«Школа для дураков»: побеждая время

В МХТ им. А. П. Чехова выпустили спектакль по главному роману Саши Соколова

В Московском художественном театре им. А. П. Чехова состоялась последняя премьера уходящего 2025 года – спектакль «Школа для дураков» режиссера Дениса Азарова. В его основу лег роман Саши Соколова, после которого русская проза стала развиваться в русле постмодернистской традиции (наряду с поэмой Венедикта Ерофеева «Москва – Петушки» «Школа для дураков» – текст-икона русского постмодерна). Написанный от лица мальчика с раздвоением личности, роман лишен структуры и внятного нарратива. Это роман запутанных ассоциаций и гиперчувствования окружающего мира. Спектакль Азарова – убедительная попытка к нему приблизиться.

Денис Азаров – режиссер, всегда избегавший иллюстративного подхода, не боящийся сложных текстов (он ставил «Конармию» Бабеля, «Елку у Ивановых» Введенского, «Стоиков» Данилова и др.), привыкший искать сценический эквивалент самым трудным языковым метафорам. «Школа», очевидно, манила его давно – столько в спектакле видимой нежности к роману и его героям. Между тем зрителю, с Соколовым незнакомому, будет трудно разобраться, кто есть кто и почему на сцене ничего не происходит.

Главный герой – ученик спецшколы, страдающий (или нет?) от раздвоения личности. Он смотрит на этот мир, не осознавая границ между прошлым, настоящим и будущим (неслучайно река, возле которой он живет, носит название Лета). Нелинейность событий для него привычна, как и то, что живые и мертвые равноправны (он разговаривает с бабушкой у ее могилы и ведет длинные диалоги с умершим учителем). Логически можно предположить, что его переживания связаны с проданной дачей, смертью географа Павла Норвегова, первой любовью, но вряд ли это так уж важно.

В тексте и спектакле ничего не окончательно и не достоверно, перед нами – поток сознания. Герой сам себя не всегда осознает, он думает и чувствует вслух, каждый раз объясняя себе то, что видит. В психотерапии существует понятие диссоциативного расщепления идентичности (когда одна субличность «в сознании», другая молчит – и наоборот). Саша Соколов использует это как художественный прием, чтобы выйти из ограничивающих жанровых, временных и пространственных рамок. Отсюда непредсказуемый и изысканный язык романа, включающий в себя цитаты из советской периодики и библейские аллюзии одновременно (языковые игры и отказ от традиционного повествования – приметы литературы постмодерна).

Азаров обрушивает на зрителя поток впечатлений и ассоциаций главного героя, и они оказываются самодовлеющими, не нуждающимися в конкретном сюжете. Сыграть этот поток – задача со звездочкой, которая оказалась под силу артисту МХТ Артему Быстрову. В детскую непосредственность его героя верится с первой минуты, как и в то, что он напряженно воспринимает окружающую действительность, каждый раз как будто бы «ощупывая» ее заново.

Быстров не играет в ненормальность, его больше интересует нечеловеческая чуткость, с которой его герой вынужден жить, раниться о действительность или, наоборот, восхищенно удивляться ей. Его герою больно и радостно от чего-то, что он сочинил, «намечтал» или вспомнил только что, на наших глазах. Он не замечает чего-то вполне очевидного (вроде нелюбви папы и мамы), но всегда реагирует на удивительное (на «бывшую» бабушку, потому что на слово «мертвая» она может обидеться).

Точность эмоциональной нюансировки и феноменальная степень открытости, с которой Быстров существует в предлагаемых сложносочиненных обстоятельствах, впечатляют по-настоящему. Его партнеры по спектаклю – замечательные артисты мхатовской труппы (Вероника Васант, Дарья Трухина, Кирилл Трубецкой, Алексей Гнилицкий и др.) – образуют крепкий ансамбль, на который легко опереться. Километры текста, которые произносит Быстров, не утомляют. Азаров управляет вниманием зрителя с помощью визуальной драматургии, которая в этом спектакле играет очень важную роль. Размытое сознание героя продолжается в зыбкой, неопределенной сценографии, возникающей из ничего. Вместе с художником Алексеем Трегубовым, много работающим и за пределами театра, Азаров сочинил пограничное пространство между жизнью и смертью, между любовью и забвением. Как в романе Соколова, здесь одна вещь может легко обернуться совершенно другой. Например, по школьной доске может «проехать» мультяшный велосипедист, строгий отец – оказаться невидимкой в смешной хлопковой пижаме, а строгая статуя ангела на могиле бабушки – укоризненно качать головой.

Малая сцена МХТ погружается в космический нездешний свет, не разделяя пространство условных воспоминаний и реальных событий. Все обрывается так же внезапно, как в романе. Страшным анекдотом про плотника, который распял сам себя на кресте. В романе это не очевидно, в спектакле Азарова, напротив, ясно сразу: перед нами школа жизни, дураки в ней абсолютно все. Почему? Потому что не осознаем себя, не вспоминаем счастье, не видим прекрасное, не стараемся его сохранить. Диагноз неутешителен, но, хочется верить, все-таки обратим.

Оригинал статьи