в ней есть «приветы» вахтанговской команде, но не больше.

– Вы говорите про монологи, с которыми не захотели расстаться. Достоевский, очевидно, один из важных для вас авторов. Что в нем вам интересно?

– В Достоевском много голосов, которые отражают разные части психики. В какой-то определенный период времени ты понимаешь больше одного из его персонажей, в какой-то момент – другого. И ты это копишь. И разные части тебя постоянно контактируют с разными темами в его текстах, нет какой-то одной главной. Когда читаешь его в 20 лет, ты себя ассоциируешь с бунтующим Раскольниковым, с таинственным Ставрогиным. Когда взрослеешь, получаешь урон от жизни, наносишь урон сам, ранишься, матереешь или становишься тоньше, тебе открываются другие голоса внутри этих романов. И ты начинаешь понимать ужас их столкновения внутри себя и неизбежность этого столкновения. Надеюсь, этот процесс еще долго не иссякнет.

– Наверное, потому каждый персонаж Достоевского показан вами с самой неожиданной стороны. Почему это важно?

– Приведу пример с Рогожиным, которого играет Даня Стеклов. Как мы искали образ: нашли у костюмеров прекрасный сюртук Максима Матвеева из прошлых спектаклей и вдруг на Дане сюртук сел так, что возник образ человека в футляре. И Рогожин у нас стал более интровертным, чем это принято играть. По сути, это была попытка отстраниться от образа, чтобы физика актера не вела его в классическое произнесение текста, чтобы она давала пространство для другой тональности. Но чтобы выйти в те же темы при этом. Самое важное, чтобы они перестали быть приевшимися и такими «уставшими».

«Это идеальные отношения ученика и учителя»

– А какие задачи вы себе ставили как актеру, будучи режиссером?

– Я жил с этим текстом как с рабочим материалом четыре года, соответственно, к моменту репетиций у меня не было вопроса, про что мой Мышкин. Я просто искал нужный текст, чтобы это «про что» выразить. Каких-то конкретных задач не ставил, просто внес в эту работу ту энергию, которая копилась годами.

– Вам-режиссеру мешаете вы-актер? Как вы это раздвоение ощущаете?

– Я понимаю, что нужно актерам на сцене, именно потому, что я сам артист. Как режиссер я пытаюсь сделать так, чтобы всем было понятно, о чем мы играем и куда хотим прийти. Важно, чтобы внутри оговоренных мною рамок артисты могли создавать свое пространство. Потому что я хочу, чтобы театр был актеру необходим, чтобы он был его зоной ответственности, его содержанием в каком-то длительном периоде жизни. Чтобы он, имея свою семью, съемки и т. д. и т. п., именно театр ощущал чем-то определяющим его личность. Чтобы театр был артисту и поддержкой, и точкой анализа себя.

– Как психотерапия?

– Думаю, что это схожие процессы, просто у тебя в виде наблюдателя не психолог, а молчаливый зритель. Это он тебе дает пространство, чтобы максимально честно попытаться что-то понять о себе. Если получается это сделать, то получается и спектакль. В моей жизни таким был «Пер Гюнт» в Вахтанговском театре. И в «Идиотах» мне хотелось сделать что-то похожее или даже равное. Судя по нашим обсуждениям с артистами после премьеры, как будто бы мы в эту сторону шагнули.

– Вы будете продолжать ставить спектакли?

– Планирую. Но конкретные названия пока называть не могу. Как и актерские планы. Скажу только, что они есть.

– Какими качествами, по-вашему, должен обладать режиссер?

– Уметь ощущать, даже предощущать целое. Давать вектор для поиска и вкусовые рамки. Для меня таким режиссером был Юрий Бутусов. Он сформировал во мне жажду яростного и неутомимого поиска в театре. Поиска того, как сформулировать отчаяние от непонимания этой жизни и вместе с тем – восхищение ее красотой. Оставить островки любви внутри. Он привил мне чувство меры, дал возможность получить огромный опыт. У нас с ним были длительные и сложные отношения, мы прошли все фазы, которые только можно пройти, – знакомство, ученичество, сотворчество, совместная борьба, совместный переезд, поиск нового пространства, обретение этого пространства в Вахтанговском театре и в ГИТИСе, совместное выращивание нового поколения. Потом – попытка дистанцироваться и понять себя без него. И в конце – возвращение к нему. Мне кажется, это идеальные отношения ученика и учителя.

– Что изменилось сейчас?

– У меня всегда был человек «над» – тот, кто скажет, что правильно, а что нет. Счастливое ощущение детства и вечного обучения рядом с ним. Когда ты мог делать все, что ты хочешь, не боясь. Я и тоскую, и радуюсь, что этого больше не будет. Теперь я сам тот, кто отвечает за все, что получается или не получается.

– Сейчас для вас что означает быть артистом и режиссером?

– Для меня в основе и той и другой профессии лежит тоска по чему-то непознаваемому. Мы ведь на самом деле не знаем, как устроен этот мир. Нам говорят, как его надо понимать, дают ясные ответы и формулы. Театр же – это попытка выйти в детское ощущение жизни как темного сказочного леса. На самом деле так и есть – все настолько неописуемо и непредсказуемо. Театр как бы выводит тебя из твоей жизни, где ты должен иметь какой-то план действий и понимание, как жить эту жизнь. Выводит, в лучших своих проявлениях, в действительное ощущение непостижимости космоса, в котором мы живем.

– Театр может что-то воспитать в артисте, в зрителе? Если да, то что он воспитал в вас?

– Театр сформировал меня как личность. Я познаю мир через него. А вообще актеру, как и зрителю, театр может дать дисциплину и пространство для поиска ответов на вечные вопросы. Точку колоссального роста. Друзей, соратников. Очень много. Театру можно посвятить жизнь.

Оригинал статьи